КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • юмор-6
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • тексты-2
  • стихи
  • стихи-2
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Куртин В.А.
  • Шевель И.С.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Лопух Я.И.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Рудик Я.К.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Чепурной С.И.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Якименко Е.М.
  • Руденко А.В.

  • Якименко Ефим Мартынович

    Скачать книгу автора в формате PDF бесплатно можно — тут

    • За патронами
    • Перед первым походом
    • Что вспомнилось
    • Черный атаман — черный всадник
    • На предвыборном собрании
    • Тем, кому належит знать
    • На городи бузына, а у Кыиви дядько
    • Полезная справка
    • Как пишется история
    • Памяти борца
    • Когда появилась самостийность
    • Молчать нельзя
    • То, о чем не все знают
    • Необходимое разъяснение
    • Последняя страница
    • Восстание казаков станицы Старощербиновской
    • Рэва груши рассыпала
    • Тыжнэва
    • Рапорт





    • За патронами

      (Воспоминания)

      Несколько дней спокойно отдыхали мы в станице Егорлыкской, окруженные заботами братьев донцов. Не проходило дня, чтобы в сотню не прибывало несколько человек пополнения. Прибывающие все были казаки ближайших кубанских станиц, все пластуны.

      Конных направляли в кавалерию, если приходили с лошадьми.

      Как-то под вечер прибыло десятка три во главе с подъесаулом Л... Выстроили сотнею. Распределили прибывших по взводам. Взводный портупей-юнкер 3-го взвода был весьма сконфужен, когда в его взвод, на положение рядового, назначили этого лихого подъесаула.

      На душе было хорошо. Пришел праздник и на нашей улице. Мы чувствовали, как из «кадет» превращались в казаков, в казачьи сотни, казачьи полки.

      Командир сотни приказал выложить все патроны, сколько у кого имеется. Каждый мысленно задал себе вопрос: «следует ли вынимать и неприкосновенный запас из «сидора»?

      Мы-то всегда были уверены, что об этих 3-4 обоймах командир сотни не знает.

      Как бы в ответ на наши мысли, слышим:

      — Все патроны выкладывайте — и те, которые храните в вещевых мешках! — приказывает командир сотни.

      Вынули все патроны, ибо знали, что ими нужно поделиться с прибывшими казаками. Не больше, как до три-четыре десятка пришлось на каждого с теми, которые были доставлены из патронной двуколки.

      Это были последние, т. наз. «медведовские» запасы. Все чувствовали, что предстоит поход и серьезный бой. Как только с распределением патронов было кончено, командир сотни приказал взводным осмотреть винтовки, Амуницию, снаряжение. Такое приказание часто отдавалось, но всегда при осмотре все было в порядке, т. к., совершая месяцами поход в исключительно трудной и никакими полевыми уставами не предусмотренной обстановке, каждый все содержал в порядке, хотя ничего особенного у нас и не было... Винтовка всегда была чисто вычищена, опрятность в одежде юнкера соблюдали.

      Все эти приказания и некоторые другие распоряжения убедили нас, что поход состоится не позже завтрашнего утра. Так и оказалось. На другой день, после завтрака, приказано строиться и идти на сборный пункт. Выстроились, пошли. Весь полк в сборе. Начальствующие лица на местах. У всех отдохнувший, бодрый и веселый вид. Даже командир батальона полковник В. И. Крижановский, всегда мрачный и молчаливый, как то повеселел, помолодел.

      Вот и командир полка. Соответствующие команды поданы. Поздоровался. Дружно ответили. Начинает говорить речь.

      Любили мы слушать эти речи перед походом. Нам нравился тот тон и апломб, с которым он говорил, а также и тот юмор, которым всегда была пересыпана его речь. Остался он себе верен и на этот раз.

      Начал с того, что вот, мол, получил уведомление от артиллерийского склада явиться за получением патронов и других боевых припасов. Правда, где находится тот склад, в уведомлении не указано, но все же за получением патронов идти надо, а когда, мол, вернемся, то и тут можно будет спокойнее сидеть...

      Кончил командир полка. Стали расходиться по «коням» (садиться на подводы), вытянулись и то дороге, местами уже пыльной, двинулись.

      Пасха в том году была поздняя, как и теперь, и поход этот за «получением патронов» имел место на пасхальной неделе в конце апреля 1918 года.

      Мы, казаки, сразу же поняли, что путь держим на Кубань, где уже начинают наши братья борьбу с пришельцами. Чувствовали мы, что не как «кадетов» будут там встречать нас, а уже, как своих, казаков. Поздно приехали в станицу Незамаевскую. Расквартировались.

      Навсегда осталось у меня в памяти то радушие и та заботливость, с какой отнесся к нам казак Н., у которого мы стояли. За весь поход, если не считать ст. Медведовской, мы первый раз ощутили на себе столько внимания и забот. Вкусный ужин и крепкий сон вповалку на соломе закончил день.

      Утром замечаем, что в станице совсем не такое настроение, какое приходилось сидеть раньше, проходя станицы. Этого состояния даже нельзя передать. Видно было, что многие собираются с нами. Отрывают из земли винтовки и патроны. Насмешила нас одна казачка. Греемся во дворе на солнышке. Приходит молодая, совсем миловидная казачка.

      Внимательно на нас посмотрела. Установила свой взгляд на тесак портупей-юнкера и золотой темляк и обратилась именно к нему. Она его, вероятно, приняла за большое начальство, т. к. обратилась именно к нему, а не к офицерам, сидевшим тут же...

      От портупей-юнкера она добивались правды: «кадеты» мы или казаки? Он ей ответил, что казаки. Некоторые юнкера назвали даже свои станицы, а были тут и казаки соседних станиц.

      — А зачем это тебе, тетенька? — осведомился портупей-юнкер.

      — Та тут гоню свого пройдысвита (это она так называла мужа), шоб йшов босякив быть, а вин каже: з кадэтамы нэ пиду! Шо воны нам? 3 козакамы пиду...

      Кончилось тем, что она попросила, чтобы с ней пошел кто-либо и «ростовмачив йи продысвитови», что это не кадеты, а казаки...

      С разрешения командира сотни, отправился один казак соседней станицы, только что несколько дней перед тем прибывший в сотню, и один юнкер-казак В. М. Безуглый (казак ст. Старомышастовской, впоследствии тяжело раненный в Ставропольской губернии под селом Дубовка, умер в Екатеринодаре. Смерть последовала не столько от тяжести ранения, сколько от недосмотра, т. к. несколько дней раненным в Екатеринодаре на вокзале пролежал в теплушке без медицинской помощи).

      Через некоторое время они вернулись вместе с «пройдысвитом». Это был бравый казак, с несколько хитрой улыбкой, осторожный, степенный и мало разговорчивый, как и вообще черноморцы. Командир сотни «забалакав» с ним. «Забалакали» казаки и юнкера.

      Это его окончательно убедило, что мы казаки, а не «кадеты». Нас это особенно радовало, т. к. эта кличка «кадеты», приклеенная нам весьма некстати, много вредила нам в деле изгнания красных из казачьих станиц.

      После обеда двинулись дальше и перед вечером достигли хутора X. Там был как бы большой привал, но видно было, что привал этот вызван тактическими соображениями.

      Первые сумерки спускались на землю, когда мы выехали из хутора. Теперь уже всем, знавшим здешнюю местность, была ясно, что идем в сторону станции Сосыки, может быть на самую станцию, а может быть в какой либо соседний пункт. Только потом мы, рядовые бойцы, узнали все подробности операции.

      С хутора выезжали медленно, шагом. Сотня наша идет в арьергарде. Со стороны хутора бегут два человека. Машут, чтобы остановились. Задняя подвода задерживается. Подбегают два рослых казака. Один с берданкой, — другой с дробовиком.

      С радостью потеснились на подводах и приняли их. Неутомимый остряк, покойный юнкер Манжула (ст. Динской), обращаясь к казаку с дробовиком, говорит ему:

      — Э, козаче, у цьому склади куды мы йидэмо получать патроны, на твое ружжо патронив нэ будэ...

      — Та я их, анцихрыстив, силлю, або кукургузою буду стрилять, а порох у мэнэ е, — ответил решительно и серьезно казак.

      — Как это солью да кукурузой? — несколько наивно спрашивает юнкер В. (русский).

      — Э, бачу, шо вы николы ны кралы кавунив на чужому баштани, або грушок у чужому садку, — серьезно, хотя и с улыбкой, ответил казак.

      Так в пустых разговорах и остротах летело время. К полночи все несколько утихли, подремывали на подводах.

      Получено приказание встать с подвод. Встали, расправили затекшие члены. Выстроились. Двинулись по оврагу. Один из прибывших на пополнение казаков объясняет мне, что это как раз межа такого-то и такого-то юрта. Он назвал и станицы, да теперь это вылетело из головы.

      Идем степью. Еще ночь, но приближение рассвета заметно. Тихо и медленно начинаем разворачиваться. Один полк нашей бригады принимает вправо. Осмотрелись и видим, что из нашего толка только один батальон здесь. Вероятно, первый уже прошел вперед, а может — вправо или влево. После выяснилось, что первый батальон был направлен на станцию Сосыка-Ейская. На него была возложена задача перерезать путь отступления большевикам на г. Ейск. Задача полностью выполнена не была. Когда сотня (кажется вторая, ею командовал подъесаул Е.Т. Носак), не выполнив задачи, напоровшись на пулеметы, стала отходить, то даже раненых не смогли вынести, отступая. Их местные железнодорожники добивали ключами... Такая неудача произошла потому, что сам командир сотни, весьма храбрый и отважный человек, идя впереди, одним из первых был ранен, к тому же тяжело, но продолжал руководить бoeм.

      Сотня, неся огромные потери, стала спешно отходить. Остался раненным и командир сотни, которого тоже, как он мне говорил потом, ударили несколько раз по голове большим разводным ключом. Да это подтверждали и шрамы на его голове. Все это происходило еще до рассвета. Стрельба, ружейная и пулеметная, была слышна, когда мы стали разворачиваться в боевой порядок.

      Вот уже и рассвет, вот и утро, весеннее, теплое, солнечное. Перестрелка, завязавшаяся еще до рассвета, постепенно переходит в бой. Продвигаемся вперед. Вот перед нами и станция, и станционные постройки, и поезда, поезда без конца. Бой этот был несколько необычный. Мы вели наступление на узловую станцию, где, считая дымки паровозов, мы определили 6-7 броневиков. Сколько их было на самом деле, не знаю. Необычность была в том, что раньше железной дороги мы всегда избегали, как черт ладану, а тут сами лезем «льву в пасть».

      На станции Сосыка уже вполне определили положение. Артиллерия противника бьет довольно часто, но все по «журавлям». Огонь большевики развили уже сильный, но поражений еще нет, еще это не настоящий бой. Мы, конечно, не стреляем. Стрелять будем после, во время настоящего боя, настоящего дела.

      Предпринимаемые перестроения и приказания говорят за то, что вот сейчас перейдем в настоящее наступление, а пока до этого мы только «шли». Сокращается дистанция между нами и противником. Пули уже ложатся рядом. Быстро, почти бегом, продвигаемся вперед. Противник вынужден менять прицел, делать пристрелку заново. Значит опять выиграна минута, другая. Последние бугорки пройдены.

      Теперь местность открытая, покатая в сторону станции. Противник развивает бешеный огонь. Точно пчелиный рой, жужжат пули. Уже есть раненые. Открываем огонь и мы. Огонь дружный, верный, дисциплинированный. Дальше продвигаемся перебежками. Впереди какие-то две одинокие, скосившиеся на бок, хатенки.

      «Вот бы к ним добраться к ним», — мелькает в голове у каждого. Но мелькает и уверенность, что большевики не выдержат до того момента, когда мы займем; этот «хуторок».

      Дальше передвигаться можно только перебежками. Огонь очень сильный. Шестая сотня — левее нас, ближе к полотну железной дороги, продвигается вперед тоже перебежками.

      Ее узнаем по красным штанам командира сотни, войск, старшины Крижановского. Вот уже близко хуторок. Неожиданно обрывается работа пулемета, обстреливавшего нас.

      Опытное ухо пластуна, лежащего радом со мной, улавливает это, и он говорит: «заказнывся» (перекос). Пользуясь этим, бежим вперед, бежим больше, чем надо. Весь взвод устремился к хуторку. До него еще шагов двести, но он уже нас закрывает. Думается, конечно, что закрывает... Новая очередь пулемета поливает нас. Над головами рвутся два-три снаряда. Падает в трех шагах впереди меня юнкер Е.

      — Дай бинт, — обращается ко мне, — а то своим я перевязал Куприя.

      Бросаю ему бинт и иду со всеми вперед, вперед. Сотня как-то разорвалась, так что два правофланговых взвода оказались несколько впереди. Хуторок заманил. Между двумя правофланговыми и двумя левофланговыми взводами получилась прогалина, впрочем, не представлявшая никакой опасности. Все на виду и все движемся вперед.

      Вот добрались и до хуторка. Заняли соответствующие, удобные места. Открываем огонь. Молодой казак выпалил из дробовика... Взрыв хохота, т. к. дистанция большая и «анцихрыстив» все равно не достать.

      — Нашо стриляеш? — смеясь, спрашивает юнкер Козаченко.

      — Як, нашо? — несколько удивленно, вопросом на вопрос отвечает казак. — Це ж война, чи играшкы? Трэба ж их быть, анцихрыстив!

      Левый фланг продвигается по-прежнему. Двигаться нужно и нам. «Максимки» захлебываются, точно сердятся, что их огонь не сломливает нашего движения вперед. «Дед» (так называли пулемет системы «Кольт») солидно, по-стариковски, такает.

      Усиленный огонь открыли и наши пулеметы. Наступает горячая и решительная минута боя. Но что же молчит наша артиллерия? Ведь теперь она может подъехать близко, бить без промаха, а ее действия в такие минуты весьма ободряюще действуют на наступающих.

      С левого фланга идет к нам бесстрашный командир сотни подъесаул Трипольский. Загремела и наша артиллерия. Видно на станции граната попала в паровоз. Со свистом выходит пар. Восторженный галдеж пронесся по цепи. Застреляли кругом энергичнее.

      Решительная минута настала. Хорошо, что ее не оттянули дальше, а то психология имеет свои законы, которые не всегда подчиняются человеческой воле, человеческому разуму. Теперь уже при продвижении вперед, как-то не замечаешь, кто упал, кто присел, раненный.

      Все дистанции, на которые нас большевики раньше не допускали, а давали деру, пройдены. Они все держатся. Значит, дело кончится штыковым боем. Давно этого не было.

      Рука инстинктивно ощупывает хомутик. Приготовились.

      Юнкера Манжула и Козаченко и тут не унимаются.

      — Гляды, дывысь, шоб нихто ны загубыв мулэк!

      На картечь начинает бить батарея противника, когда мы поднялись для атаки. Как-то по движению цепей выходило, что если продвинемся еще, не принимая вправо, то подставим свой фланг батарее. Но... все предусмотрено и правее уже виден Марковский полк (тогда офицерский).

      — Вперед, вперед!

      Крики ура оглашают поле боя, а огонь противника все еще не ослабевает. Батарея по-прежнему бьет на картечь и так близко, что огонь разрывов даже слепит глаза. Падают раненые и убитые. Ранен и командир сотни, Вот уже и станционные склады, В прогалину, между двумя ангарами, направляется наша сотня. Большевики еще стреляют, но огонь их уже беспорядочный, Они уже показали пятки.

      Мы уже на перроне. В каком-то исступлении один взвод, первым выбежавший на перрон, бьет залпами по вокзалу, по окнам, главным образом, хотя там ни одного стекла и не уцелело.

      Между составами происходит облава, дающая результаты...

      Собрались за станцией около домика. Тут же и генерал Марков. Присели, прилегли. Отдыхаем. Уже раздобыли цинки и делим патроны. Запас пополнен.

      — Получилы патроны, а на твое ружжо и нэма, — говорит юнкер Манжула молодому казаку, вступившему в бой с дробовиком. Но у этого казака уже была винтовка, были патронташи, подсумки. Все было, что нужно воину.

      Вдруг тревога;

      — Приготовсь! Юнкера за мной! В цепь! — кричит новый командир сотни капитан Делов.

      Рассыпались. Какое-то странное движение заметно перед нами. И конные, и пешие, и подводы. Быстро из конвоя генерала Маркова отделяется несколько человек, и скачут вперед. Оказались наши. Конные черкесы и подводы с ранеными. Вероятно, это были те раненые, которые пострадали в ночном бою.

      Приказано приготовиться для входа в станицу Павловскую. Очистили пыль, кое-кто умылся. Оправили одежду, скатки, патронташи, полные патронов. Давно они не были такими полными и такими тяжелыми, Потери были большие, но на душе было легко. Сознание победы, сознание своего превосходства в такие минуты чувствует каждый.

      Двинулись в станицу. По дороге валяются сапоги, куртки, патроны и... трупы убитых большевиков. Много изрубленных саблями. Это работа нашей кавалерии.

      В станицу вошли с песней, С казачьей пластунской, головой и бодрящей:

      «Хотя не мало пострадали от перекрестного огня,

      За то разбили, в плен забрали...»

      А пели как! Как себя чувствовали! Казаками, а не кадетами входили мы в станицу Павловскую. Так смотрели на нас и местные казаки, ибо в наших рядах они видели своих сослуживцев по батальонам и полкам. Некоторые местные казаки шли рядом с нами и подпевали. От этого песня была еще более мощная, еще более широкая, казачья песня…

      (Из станицы Павловской удалось передать весточку в свою станицу родителям. На третий-четвертый день после боя они уже имели обо мне сведения, что я жив).

      Остановились на площади. Составили винтовки. В ближайших дворах умылись. Тут же, кто во дворах, кто прямо на площади завтракали. Местные казачки не скупились на курятинку и на сметанку...

      После обеда выступили на станицу Новомихайловскую, а потом через Екатериновскую, Кугоейскую (кажется) и дальше — на Дон, в станицу Егорлыкскую.

      Патроны мы действительно «получили». Много, но потери сотни: 33 человека раненых и 6 убитых!

      Есть какие-то необъяснимые законы. Больший процент раненых и убитых пришелся на долю тех казаков, которые только несколько дней тому назад пополнили нашу сотню...

      25 января 1938 года




      Перед первым походом

      (К 19-й годовщине начала кубанского похода)

      В первой половине января занятия в училище (в Екатеринодаре) с только что принятыми на младший курс юнкерами («зверями»), шли нормально, даже усиленно, хотя нас и удивляла эта спешка, т. к. приехавшая из Киева школа переименована была в училище, объявлен двухлетний курс и проч.

      После 15-го января картина несколько изменилась. В занятиях, особенно в лекциях, замечались перебои. Юнкера все чаще и чаще стали назначаться в наряды. Правда, это было и раньше, но носило это тогда иной, случайный характер, а теперь вошло уже в правило.

      Перед двадцатым числом января начальник училища, полк. Щербович-Вечер, собрал портупей-юнкеров и объявил им, что большевицкие войска двигаются на Екатеринодар, и что не исключается возможность, что училищу придется выступить на позицию, как не исключена возможность и эвакуации самого училища, хотя он тут же оговорился, что теперь, правда, ему легче решать такие вопросы, чем это было в Киеве, т. к. теперь Кубанское Войско приняло училище под свое покровительство, теперь оно является хозяином училища, да и юнкера на 90 процентов кубанские казаки. (В училище было несколько донцов и несколько терцев. Е.Я.). Позаботится о них свое Войско. Не будем обижены и мы, не-казаки. Казаки народ добрый. Защитят и нас, пришельцев...

      Долго, велась беседа. Присутствовали курсовые офицеры, и некоторые лектора. Отпуская портупей-юнкеров, начальник училища приказам всем — и портупей-юнкерам, и г. г. офицерам — быть готовыми к тому, что придется выступить на позицию.

      Прошел день-два. Тревожные слухи наполняют Екатеринодар. День начался, как всегда. Молитва, завтрак, муштра... Одиннадцать часов — развод караула, завтрак и приказание собраться в поход...

      Юнкерская муштра сказывается. Все готовы. Дополнительные патроны получены. В вещевых мешках продовольствие (консервы) на три дня. Одеяла, вместе с палатками, в скатках. Выстроились. Начальник училища сказал краткое слово, какое в таких случаях полагается говорить.

      Вышли на улицу. Крепкий морозец, румянивший утром молодые лица юнкеров, несколько ослабел. Зимнее солнце освещает присыпанные снегом крыши домов. Сотни выстроились. Надлежащие команды поданы и две сотни юнкеров, в колонне по отделениям, двинулись в сторону Владикавказского вокзала.

      Шли не по Красной, а по Бурсаковской улице. Шли стройно, по-юнкерски. Первая сотня затянула было песню: «Чубарики чубчики»... Песня явно не ладится, несмотря на все старания фельдфебеля. Она не захватывает юнкеров-казаков. Из рядов второй сотни раздается казачья пластунская песня: «Как по тем горам скалистым шли кубанцы молодцы»...

      Хорошо на душе. Бодрит родная казачья песня, сложенная в бранные дни, каких так много было у казаков.

      Вот и вокзал. Остановились. Ждем поезда. Прошел час-другой. Январский день клонился к вечеру. Наконец, уезжаем в сторону Георгие-Афипской.

      Выгрузились на полустанке Энем. Тут «главные силы» защищающих столицу Кубани. Немного этих «главных сил». Как кот наплакал...

      Наш приезд вливает столько энергии, что уставшие и изверившиеся люди оживают.

      Неудобно, в тесноте теплушек и станционных построек, провели ночь. Утром выступили в сторону Георгие-Афипской. Осторожно идем по болотистой, чуть скованной морозом, местности. Пока все спокойно. Изредка, где-либо на фланге, раздастся выстрел.

      Болотистые места остались позади. Резко изменилась и обстановка. Со стороны Георгие-Афипской явно обозначается наступление. Усиливается огонь — ружейный и артиллерийский. Развернулись в боевой порядок. Рассыпалась в цепь первая сотня. Начался настоящий бой. Огонь большевиков все усиливается, но скоро мы заметили, что урону большого он нам не приносит.

      Новые резервы «главных сил» втягиваются в бой. Начался отход большевиков. Отстреливаясь, отходят они в сторону станции Георгие-Афипской, думая, несомненно, удержать за собой мосты через реку Афипс.

      В этом, сначала вялом, потом горячем и беспорядочном бое, прошел день. Наша победа, продвижение вперед очевидны. Уже темнело, когда привели небольшую группу пленных. Тут их допрашивал капитан Делов.

      — Кто командует тут всеми большевистскими силами?

      — Юнкарь Яковлев, — отвечали пленные в один голос.

      — Как юнкер, какой юнкер? — переспросил капитан Делов.

      — Самый натуральный юнкарь, — ответили те....

      Мы, юнкера, присутствовавшие при этом, переглянулись. Трудно было представить себе, чтобы у большевиков, которые, вероятно, пуще всех ненавидели юнкеров, юнкер попал в командующие.

      Пленных отправили в штаб капитана Покровского. Что с ними было дальше, не знаю.

      — Ну, если там юнкер командует, то тогда не страшно. Тут все-таки командуют учителя юнкеров, да и воины юнкера, — острил один портупей-юнкер.

      Рассвет был еще далеко, когда все было приведено в боевую готовность. Тут к нам пришел капитан Покровский (генерал впоследствии и палач Кубани), но ему указали вежливо, но твердо, что и без его военных талантов обойдемся.

      Рассвет. Начало боя. Разгорается схватка весьма серьезная. Идет бой за обладание мостами через Афипс. В полуверсте от моста р. Афипс изгибается в колено. Направляются юнкера туда с пулеметом. Место это не охраняется. Это дает возможность бить по большевикам, защищающим мост, во фланг.

      Мосты взяты. Мощные, короткие удары юнкерских сотен начинают чувствоваться противником. Юнкера явились решающей силой. Враг сломлен и бежит. На станции еще, вероятно, не представляют, что происходит в 1-2 верстах.

      Вот уже и вокзал. Стрельба становится все беспорядочнее. Дымящие поезда покидают вокзал. Приближаемся к станционным постройкам. Сильный пулеметный огонь встречает нас. Стреляют из окон вокзала. Минутное замешательство. Прикрываясь постройками, вагонами, заборами, двигаемся вперед. Падают раненые юнкера. Есть ли убитые, еще не знаем. Вплотную подошли к вокзалу. Близко совсем. Огонь еще более усилился.

      Правый фланг открывает правильный огонь залпами. Левому приказано быть готовым к атаке. На правом фланге слышим: Ура! и в сторону станции бегут юнкера. Подымаемся и мы. Очередь пулемета поливает нашу цепь. Падают раненые. Бежим. Уже на перроне. Огонь утих. В станции несколько трупов. Тут же был застрелен и юнкер Яковлев, командовавший большевиками.

      Победа была полная. «Главные силы» пошли преследовать большевиков. Юнкера испортили телеграфные и телефонные аппараты на вокзале и свернулись, ожидая приказания. С помпой въезжал потом Покровский в Екатеринодар, уже произведенный в полковники. (Командовавший фронтом войск, старшина Голаев убит в бою).

      Вернулись в училище. Недосчитали несколько десятков юнкеров. Убитых было только два: Бичуков и Захаров младший. Остальные ранены.

      Несколько дней занятия снова производились нормально, а потом опять начались перебои. Назначение в наряд. Гарнизонная служба. По несколько дней, вопреки воинским уставам, не сменялись караулы.

      Время от времени стали попадать в здание училища летучки и прокламации, призывавшие юнкеров «идти с народом».

      Где они печатаются? Почему не отыщут это гнездо те, кому надлежит этим ведать?

      В феврале месяце, после несения караула в местном арсенале в течение нескольких дней, возвращаемся в училище и тут узнаем новость, что юнкер Бородыня (называю его настоящую фамилию, т. к. он пал смертью храбрых 30 марта под г. Екатеринодаром), куда-то исчез из училища. Передается это друг другу шепотом.

      — Может быть, пошел к большевикам командовать, — острят некоторые. Но после выяснилось вот что.

      Решено было найти типографию, где печатаются летучки, прокламации и вообще большевистская агитационная литература. Как найти? Бородыня знал типографское дело, т. к. до поступления в училище служил в Областном Правлении и работал в областной типографии.

      С документами Ростовского совдепа (конечно, подложными) о том, что он наборщик, в рабочем костюме, в кепи, он отправляется на Дубинку к предполагаемым агитаторам и — попал в цель. Его приняли на работу, но предупредили, что работа будет ночная. Две ночи он набирал разные листовки, а третью вся типография была арестована. Юнкеров, ходивших арестовывать, предупредили, чтобы они ничему не удивлялись, чтобы они там не увидели. Но удивлению все же не было предела, когда среди рабочих типографии юнкера увидели юнкера Бородыню. Поручик К. оставил караул в типографии, а арестованных, в том числе и юнкера Бородыню, увел в старое полицейское управление (на Бурсаковской улице, если память мне не изменяет). Юнкер Бородыня ничем себя не выдал, что он знает людей, пришедших арестовывать.

      Там, в полицейском управлении, арестованных подвергли допросу каждого в отдельности, а после допроса они были посажены в подвал, где уже было несколько десятков арестованных, в том числе и Яков Полуян (Ян Полуян. Он в ночь отступления, в числе других, был взят заложником, но бежал из-под караула при прохождении по городу. Говорили тогда, что способствовал его побегу юнкер С., его станичник и ученик, но доказать это не удалось, т. к. портупей-юнкер, начальник караула, категорически это опровергал).

      Юнкера Бородыню, конечно, отпустили. Он явился в училище в том же рваном пиджаке и кепи, чем привел всех в недоумение. Только теперь стало известно, какое задание он выполнил, а именно: открыл типографию, где печатались большевистские воззвания.

      Половина февраля. Занятия совсем прекратились. Небольшими командами юнкера разбросаны были по городу. Несли караул на Владикавказском вокзале, где менялись с реалистами Кубанского Войскового реального училища, в местном арсенале, в первой мужской гимназии и других местах.

      В двадцатых числах февраля атмосфера в Екатеринодаре была уже довольно нервной. Все ближе и ближе раздавался орудийный гул. Но все кафе, кабаре были переполнены. В свободный вечер, когда разрешалось вы ходить в город, противно было ходить по Красной улице, где так била в глаза эта несвоевременная веселость.

      Начальство училища явно нервничало, но принимало меры к тому, чтобы случайности не захватили нас врасплох. За несколько дней до оставления Екатеринодара начальник училища собрал всех юнкеров, не бывших в тот день в наряде, взял с нас честное слово, что все то, что он сейчас скажет, не будет разглашено.

      Он начал с того, что проинформировал нас об истинном положении, которое он находил критическим и безнадежным. Указал на то, что несколько раз предлагал командованию (командовал тогда уже Покровский) свое училище, чтобы разбить группу большевиков, движущуюся со стороны Тихорецкой, но всегда получал заверения, что положение не такое уж безнадежное, чтобы бросать туда юнкеров, этот первосортный боевой материал. Теперь, он находил, что нет никакой уверенности в том, что через несколько дней большевики не возьмут г. Екатеринодар. Поэтому он приказал, чтобы всем юнкерам было выдано еще по одной шинели, приказал заменить палатки, одеяла, обувь, белье, шанцевый инструмент и даже котелки новыми...

      Бодро все же приняли юнкера столь невеселые вести. Стали расходиться, острили: а что если ничего не будет и большевики будут отбиты, не потребует ли Вечер (так обыкновенно юнкера между собою называли начальника училища) назад все обновки?

      — Ну, вернем ему палатки и обмотки...

      Последние дни доживал Екатеринодар. Каждый уже чувствовал, что оставление города неизбежно. У знакомых пораспределили свои скромные пожитки. Ничего своего не было нужно, но юнкера казаки, а их было большинство, все же каждый оставил при себе черкеску. Когда придется ее надеть — не важно, но нужно иметь при себе.

      Как всегда, так и тут, экипировку дотянули до последнего дня, так что, за исключением шинелей, одеял и палаток, — другого ничего не пришлось получить. Да и не нужно оно было. Куда его девать, когда поход уже обозначился?

      Последний раз вкусно и сытно поужинали в училище, хотя половина юнкеров и была в караулах.

      После ужина приказано было собираться. Приказание было запоздалым, т. к. еще с утра все уже собрались. Все было уложено. Вещевые мешки («сидора») были полны. Начальник училища объявил, что с нами выступает весь командный состав училища и он сам, хотя и старик, тоже идет.

      Нижние чины, обслуживавшие училище и юнкеров (мастеровые: сапожники и портные были из военнопленных) оставались. Они сами заявили начальнику училища, неизменно называя его Ваше Высокоблагородие, что останутся в городе, т. к. им некуда идти, да и не за что драться...

      Мрак ночной давно окутал город. Вышли на улицу. Выстроились и вздвоенными рядами тихо, без песен, двинулись в сторону Владикавказского вокзала. В училище осталась небольшая команда юнкеров с одним портупей-юнкером, которая, дождавшись юнкеров, находившихся в карауле, должна явиться с ними на сборный пункт. Остался и каптенармус, который должен был выдать пришедшим из караула юнкерам одеяла, палатки и другое.

      Каптенармус так и остался в Екатеринодаре. Он потом, после первого похода, говорил мне, что его задержала и не выпустила солдатская команда училища. Вероятно, это так и было, т. к. он вновь был принят в училище по возвращении последнего из похода в Екатеринодар. Во время ноябрьских событий (повешение Кулабухова), в числе других юнкеров, он был арестован «за самостийность», лишен портупейского звания и отправлен на фронт. Не называю его фамилии, т. к. не знаю, где он теперь и что с ним.

      Одна полусотня с офицерами была выделена и двинулась на окраину города, на Дубинку. Зловещая тишина царила на улицах этого большевистского предместья. Оставались здесь до полуночи. Все тихо. Подошли какие-то «отряды» со стороны станицы Пашковской. Сказали, что они последние.

      Полусотня же имела наказ подождать последних отходящих и двигаться потом к железнодорожному мосту через Кубань. (Впоследствии выяснилось, что не все были извещены об отходе, и часть бойцов одиночным порядком догнала отряд уже за Кубанью, а часть попала в руки большевиков).

      Двинулись. Подошли к мосту. Тут столпотворение вавилонское. Конные, подводы, пешие... Перешли мост и свернули вправо. Свежим ветром тянуло с Кубани...

      — Разбивай палатки! — острит кто-то из юнкеров.

      — Тише, не разговаривать! — соблюдать тишину...

      Кто-то принес приказание идти к поезду получать консервы. Отправили артельщика с несколькими юнкерами. Принесли консервы, которых у каждого и так был запас.

      Оказывается, что в поезде много водки и раздают ее всем. Пошел наряд и от нас. Принесли водки. Конечно, если разделить ее на все, то будет по капле. Как-то все отказались от водки. Отказались даже тянуть жребий... Не до водки было. Сейчас только поняли весь ужас нашего положения. Бодрость духа, однако, никого не покидала.

      Юнкера - казаки выбросили фуражки, которые обязательно нужно было носить в училище, и все надели шапки.

      К этому времени все уже переправились через Кубань. Двинулись дальше на аул Шенжий. Тут же, в темноте, раздали по куску белой материи и велели повязать им левый рукав.

      Начался первый Кубанский поход...

      10 марта 1937 года




      Что вспомнилось

      (дидивська кровь)

      В больших казачьих станицах для иногороднего населения были отдельные школы: или церковно-приходские или, так называемые, иногородние. Конечно, это не значило, что дети иногородних не могли учиться и в казачьих школах. Учились, а особенно в 2-х классных училищах.

      Более зажиточный элемент из иногородних почти всегда отдавал своих детей в казачьи школы. Но не всегда эти сынки купцов или чиновников «приходились ко двору».

      В одной из школ станицы Н... учился сын местного священника, казак по матери. Отец его имел весьма странную фамилию, да и наружностью был похож на еврея. Говорили, что он «выхрист», но вряд ли это было так, т. к. «выхрист» вообще не мог быть священником.

      Шурка (так звали сына священника), был рослым и смелым мальчиком, а так как его отец был еще и законоучителем в той же школе, то он весьма часто позволял себе некоторые «вольности», которые ему до поры до времени сходили. На своего все же он нарвался.

      В этой же школе учился Степан Пулих, единственный сын у своих родителей, «мазунчик», смелый и отважный казаченок. Царапины на его лице никогда не заживали. Но ни разу он не дрался с сыном священника, может быть, по той простой причине, что тот его не трогал, а второе — жили они по-соседски.

      Однако пришел день, когда и они передрались.

      А было это так:

      После большой перемены Степан Пулих, или, как его звали, Стевко, запыхавшись, бежал из глубины школьного сада в класс. Звонок уже отзвонил и он спешил, чтобы не опоздать к началу урока, хотя опаздывал часто. В коридоре, у вешалки, наткнулся на плачущего своего товарища Матвея Тыцкого, смирного и безобидного казаченка, несколько заикавшегося.

      — Ты чого плачешь, Матвий? — был первый вопрос Стевка.

      — Шурка побыв, — всхлипывая и заикаясь, ответил Матвей.

      — За шо ж вин тэбэ побыв? — спросил опять Стевко.

      — Нэ знаю! — был ответ.

      — И ты ничого тому городовыкови нэ сказав? Нихто тэбэ нэ обороныв? — продолжал свой допрос Стевко.

      — Нихто нэ бачив, — ответил Матвей, уже не плача.

      Стремительно влетел в класс Стевко и направился прямо к Шурке, сидевшему на первой парте:

      — Ты за шо быв Матвия?

      — А тебе какое дело! — визгливым голосом ответил тот. — Хочешь и тебе дам!

      — А ну, спробуй! — огрызнулся Стевко.

      Шурка, не думая ни минуты, наградил Стевко звонкой пощечиной. Последнему этого только и нужно было, чтобы проучить поповича не «нэстысь высоко» и «нэ гэрбувать козакамы».

      — Ах ты, попивська морда! — крикнул Стевко и как кошка набросился на поповича. Союзника у последнего в классе не было и он, вырвавшись, с исцарапанным и окровавленным лицом, выскочил из класса и побежал домой жаловаться на «куркулей».

      Как ни в чем не было, сел Стевко на свое место, рукавом вытер потную, исцарапанную физиономию, оправил бешметок, раскрыл книгу и, как прилежный ученик, стал читать.

      В это время вошел учитель. Он заметил отсутствие Шурки. Дежурный по классу сказал, что Шурка ушел домой, т. к. подрался со Стевком.

      Не успел еще учитель расспросить хорошенько, как и из-за чего началась драка, и кто ее начал, как дверь класса раскрылась и на пороге показался священник, а за ним и его сын.

      — Вот посмотрите, — начал священник, обращаясь к учителю, — какие хулиганы ваши ученики. Смотрите, что сделали с мальчиком!

      Священник стал повышать тон. Учитель, человек еще совсем молодой, только в этом году окончивший семинарию, не знал, что ответить обиженному отцу, который к тому же являлся и законоучителем школы.

      Священник тем временем направился к парте, на которой сидел Стевко и хотел его ударить.

      Казаченок от удара увильнул, чем окончательно вывел из себя священника, быстро проскочил по-за партой, выскочил в дверь и побежал домой (жил он рядом со школой). Дома рассказал отцу правду, т. е. то, как и за что избил он пововича.

      Выслушав рассказ, отец Стевка, Прокофий Пулих, не медля ни минуты, тоже пошел в школу.

      Только Прокофий Пулих открыл дверь класса, как священник, довольно грозно крича, обратился к вошедшему:

      — Вот видишь, Прокофий, твой сын, паршивец, что наделал?

      Спокойно, закрывая дверь за собой, Пулих говорит:

      — Попэрэд усього, отэць Степан, здравствуйте; а потим: якый я вам Прокофий? Я вже дочку замиж виддаю... я нэ бэзбатьченко... у мэнэ був батько и звалы його Никифор. Та й сын мий зовсим нэ паршивэць, а такый, як и ваш, и як уси ци школяры шо тут сыдять. Вы краще скажить: по якому праву вы прыходытэ в школу карать чужих дитэй? Шо будэ, як уси батькы будуть прыходыть сюды, шоб допытуваться, хто кого побыв? Мий шо дня прыходэ до дому з обидраною мордою и я його николы нэ пытаю, хто йому йи обидрав. Ваш сын побыв Тыцького, ударыв мого... Так выходэ, шо це вин робэ гарнэ дило, йому це можна, бо вин попивська дытына, а як його побылы, то вин побиг жалиться батькови, а вы, батько, замисть того, шоб постращать його та роспытать, за шо його побылы, прыйшлы в школу и хотилы побыть мого сына. Цього я вам ны дозволяю. Вин у мэнэ одын сын, я його и сам николы нэ бью... Идить, отэць Степан, до-дому, а я пиду тэж до-дому, а тут е учитэль, котрый до цього дила поставлэный, вин мае право покараты кожного школяра, якый робэ тэ, шо нэ слид робыть...

      Несколько раз священник порывался перебить Пулиха, но тот всякий раз жестом руки останавливал его. Учитель тоже приободрился и стал говорить, что все это он разберет и накажет виновных.

      — Нет, я этого не прощу, — не унимался священник, — я здесь законоучитель и сам накажу виновного...

      — Я ще раз, — перебивает его Пулих, — кажу вам, отэць Степан, идить до-дому и нэ похваляйтэсь наказувать мого сына, бо, боронь Боже, вы хоть пальцем тронэтэ його, то тоди балачкы будуть уже ынши. На збори вже нэ раз балакалы про вас и тилькы тэ, шо батько вашой матушки, а ваш тэсть, е поважна людына в станыци, наш козак, був отаманом, — тилькы тому вы ще дэржитэсь у станыци, — спокойно продолжал Пулих.

      — Это что? Угрозы! Нет, я не боюсь угроз. Я найду на вас право, — продолжал храбриться священник, но все же собирался уходить домой.

      Наконец, ушел Пулих. Ушел и священник...

      Оба шалуна — и Стевко и Шурка — были оставлены учителем в школе «без обеда».

      Неизвестно, что произошло у Шурки дома и неизвестно, от кого он получил внушение — от отца ли, от матери ли, природной казачки, или от дела, отставного есаула, но только с того дня, когда между ним и Стевко произошла драка, он изменился к лучшему. Он уже не называл казачат «куркулями», не высмеивал их, ходивших в школу в черкесочках, не всегда удачно сшитых матерями. Он сделался хорошим товарищем и особенно сдружился с Стевком.

      Прошло с того времени много лет. Пути Шурки и Стевка были разными. Уже во время великой войны Стевко служил вольноопределяющимся в одном из пластунских батальонов. Шурка же под конец войны, уже перед самой «бескровной», был тоже призван на службу в армию.

      Редко виделись друзья детства, но встречи их всегда были сердечные. За этот период Шурка остался сиротой, — умер его отец. Осталась одна мать и тут происходит некоторое изменение в мышлении молодого поповича. Он уже думает по-казачьи, он во время войны пытается поступить вольноопределяющимся в казачий полк, но это ему не удается. Он тогда пользуется своей отсрочкой и продолжал учиться до тех пор, пока в отсрочке ему было отказано.

      Кончается Великая война. Настает время борьбы за свой порог и угол. Вначале ведется борьба в станицах скрытая, потом восстания и, наконец, казаки занимают станицу. И в подпольной работе и в восстаниях Шурка уже борется вместе с казаками.

      Шумные и многолюдные первые станичные сборы после изгнания красных. С словесным заявлением на таком шумном сборе выступает Шурка, уже ставший Александром Степановичем, и просить громаду принять его в казаки.

      — Ведь мать то у меня казачка, дедушка есаул, ваш казак. Атаманом был. Куда же мне от казаков? Служить мне тоже нужно. Нужно большевиков изгонять. Не хочу я идти с крупой, знаю я ее, служил с ней. Видел я их «бескровную». Видел их свободу и борцов за нее. Хочу идти с казаками, но не как доброволец, которых теперь принимают и в казачьи полки, а хочу идти как казак, со своими сверстниками.

      Понравилась сбору просьба Александра Степановича. Зашумела громада... Слышно, как говорят старики:

      — Чувствуется дидивська кровь.

      Первым, кто поддержал просьбу Александра Степановича, был Прокофий Пулих. Приговор был написан тут же и молодой казак немедленно выехал в Н. пластунский батальон, куда по мобилизации были направлены и его сверстники и где служил Стевко, теперь уже хорунжий Степан Прокофиевич Пулих...

      Прошло после этого немного времени. Батальон закончил формирование и двинулся на фронт. В бою под станицей Усть-Лабинской Александр Иванович, довольно тяжелораненый, выносит из огня тяжелораненого станичника. И в это самое время, когда истекая кровью сам, он нес тяжелораненого, — был ранен вторично и только с помощью других выбрался из линии огня и на руках у фельдшера скончался, задавая до последней минуты вопросы фельдшеру: жив ли Твердохлеб, которого он выносил из огня.

      Последние силы оставляли Шурку, когда к перевязочному пункту прибежал позванный специально хорунжий Пулих. Шурка открыл на мгновенье глаза и тихо сказал:

      — Прощай, Стевка... я казак... как и дед...

      Сентябрь 1936 года




      Черный атаман — черный всадник

      Существует среди казаков легенда о черном атамане, с приходом которого на казачью землю, все будет по-иному, по-казачьему.

      Я не раз просил своего деда рассказать мне более подробно о черном атамане, которого ожидает казацкая громада, так как отрывочные ответы его сводились к немногому, к тому, что «придет черный атаман на черном коне и тогда начнется настоящая казачья жизнь»...

      — Ну, слухай, хлопче, — уступая моим настойчивым просьбам, говорил дед, — бильше вику, як од нас, с Кубани пишов на Турэччину чорный отаман. Вин понис з собою и козацьку волю, яку руськи хотилы у того отамана одибрать. Вин казав старым козакам, шо прыйдэ черэз два викы. Нэдовго осталось ждать. Я вже старый, може и нэ дижду, а ты, хлопче, молодый, диждэш... Нэдовго осталось ждать... Бильше вика вже пройшло... Як прыйдэ чорный отаман на вороному кони, та прынэсэ з собою козачу долю и волю, будэ, тоди всэ инакше. Руськых зовсим нэ будэ тут у нас, будуть лыше одни козакы, — закончил свой рассказ дед.

      — А як султан турэцькый нэ пустэ того чорного отамана? — спрашиваю я деда.

      — Ни, хлопче, пустэ. Бо вин бэрэже нашу козачу волю, як мы бэрэжемо його золотого коня.

      Сбитый совсем с толку золотым конем, я стал опять допрашивать деда.

      — Бачиш, хлопче, и чорного отамана и нашу козацьку волю султан бэрэже, бо мае надию, шо як вэрныться сюды до нас чорный отаман, и прынэсэ козацьку волю, то султан може забрать свого золотого коня.

      — А дэ ж той кинь? — пытаю дида.

      — Дурный ты, хлопче. Золотый турэцкый кинь у Азови. Як колысь козакы прогналы нэхрыстив из Азова, то туркы як тикалы, но нэ змоглы забрать з собою того золотого коня. От султан и просыв старых козакив, шоб коня збырэглы, бо и вин, султан, станэ колысь козакам у прыгодэ. От його и бэрэжуть. Як тилькы прыйдэ чорный отаман, так будэ свободный и турэцькый кинь...

      * * *

      Эта короткая и, возможно, не совсем складная легенда имеет пророческий смысл.

      Вероятно, под черным атаманом здесь подразумевается атаман Игнат Некрасов, который, как известно, был жгучим брюнетом и которого турки называли «Кара-Игнат» (черный Игнат). Да он, действительно, унес казачью волю за море. И эта воля, по смыслу легенды, должна прийти из-за моря, ее должен принести черный атаман.

      Уже давно в казачий лексикон вошло выражение «черный всадник». «черный всадник нам поведал», «черный всадник нам рассказал», «черный всадник к нам прискакал» и т. д. Черный всадник уже сделал 200 заездов и многим привез весть о Воле. По смыслу приведенной выше легенды, Казачья Воля придет на Казачьи Поля из-за моря. Смысл тот, что казачьи патриоты из эмиграции принесут Волю домой, получив ее от легендарного черного атамана.

      Черный всадник в один из своих заездов принесет Волю и туда, откуда «бильше вику», спасая от оков Москвы, унес ее за море черный атаман.

      10 июня 1936 года




      На предвыборном собрании

      24 февраля с. г. «Общество ревнителей Казачества» в Париже устроило открытое собрание, как говорилось в повестке, «Посвященное выборам Донского Атамана»: «Все, начиная от генерала и кончая рядовым, начиная от самого старого и кончая младшими, приглашаются придти и свободно высказать свое мнение по атаманскому вопросу».

      Собралось человек до 50. Вступительное слово говорит председатель общества есаул Трофимов. Нового ничего г. Трофимов не сказал. Говорил о той обстановке, какая создалась после смерти ген. Богаевского, а так же знакомил собравшихся с работой донской старшины, которая пытается захватить место донского атамана.

      Во время слова г. Трофимова то и дело несутся с мест реплики, порой не весьма лестные по адресу упоминаемых в слове лиц (Мельникова, Маркова и др.).

      После перерыва, «для обмена мнений» выступает донской казак И. Ф. Текутов (член правления Бийанкурской общеказачьей станицы), который высказал «мнение», какого, очевидно, организаторы собрания совсем не ожидали.

      — Вот вы, обращаясь к Балинову, Жукову и Трофимову, — говорит станичник Текутов, — на протяжении долгого времени, особенно вы, Шамба Балинов, сотрудничали в журнале «В. К.» и звали нас в ряды вольных казаков к Билому и распинались, что только у него правда казачья, что только там спасение казачества. А теперь? Теперь вы говорите, что у Билого плохо, а хорошо у вас.

      А завтра уже от вас отколется кто-нибудь, и тоже будет звать к себе. Пока Билый платил вам деньги, так он был хорош, и все хорошо было у него. А теперь, когда у вас создались с ним денежные счеты, стала там плохая идея.

      Трофимов:

      — Есть и денежные счеты.

      — Вы — продажные шкуры, а не казаки-националисты. Больше никаких мнений у меня нет.

      Переглядываются между собой члены правления «общества ревнителей». Шумит аудитория; одобрительными аплодисментами провожают на место станичника Текутова.

      Старик Устюков говорит о том, что он прослужил «царизме» 27 лет, ну, а теперь, коли, нету этой самой «царизмы», то нам, казакам, нужно служить только казачеству и выбирать атамана такого, чтобы он был казаком и заботился о казаках. Дело это наше казачье и не нужно, чтобы сюда мешались посторонние люди, как младороссы со своим Казем-Беком. Вот калмыку Харда-Бурда (обращается в сторону Балинова) тут тоже делать нечего.

      — Я не Харда Бурда, а Шамба Балинов, — отвечает Балинов.

      Старик Устюков невозмутимо кончает:

      — Ну и тебе здесь делать нечего.

      Выступление Устюкова вносит достаточно веселья и собравшиеся то одобрительно смеются, то требовательно настаивают не перебивать старика. То и дело подымаются со своего места Трофимов или Жуков, призывая к порядку и даже угрожая вывести из зала тех, кто не соблюдает тишины. Делались попытки позвать даже хозяина кафе, но всякий раз собравшиеся не давали строптивых в обиду.

      М. М. Колесов, спокойно говорит о тех исторических свидетельствах казачьего прошлого, об исключительной храбрости и мужестве казаков. Он указывает на современного русского военного писателя профессора Головина, который свидетельствует, что казаки, во время войны почти не сдавались в плен. Везде и всюду заметна была казачья спайка и казачество должно проявить эту спайку и в вопросе выборов атамана, но такого, который был бы донским атаманом, а не слугой Москвы...

      Выступление литовца Желтухина сразу меняет атмосферу собрания. Он заявляет, что был крайне удивлен, узнав о том, что «Общество ревнителей казачества» тоже решило принять участие в выборах донского атамана. Удивление мое, говорит он, возросло еще больше, когда я прочитал циркулярное письмо, разосланное обществом своим членам, где настоятельно рекомендовалось воздержаться в какой бы то ни было степени от участия в выборах. А теперь, видимо, что-то изменилось. Кто на вас оказывает давление? Что случилось после тех отказов, которые не раз высказывались вами. Почему вы вдруг снова решили принять участие в выборах?

      — Это не выборы, не обсуждение кандидатур, — это обмен мнений, — поясняет Трофимов, но это никого не удовлетворяет.

      Дальше Желтухин рассказывает о каком-то разговоре, имевшем место среди «ревнителей», где Трофимов сказал, что если бы у него была сила, то он занял бы атаманский дворец и оттуда продиктовал бы свою волю. Смех и шум покрывают слова оратора.

      — Вот вы (указывая на Жукова, Трофимова и Балинова) обвиняете нас в том, что мы, «Лига возрождения Казачества», пошли к Краснову и что он был наш кандидат. Да мы, действительно, говорили с Красновым, но раз Краснов не может отказаться от своего русского патриотизма, то мы и оставили его в покое, а выдвигаем кандидатуру графа Граббе... Поведение же ваше для нас совершенно непонятно: то Балинов ушел из состава комиссии, то теперь вы снова продолжаете какую-то непонятную игру.

      — А чаво там было делать в этой комиссии калмыку Балинову? — Кричит снова, дед Устюков.

      Балинов нервничает, председатель старается водворить тишину, которая то и дело нарушается.

      Балинов, которому предоставлено слово, из-за шума не может начать. Его все время прерывают и останавливают. Только он начнет, как уже несется е мест: «Посмотрите на часы, больше 20 минут не давайте ему говорить»...

      Балинов начинает с того, что объясняет Текутову, что между их группой и Билым произошло расхождение совершенно не по тем причинам, какие высказал Текутов. Хотя Трофимов и сказал, что у нас с Билым денежные расхождения — но это не так. Не денежные расхождения у нас с ним, а организационно-тактического характера...

      — А когда деньги вам платили, то тогда не было тактических расхождений? —

      Несется с мест.

      — Мы всегда звали служить не личности, а идее, продолжаем звать и теперь...

      Недоверчивым шумом покрывает аудитория объяснения Балинова на счет его идейности.

      С трудом продолжает Балинов, возвышая голос, чтобы заглушить шум присутствующих. Начинает отвечать Желтухину, но кто-то с места говорит, что ответ Желлухину должен дать докладчик Трофимов.

      — Тут обмен мнений, тут все докладчики, — отвечают устроители.

      — Мы, — говорит Балинов, — совершенно не принимаем участие в выборах атамана, а нас просто неправильно поняли. Все вы знаете, какая нездоровая атмосфера царит вокруг этого вопроса и вот, чтобы не произошло подмены казачьей воли старшинскими приказами, мы и обсуждаем этот вопрос всесторонне... Наша задача предостеречь казачество от политической ошибки...

      — Иш ты, какой политик! — Не унимается неугомонный дед Устюков.

      Дальше Балинов переходит к тактике младороссов. При упоминании «Григорий Иванович Чапчиков», опять подымается шум: Какой он там Григорий Иванович, он просто Гришка.

      Шумят что-то в последних рядах и младороссы. Слышится: Посмотрите на часы, сколько говорит калмык?

      — Меня перебивали, — надрываясь, кричит Балинов...

      Полковник Захаров (атаман хутора в Клиши), как член комиссии, говорит, что информация о работах комиссии данная Трофимовым, сделана совершенно неправильно. Полковник Захаров тоже высказывает удивление по поводу того, что «Общество ревнителей» приняло участие в выборах: «Дела расходятся с тем, что пишут самостийники». Дальше читает распоряжение А. К. Ленивова по французскому округу, коим вольным казакам рекомендуется воздержаться от участия в выборах. Я осуждаю это, но это я понимаю. Здесь слово не расходится с делом у вас здесь что-то не ясно...

      Опять Трофимов дает пояснение, что они не принимают участия в выборах, — это только обмен мнений, оздоровление атмосферы...

      Никого это не удовлетворяет.

      — Вот тут говорили, — продолжает Захаров, — что кандидат в атаманы должен объявить свою программу. Я беседовал с графом Граббе, он всецело будет прислушиваться к голосу казачества... Да что вам еще не ясно? Прочтите его заявление, напечатанное в «Иллюстр. России»... Еще одно, что нужно соблюсти при выборах атамана это не мешать политику. Не мешайте политику в это дело.

      «Гвоздем» собрания было выступление И. Сафонова. Но прежде чем выступить, он просит предоставить ему 40 минут, т. к. у него очень много интересного и он не может вложить это в те 20 минут, которые даются ораторам. После некоторого торга Сафонов соглашается на 30 минут.

      Водворяется тишина, все заинтригованы, что же скажет этот человек, уговаривавшийся о времени и обещавший «разоблачения».

      — Вот, — начинает Сафонов, — тут вы (обращается в сторону правления ОРК) много говорите о выборах и тут же отказываетесь от выборов, уверяете, что это только обмен мнениями. Я же знаю, что это не так, но об этом я скажу потом, а теперь только хочу сказать несколько слов Балинову и Жукову, которые вот в своей газете нападают на Билого. Что же, он стал теперь плохим? А когда вы, Жуков, сидели здесь в Париже и, ничего не делая, получали денежки, то был он хороший? Теперь же вы, продажные шкуры, в какую-то идею играете? Для чего вы собрали эго собрание? Людей морочите — обмен мнений, так вот слушайте и мое мнение. Вы не называете своего кандидата...

      — Да не выборы же... — пробует вмешаться Трофимов.

      — Молчи, Никанорыч, — перебивает его Сафонов и играет кулаком у его носа.

      Присутствующие внимательно слушают, что скажет дальше Сафонов.

      — Я знаю вашего кандидата. Это — Кудинов. Почему же вы ведете эту игру? Да и кто вы, Жуков и Балинов? Те, что много лет говорили;, что Билый очень хорошо ведет казачье дело, а теперь он плохой потому, что выгнал вас, бездельников, желающих получать только деньги. А ты, Никанорыч (к Трофимову), ты помнишь Монтаржи? Ты помнишь, как ты состоял в Союзе Возвращения на Родину? Не казак ты, Никанорыч. Ты большевик, тебе не место здесь. Не имеете вы права, ты и эти (показывает в сторону Жукова и Балинова и все время играет кулаком перед их носами), вмешиваться в дело выборов атамана: А вы вмешались и трусите назвать своего кандидата. Трусы вы! Не хочу больше говорить!..

      Ударяет Сафонов кулаком по столу и идет на свое место: И еще с места грозит кулаком Трофимову, добавляя: «Никанорыч, берегись, я тебе все вспомню, я много знаю»...

      Понуро сидят за столом организаторы собрания.

      Выступление донца Алимова ничего нового не вносит. Он начинает с заявления, что к ВК он не принадлежит, хотя многое в нем ему нравится. Говоря дальше о том, что донские верхи нарушили присягу, а, следовательно, являются клятвопреступниками, добавляет: для религиозного человека это страшная вещь, для меня все равно, т. к. я безбожник и...

      — Ах ты, сукин сын, так ты, значит, большевик, — несется с мест...

      — Вот я его, — вскакивает со своего места старик Устюков и с костылем направляется к столу.

      Но ничего страшного не происходит, хотя шум невероятный. Дед усаживается в передних рядах. Алимов отказывается продолжать свое слово.

      Сафонов, видимо, еще не все сказал и с места пытается продолжать. Это не нравиться устроителям. Жуков старается урезонивать Сафонова, говоря ему, что тут собрание, а не митинг.

      — Брось, полковник, — отвечает Сафонов. — Вы же большевики...

      — Нет, мы не большевики, — следует ответ Трофимова.

      — Да ты-то в союзе возвращения был? Ну, вот и все...

      — Почему же они, — шумит зал, — если они большевики, принимают участие в выборах?

      Подымается опять шум. Перебранка между Сафоновым и «ревнителями» продолжается.

      — Вас тоже знаем... Вы трус, о вас Шолохов так пишет.

      — Шолохов тоже большевик...

      Наконец, Сафонов уходит вниз, но тишина восстанавливается далеко не сразу. Если Балинов с трудом мог начать свое слово, то это еще труднее удается Жукову. — То, что происходит сейчас с выборами, это подлог, а в нем мы участвовать не желаем. Конечно, выбирать атамана надо, но не такими способами, какими его пытаются выбрать... — Да тебе то, кубанцу, какое дело до нас донцов?..

      Подымается опять шум. Председатель с трудом восстанавливает тишину и дает собранию исторические оправки о том, что казаки других Войск, при некоторых обстоятельствах, могут принимать участие в таком деле. Не удовлетворяет такое разделение донцов. Говорить Жукову почти не дают. Слышны только отдельные фразы, направленные в адрес «Лиги возрождения Казачества». Но вот доносятся фразы: мы же должны, кубанцы, быть в курсе дела. Ведь ваш атаман будет председательствовать в «Объед. Совете Дона, Кубани и Терека»... Договорилися до краю, до «сглаживания углов»...

      Полковник Плахтов говорит, что у него создалось впечатление, что никто из выступавших совершенно не в курсе того, как идут работы комиссии по выборам атамана, а дальше переходит к вольно-казачьей программе и говорит, что эта программа настоящая, казачья, но казаков не перевоспитаешь, т. к. слишком много впитали они в себя русского...

      — Ого-го, — несется с места.

      — Вот если бы вам пришлось взглянуть на те ответы, которые присылаются казаками в комиссию, то там только и есть, что царь батюшка, да Россия матушка...

      — Брехня святая, — отвечает кто-то с мест.

      — Вот теперь о кандидате. Наш кандидат — граф Граббе и потому, что он объявил свою программу. Вот что заявил он нам, членам комиссии: если казаки, удостоят меня этой чести, то я с гордостью подниму трехцветное казачье знамя...

      — Не похоже, чтобы граф такую песню пел...

      Говорит с мест и еще что-то, но сильный шум не дает уловить ничего из сказанного.

      После незначительных выступлений еще нескольких человек, Трофимов говорит заключительное слово. Опять начинает с того, что они атамана совсем не собирались выбирать в этом собрании или намечать кандидатов, а хотели только обменяться мнениями. Правда, мы находим, что эти события, т. е. предвыборная работа, должна быть изменена, а с этой целью мы послали протест в комиссию...

      — Да слыхали все это, довольно...

      — С грустью должен признаться, — продолжает Трофимов, — что сегодняшнее собрание совсем не было похоже на казачье собрание. Многие оскорбляли членов «общества ревнителей». Совершенно недостойно вели себя некоторые по отношению к Балинову и Жукову, да и по отношению ко мне...

      — Лучшего вы не заслуживаете.

      — Вот вы всегда подаете реплики, — выйдите сюда и скажите здесь, — обращается Трофимов к кому-то сзади.

      — Считаю для себя недостойным это делать, — слышится ответ.

      По голосу узнаю донца Матвеева.

      Под самый конец Трофимов переходит к самому неприятному вопросу, а именно к тому, что его назвали большевиком. Говорит, что он действительно состоял в Союзе Возвращения на Родину и начинает излагать мотивы, которые заставили его решиться на этот шаг. Но собравшиеся не хотят больше слушать.

      Многие встают, направляясь к выходу.

      На том это собрание и кончилось. Кончилось — ничем.

      В толпе выходящих слышно: такого шумного собрания еще не было...

      Следует заметить, что ход собрания передан здесь в весьма мягких тонах, на самом же деле собрание проходило более жестко. Были случаи, несмотря на присутствие на собрании дам и детей, нецензурных выражений, были так же и другие «мнения», которые передавать в печати еще не принято.

      Можно наверняка сказать, что если у «ревнителей» действительно есть кандидат в атаманы, то они его уже провалили...

      Интересно, что в защиту «ревнителей» на собрании, ими созданном, не раздалось ни одного слова. Молчали и все «рядовые» члены самого общества.

      Присутствовавшие на собрании (в качестве гостей) несколько вольных казаков ни в «прениях», ни «в обмене мнений» никакого участия не принимали.

      10 марта 1935 года




      Тем, кому належит знать

      С большим волнением читал я рукопись станичника Щелихина, описывающего те условия, в которых работают казаки у генерала Шкуро. Живо припомнилось прошлое, а именно, что в таких условиях казакам в Сербии приходится работать не в первый раз. На постройке дороги Вранье-Босильград практиковались аналогичные явления. Задерживали выплату заработной платы — и не потому, что не было денег, а потому, что с этими деньгами кое-кем производились «коммерческие операции». Зимой 1922-26 года выплату заработка задержали на два с половиной месяца только потому, что дивизия отказала компании Буняк, Воронов и Радославлевич в поставке продуктов и передала дело продовольствия «кандидату прав» Виноградову, снабдив его деньгами, для чего и задержала заработную плату, как сказано выше, на два с половиной месяца. Сделано это было с ведома начальника дивизии генерала Зборовского, шефа секции инженера Сахарова и всего старшего командного состава. (Это было известно и генералу Науменко и доктору Е. Скобцову, которые в этот период приезжали в район дивизии). Мне, как занимавшему тогда место официального переводчика при управлении дороги, помню, пришлось переводить на сербский язык уйму бумаг (актов комиссий, рапортов и проч.), в которых говорилось, что компания Буняка, Воронова и Радославлевича поставляет недоброкачественные продукты, чего на самом деле не было. Но поставка продуктов этой честной и солидной сербской компанией не давала никакого дохода ни строевому начальству; ни шефу секции инженеру Сахарову, — вот и решено было передать поставку продовольствия г. Виноградову.

      Все жалобы казаков, несмотря на их обоснованность, рассматривались как «большевицкие выступления», а наличие в районе дивизии Врангелевской контрразведки всегда угрожало казакам быть лишенными работы и даже высланными из Сербии за «агитацию». Жаловаться же было на что, т. к. продукты, а особенно мясо доставлялось очень плохого качества. Часто скот, предназначенный для мяса, со станции до интендантства (2-3 км.) не мог идти, и его везли на подводах. Кто работал тогда на постройке дороги, тот все это хорошо знает.

      Кроме недобросовестности подрядчика, не отставали и свои. За Бесной кобылой (во втором полку) этим особенно отличались полковники Макаренко и Головко.

      Все это было известно и генералу Науменко и его «войсковому писарю» полковнику Соломахину, к которому в то время казаки имели еще некоторое доверие и считали его «своим», но ни ген. Науменко, ни полк. Соломахин никаких мер к прекращению тех безобразий не принимали, хотя ген. Науменко, признававшийся тогда еще многим как войсковой атаман, имел полную возможность прекратить эти «комбинации». Но он палец о палец не ударил, и все оставалось так до самого конца постройки дороги.

      Прошло много времени и часть казаков уже в 1929 году работала на руднике «Майдан Пек». Все те же заправилы продолжали состоять «дивизионными» и «сотенными». Тогда же полк. Соломахин писал мне буквально следующее: «Понятно это у Макаренко и Головко, грубо эксплуатирующих казаков: у Макаренко, кроме довольствия дивизиона, имеется кабак, где казаки пропивают последние гроши. Это уже такая мерзость, пакостней чего придумать трудно...

      И странно, полк. Соломахин, вместе того, чтобы принять меры к устранению этого зла, (ведь казаки, работавшие на руднике, составляли воинские части, а офицеры были в подчинении походного штаба), обращался ко мне с просьбой и 29 декабря 1929 года вот что он писал мне: ...«Вам бы следовало протянуть этих Кутеповских холуев на «страницах «В. Казачества». И пора за них браться как следует, как надо браться за Зборовского, Головко, Макаренко, Галушко (Гвард. дивиз.) и К-о. Мне этого делать по своей должности нельзя. Но вам-то пора их тряхнуть. Нужно казаков вырвать из эксплуататорских лап кафанщиков Макаренко и подрядчика Головко. Спишитесь на этот счет с есаулом; Ив. Хоружим, который вам подробно опишет, что за лавочка у Макаренко в Майдан Пек».

      Письма полковника Соломахина произвели на «меня известное впечатление, но я одного не понимал тогда: почему именно «войсковой писарь» не может открыто выступить в защиту казаков или, не сделает давления в этом смысле на генерала Науменко. Я тогда же списался с есаулом Хоружим (ныне умерший) и информация, полученная мною от него, повергла меня в полное недоумение, т. к. в ней сообщалось, что помимо кафаны, которую содержит «дивизионный» полк. Макаренко, и где казаки пропивают свой заработок, там есть еще что-то вроде небольшого публичного дома... Характерно еще и то, что полк. Макаренко издал «приказ» по «дивизиону» запрещавший казакам, ходить в сербские кафаны, чтобы казаки не «пропивались»...

      Возможно, что я тогда же написал бы об этом, но меня смущала оговорка в письме полковника Соломахина, где он говорит, что ему этого делать нельзя. Я тоже, несмотря на то, что все это было ужасно, воздержался от «разоблачений» т. к. там, среди «дивизионных», укрепилось мнение в том, что все то, что пишет журнал «В. К.», — агитация против старшины. Второе, мною руководило и то, что слишком уж мерзки были поступки тех казачьих офицеров и просто стыдно было за них, как казаков; и стыдно было мне, казаку, столь неприглядные вещи помещать на страницах казачьего журнала. К тому же, я учел и то обстоятельство, что если бы это сделал генерал Науменко, т. е. открыто обличил полковника Макаренко в творимых им безобразиях, или «войсковой писарь», полк. Соломахин, то получилась бы совсем другое, чем это сделал бы я, рядовой кубанский офицер.

      Вот и теперь (по заведенному раньше порядку!) продолжаются безобразия. Главным, обдирателем теперь является генерал Шкуро, который, приехав в Югославию, стал первым человеком у генерала Науменко. Ему широко были открыты страницы «Кав. Каз.», где он изливал свое красноречие, ругая вольных казаков, к чему-то звал, что-то силился создать... И это тот Шкуро, который во Франции уже опустился до того, что чуть ли не спал под заборами, и которого каждый здесь бесцеремонно хлопал по плечу. Отъезд его из Франции тоже был обставлен таинственностью, о чем я писал в свое время на страницах «В. К.».

      Почему же вы, генерал Науменко и «войсковой писарь», полковник Соломахин, считающие себя «вождями» кубанских казаков, не делали попыток к прекращению безобразий раньше, не прекращаете этих безобразий и теперь? Не нужно забывать, что казаки все это «на ус мотают» и когда то сторицею заплатят за ваши «заботы». Если вам уже нет дела до жизни казаков, то тогда и объявите всем и каждому, что у вас нет времени заниматься казачьими делами и казаки будут это знать и выход из положения найдут, как найдут и тех, кто выведет их из рабства и поведет к свободе, к освобождению родной земли...

      Конечно, будет время, когда перед громадой войсковой придется держать ответ от генерала Науменко и полковника Соломахину, и всем тем генералам и полковникам, проявляющим теперь свои «заботы» о казаках, так как документы об этих «заботах» сохраняются и они то и будут главными свидетелями на будущем суде, каковой будет, скорый, но казачий...

      Казаки! Требуйте от генерала Науменко, чтобы он отошел в сторону и не морочил бы больше вам голов. С собой пусть берет и «войскового «писаря», а вы все — на казачий шлях, под знамена вольного казачества, борющегося за долю и волю казачью и там и здесь.

      25 февраля 1935 года




      На городи бузына, а у Кыиви дядько

      Как то уже повелось так, что когда говорят о положении в Сов. России и о недовольстве населения советской властью, то ссылаются главным образом: на казаков, украинцев и вообще «окраины». А когда речь идет о недовольстве населения на Дону или на Кубани, то почти всегда это население называется крестьянами. Уже у всех докладчиков и публицистов о России выработалась шаблонная фраза: «население недовольно властью и везде проявляет сопротивление, особенно на Дону, на Кубани, на Украине и т. д. Но еще никогда не приходилось ни читать, ни слышать, чтобы, ну, к примеру, сказать, население Пензенской или Тамбовской губерний проявило серьезное недовольство теперешней властью...»

      До сих пор о недовольстве «крестьян» Дона и Кубани говорили и писали не казаки, но вот и казак, профессор Марков, тоже, на основании недовольства советским режимом казаков, — говорит о недовольстве крестьян.

      В газете «П. Н.» от 26 окт. с. г. № 4964 помещена статья проф. Маркова: «Колхозы и единоличники», в которой автор рисует положение колхозника и единоличника и приводит один пример, заимствуя его из советской газеты «Социалистическое земледелие».

      Вот, что говорит проф. Марков в своей статье: «очень интересную и поучительную картину дает в этом отношении «Социалистическое земледелие». В одной из больших станиц на Кубани (16 тыс. жителей) вышло как то так, что еще в 1934 г. там осталось вне колхозов 67 процентов единоличных хозяйств». Правда, автор очерка заявляет, что в станице еще в 1929 году на каждые сто дворов причиталось 10 белогвардейцев, кулаков и хищников. «Офицеры и атаманы, хорунжие и есаулы»... и дальше «все это многообразие паразитов жило за счет трудящихся масс бедноты»...

      Приведя такой убедительный пример о единоличниках, профессор Марков делает такой вывод: «Мероприятия партии в отношении к единоличникам лишний раз свидетельствует, о непринятии колхозов крестьянством»...

      Здорово живешь! Речь, ведь шла о казачьей станице на Кубани. Выходит, что на сто крестьянских дворов приходилось десять «белогвардейских»? Это где же было так, позвольте узнать? Если бы такой процент крестьянство дало в белую армию, то возможно, что Деникин и победил бы большевиков. Или что это у крестьян, что ли, появились: офицеры и атаманы, хорунжие и есаулы? С каких это пор завелись они там?

      Социалистическое земледелие не находит примеров среди русского крестьянства стремлений к единоличному хозяйству, а приводит пример, — беря казачью станину, «с офицерами и атаманами, хорунжими и есаулами», а профессор Марков делает из этого вывод, что крестьянство не восприняло колхоз, а стремится к единоличию, несмотря на дополнительный налог.

      Ну и логика же!!

      С большевиков, конечно, взятки гладки, но ведь, вы, господин профессор, вы ведь казак, — устыдитесь.

      2 ноября 1934 года




      Полезная справка

      Летом 1917 года 16-й Кубанский пластунский батальон был расквартирован в станицах, ближайших к городу Екатеринодару. Большая часть батальона и его штаб имели стоянку в станице Пашковской. В Екатеринодаре в местном госпитале находился на излечении этого же батальона хорунжий Орлов, который был ранен в одном из последних боев под знаменитой Сахарной горой в Турции и теперь, когда батальон находился близко на отдыхе, хорунжего навещали офицеры батальона, да и он мог бывать в батальоне. Рана заживала и, хотя с палкой, позволяла хорунжему Орлову покидать лазаретную койку.

      В один ясный солнечный день, после обеда, хорунжий Орлов, вышел из палаты, намереваясь проехать в город (госпиталь был за городом) и дальше в станицу Пашковскую к своим боевым товарищам. В коридоре он встретил несколько человек солдат 233-ей Донской ополченской дружины (по иронии судьбы воинская часть «ваньков» носила название «Донская»), которые не только не дали дорогу раненому офицеру, а умышленно один из «товарищей» толкнул его так, что он даже вскрикнул от боли, но все же не потерял своего достоинства, а сделал замечание солдатам, что они поступают совсем не по-воински, а по-хулигански, несмотря на то, что воинский устав учит, что даже к раненому врагу нужно проявлять милосердие. Такое замечание привело в бешенство “христолюбивое воинство», и один солдат с такой силой толкнул хорунжего, что тот упал в угол, застонав от боли...

      — Ишь кравапийца, золотопогонник, ишо уставу учить нас собрался, будя... — говорили солдаты, продолжая свой путь по коридору...

      — Так поступают только хулиганы, а не воинские чины, — говорит хорунжий Орлов, подымаясь, — а с хулиганами нужно по-иному разговаривать...

      — Поговори еще, — возражали солдаты, поворачиваясь в сторону офицера, в руке которого уже блеснул вороненой стали наган. «Товарищей» это не остановило:

      — Не посмеешь, а мы тебя еще проучим...

      Раздался выстрел. Один солдат, охая, хватается за ногу, остальные бросаются убегать. Выскочив из лазарета, влетают в казарму, которая находилась почти рядом, и рассказывают, что казацкий офицер ни за что ни про что ранил их товарища...

      Хорунжий Орлов сознает, что хотя он действовал и в состоянии самообороны, но поступок свой считал все же опрометчивым, спешит явиться к коменданту города и доложить о случившемся. Дойти до комендантского управления (на Медведовской ул.) ему не пришлось. Солдаты Донской дружины настигли его на Сенной площади и расправились самосудом.

      Когда прискакала полусотня казаков из местной запасной сотни, то «герои» уже разбежались, а на земле лежал кусок мяса, в котором нельзя было узнать человека...

      Весть об этом событии к вечеру долетела в станицу Пашковскую и на чинов батальона, особенно на казаков, которые очень любили своего офицера, произвела сильное впечатление.

      Заговорили казаки... Послышались крики, что нужно сейчас же идти в Екатеринодар и проучить «крупу». Пусть своих бьют, а наших не трогают.

      Начальство поняло, что нужно принять меры; оно указывало казакам, что самовольно войти в Екатеринодар и чинить расправу нельзя, там есть гарнизон, в составе которого есть и казачьи части, есть комендант и проч., что за такую выходку по головке не погладят... Что виновники расправы над офицером будут наказаны...

      Спускались сумерки. Казаки заметно успокоились, но оказалось, что это было затишье перед бурей...

      — Господин полковник, господин полковник! Честь имею доложить, что батальон уже двинулся на Екатеринодар, — докладывал полусонному командиру батальона дежурный офицер прапорщик С.. Полковник открыл глаза и ничего не понимал и только тогда, когда прапорщик С... повторил свой доклад, полковник стал быстро одеваться.

      — Собрать всех господ офицеров, — приказывает командир батальона.

      Через четверть часа уже все офицеры были в сборе. Во главе с командиром батальона, кто верхом, кто на тачанке, отправляются в погоню за самовольно ушедшими проучивать «крупу» сотнями и настигают их под самым Екатеринодаром. На приветствие командира батальона казаки лихо ответили, но приказания вернуться назад в Пашковскую и слушать не хотели. Долго пришлось уговаривать, пока, наконец, пластуны согласились вернуться.

      Я привожу эту справку потому, что не так давно мне доказывали, что казацкого офицера в Екатеринодаре самосудом убили казаки-донцы Донской дружины, расквартированной в Екатеринодаре, тогда как эта Донская дружина совсем не была казачьей частью, а самой обыкновенной ополченской дружиной, укомплектованной «крестиками». Ни одна донская казачья часть во время войны в Екатеринодаре расквартирована не была.

      25 сентября 1934 года




      Как пишется история

      Я всегда придерживался того мнения, что все мало мальски заметные события из казачьей жизни, имеющие историческое значение, должны быть записаны самими казаками, ибо русские историки записывают в историю только то, что было плохого у казаков, если было хорошее, то это приписывалось «русским людям».

      В Советской России вышла книга, где описываются события, бывшие в гор. Новороссийске в 1905 году и где стоявшие там льготные части: 2 Урупский полк и 17-й Кубанский пластунский батальон разделаны так, как этого захотелось пролетарскому историку, который красочно описал все подвиги и заслуги пролетариата, договорился даже до того, что рабочие Новороссийских железнодорожных мастерских силой вывезли из Новороссийска в Екатеринодар 17-й Кубанский пласт батальон численностью в 1000 штыков. Когда читаешь все это, то только улыбаешься. Пластунский батальон, во главе с командиром, с оружием, подчинился капризу местных рабочих и дал усадить себя в поезд... Прямо сказка для детей младшего возраста. Забавнее всего, что и эмигрантские публицисты приняли болтовню пролетарского историка «всерьез» и с самым серьезным видом пишут рецензии на эту, с позволения сказать, историю.

      Как же на самом деле произошло то, что и 2 Урупский полк и 17 батальон ушли из Новороссийска: первый — самовольно в станицу Гиагинскую походным порядком, а второй — эшелонами по железной дороге в Екатеринодар и дальше в станицу Уманскую?

      17 Кубанский пластунский батальон (3 очередь) зимой 1905-6 г. был расквартирован в Новороссийске, где нес службу по поддержанию порядка в городе. Из станиц приходили письма, и почти в каждом было полно новостей: были это все слухи, которые ходили тогда по станицам. Самыми страшными казались те, что скоро у казаков городовики отберут землю и что не будет в станицах атаманов и вообще «куркулей», а будет править староста, как в России. Ясно, что такие слухи волновали казаков.

      — Ну, ничего, — говорили казаки, прочитав письма, — мы тут недалеко, когда станут землю отбирать, то мы пойдем домой и каждому укажем его место.

      Батальон по-прежнему жил обычной воинской жизнью того времени, как вдруг получилось распоряжение: 17 батальону немедленно следовать в Батум. Тут то и забурлила казачья голова, сразу пронеслось: не поедем далеко от дома, а то нас увезут, а нашим добром будут распоряжаться чужие.

      Несмотря на такое настроение, погрузка на пароходы все же началась и была доведена благополучно до конца. Правда, погрузка пластунов вещь не сложная, но все же занимает время. Во время самой погрузки матросы пугали пластунов, что им не следовало бы ехать, так как по Черному морю разбросаны мины и проч. Казачья смекалка, все же сразу сообразила, что это вздор, так как войны с турками нет, а кроме них никто другой не мог минировать море.

      Когда погрузка была закончена, то среди команды кораблей началось брожение и они стали заявлять, что «куркулей» в Батум не повезут для того, чтобы они там проливали «братскую» кровь. Если их все же заставят везти «куркулей», то они их потопят в море вместе с кораблем.

      Как сказано выше, пластуны неохотно грузились, а такое заявление со стороны команды и заставило их принять определенное решение, а именно: они отказались ехать в Батум и об этом заявили своим офицерам. 17 батальоном командовал войсковой старшина Энгельгард, который, заметя брожение среди пластунов, уже снесся по телеграфу с Екатеринодаром, откуда последовали инструкции, если батальон твердо решит не выполнять распоряжения о поездке в Батум, то не проявлять никаких насилий, а немедленно прибыть батальону в Екатеринодар. Командир батальона так и сделал. Как только выяснилось, что пластуны ехать в Батум не желают, войсковой старшина Энгельгард, делая вид, что этого еще не знает, собирает батальон и объявляет, что распоряжение о поездке в Батум Войсковым штабом отменено и что батальону приказано идти в Екатеринодар, вагоны для погрузки уже поданы.

      — Хорошо, что не успели погрузиться совсем, — бросает командир батальона.

      Пластуны переглядываются, ничего не понимают, но приходят к убеждению, что командир батальона об их нежелании ехать в Батум ничего не знает, так как он думает, что еще погрузка не закончена. С этой уверенностью казаки двинулись на вокзал, где их уверенность еще больше возросла, т. к. вагоны для погрузки действительно были готовы. Тут то «пролетариат» действительно постарался возможно скорее предоставить перевозочные средства, дабы избавиться от «куркулей», «мучителей рабочего класса».

      Уже та ненависть, которую проявили матросы и рабочие по отношению к пластунам, является доказательством того, что о насильном их увозе из Новороссийска не может быть и речи. Ненависть была настолько велика, что при разгрузке вещей, чуть не половина пластунских «пожитков» была умышленно брошена за борт.

      Батальон благополучно прибыл в Екатеринодар, где на вокзале был встречен старшим помощником наказного атамана генералом Бабичем. Поздоровавшись с пластунами, он начал говорить: о необходимости выполнить воинский долг, о необходимости ехать в Батум. Тут пластуны поняли, что не только командир батальона знал об их отказе ехать в Батум, но что знало и войсковое начальство. Свою речь, сказанную по-черноморски (17 батальон был комплектован черноморцами и сам генерал Бабич тоже черноморец) он закончил так:

      — Ну, що ж браты, пойидэмо до Батуму?

      — Ни, нэ пойидэмо, Ваше Превосходительство, — ответили в один голос пластуны.

      Генерал Бабич, зная черноморцев, отлично понимал, что разговаривать было бесполезно, и батальон был перевезен в станицу Уманскую и распущен по домам «впредь до особого распоряжения». Когда казаки находились в станицах, «зачинщики бунта» были арестованы и преданы суду, но никто сурового наказания не понес.

      Так было с 17-м батальоном, так рассказывал мне мой отец, участник событий того времени, так рассказывали и другие участники: урядник Самсон Хайло, Лазарь Тупик, Семен Радченко и др.

      Совершенно иначе обстояло дело со 2-м Урупским полком. Командир полка, полковник Котрохов, больной алкоголик, не обращал внимания на то, что командиры сотен: есаул Белгородский, есаул Козлов, есаул Булавинов и сотник Кучеров систематически недодавали казакам суточных, плохо кормили людей и лошадей. Если казаки мирились с тем, что сами недоедали, то они не могли мириться с тем, чтобы голодали лошади, ведь казачья поговорка говорит: «казак сам не ест, а коня кормит». Все жалобы казаков на действие офицеров, полковник Котрохов «клал под сукно», не производя расследований, и это привело к тому, что еще задолго до открытого выступления казаки сотен есаул Козлова и Белгородского не ответили на приветствие своих командиров. Когда произошло открытое выступление урупцев, то никакого насилия над офицерами произведено не было, никто не был оскорблен словами, а наоборот, некоторых офицеров, которых казаки любили, напр.: сотника Арканникова и хорунжего Сушкова, они уговорили ехать с собой.

      Когда 4 сотни уходили из Новороссийска в Екатеринодар, то никто никаких препятствий не чинил, никаких мер остановить полк не принималось тоже. Полковник Котрохов настолько перепугался открытого выступления казаков, что спрятался в чужой квартире и его долго не могли найти офицеры полка. Меры стали приниматься только тогда, когда полк стал в станице Гиагинской. Полк вел урядник Курганов. Поступок полка политического характера не имел, а полковник Т. просто заявляет, что «никакого бунта не было», этим и объясняется, что «зачинщики» не понесли большого наказания, за исключением урядника Курганова, который был сослан в Сибирь на поселение и вернулся на Кубань только после революции 1917 года.

      Пишущему эти строки пришлось видеть Курганова по возвращении его из Сибири. Он выступал перед казаками, призывая их к порядку, дисциплине и защите казачества. Высокого роста, с большой бородой, окруженный ореолом мученика, пострадавшего в искании правды, он производил на казаков впечатление.

      Все описываемое о 2-м Урупском полке не касается 4-й и 5-й сотен, т. к. они не принимали участия в уходе, а оставались нести порученную им службу: 4-я сотня в Новороссийске, а 5-я сотня — половина сотни в Екатеринодаре, а другая половина — в Горячем Ключе.

      По утверждению современника и непосредственного свидетеля тех событий, виновато во всем войсковое начальство, которое, зная о безобразиях в Урупском полку, не убрало своевременно командира полка полковника Котрохова. Ни на 17-й батальон, ни на 2-й Урупский полк никакого действия не производила агитация местных рабочих и уж, конечно, не может быть и речи о том, что казаки покинули Новороссийск, уступая силе «доблестного пролетариата».

      12 августа 1934 года




      Памяти борца

      (К 15-летию со дня убийства Н. С. Рябовола)

      ...И пал борец... в расцвете сил,

      Когда звала его работа,

      И револьвер Искариота

      Из-за угла его сразил.

      Над страной твоей родной,

      Храня незримо от невзгоды,

      Пусть реет образ твой...

      Залогом счастья и свободы...

      Так заканчивалось стихотворение, посвященное памяти Н. С. Рябовола, напечатанное в № 131 «Вольн. Кубани» 16 июня 1919 г., спустя 4 дня после убийства. Стихотворение было подписано: Г. Энное.

      Исполнилось пятнадцать лет с того дня, как от пули предателя, стрелявшего из-за угла, пал лучший сын Кубани, председатель Рады, Николай Степанович Рябовой, памяти которого я и посвящаю свой настоящий очерк. Я прошу извинить меня, если не смогу детально осветить все подробности жизни и деятельности казака мученика. Если бы я это и хотел сделать, то в эмигрантских условиях это немыслимо, т. к. нужно было бы писать целую книгу, для чего нужно время, которого нет; к тому же я не обладаю особым писательским талантом, да и материал в наших условиях добывается с трудом.

      Николай Степанович Рябовол, казак станицы Динской, Екатеринодарского отдела, родился в 1883 году 17 декабря. Он происходил из простых казаков, т. е. не имел «родовитости». Отец Рябовола в течение 35 лет занимал должность станичного писаря, а дед был атаманом станицы. Несмотря на отсутствие «родовитости», весь род Рябовола в жизни станицы играл видную роль. Отец Н. С. в 1907 г. организовал в станице кооператив, председателем правления которого и был до смерти. В те времена, т. е. до войны, как известно, кооперативы только начинали свою работу, иногда и не оправдывали своего назначения: частная торговля душила кооперативные общества. Не то было с кооперативом станицы Динской. Он настолько успешно развивался, что за два года до войны имел отличный собственный дом, в котором была многотомная библиотека-читальня с большим количеством газет и журналов; имел склад земледельческих машин, организовывал сельскохозяйственные курсы, выставки и пр.

      Отец Рябовола имел 13 душ детей, старшим среди которых и был Николай Степанович.

      По окончании станичной школы родители отдали Н. С. в Кубанское реальное училище. Наличие у родных семьи в 13 человек заставило Н. С. уже с 5 класса зарабатывать уроками, дабы облегчить положение отца, несшего большие расходы по образованию сына. По окончании реального училища в 1901 г., за отсутствием средств, Н. С. некоторое время учительствует в своей станице и, собрав немного денег, поступает в Киевский политехникум на механическое отделение, но т. к. еще в старших классах реального училища он весьма интересовался политическими движениями, то, попав в высшую школу в бурное время первой революции, он не мог оставаться спокойным и принимал в ней активное участие. Однако политехникум в октябре 1905 года был закрыт, и Н. С. возвращается на Родину, живет в Екатеринодаре, занимается репетиторством и работает в политических кружках. Осенью 1906 г. политехникум открывается, и Н. С. продолжает образование, но в то же время ведет и общественную работу, — его избирают от студенческой организации в первый совет представителей студенчества. Вскоре Н. С. принимает деятельное участие в культурно-экономических организациях студенчества и состоит председателем украинской громады в политехникуме. В украинских организациях И. С. принимал участие еще на Кубани, где он работал в кружке, возглавлявшемся С. Эрнстовым. По работе в украинском кружке в Екатеринодаре Рябовом близко знал и Симона Петлюру, Понятенко и других украинцев, живших тогда в Екатеринодаре.

      С лета 1906 г. Н. С. начинает работать, как журналист, в прогрессивной газете на Кубани «Заря» и принимает деятельное участие в выборах в первую государственную Думу. В 1909 году на Кубани возникает мысль о постройке Черноморско-Кубанской железной дороги. Станица Динская принимает участие в этом новом начинании и своим представителем на съезд уполномоченных от станиц избирает Н. С., как одного из пионеров дела. На съезде в станице Брюховецкой его избирают в организационную комиссию по постройке дороги.

      Ясный ум, молодая кипучая энергия, руководимая сознательной и твердой волей, приводит к тому, что его, 28 летнего тогда молодого человека, избирают на ответственный пост директора огромного предприятия, рядом с такими выдающимися старыми и заслуженными общественными деятелями Кубани, как Бардиж, Живило, Крыжановский и другие. Осенью 1911 г. Н. С. вместе с другим директором дороги, Ореховым, командируется в Лондон для реализации облигационного займа. Задание было выполнено блестяще: заем реализован из 3%.

      Заслуживает особого внимания тот факт, что согласно обычаям финансовых кругов Лондона, нашим директорам было предложено получить 160.000 руб. куртажных, которые они могли обратить в свою пользу. Однако наши «неопытные» и «кустарные» директора, приехав в Екатеринодар, сдали в кассу общества все, что они получили в Лондоне.

      Одновременно Н. С. принимает деятельное участие в кооперативном строительстве нашего края; он был одним из инициаторов организации союза кооперативов мелкого кредита, знаменитого впоследствии по своему необычайно быстрому росту и своей экономической мощи — Кубанского центрального союза, председателем совета которого Н. С. состоял с момента его возникновения и до самой смерти.

      Для провинции карьера Н. С. была необычайно блестящей; появились завистники, считавшие, что они гоже могут быть директорами.

      Борьба вокруг Черноморки и ее дел принимает явно нездоровые формы в 1913 г., после смерти председателя правления Живило, и в следующем году Н. С. вынужден был оставить пост директора дороги и пережить тяжелые минуты людской зависти, клеветы и неблагодарности...

      В 1915 году Н. С. мобилизуется и поступает в школу прапорщиков инженерных войск. Война как то всех равняет, и Н. С. из общей массы воинов не выделяется. Революция застала его в Финляндии, где его избирают в местный совет офицерских и солдатских депутатов, но Н. С, всей душой рвется на Кубань, туда, где есть простор для выхода его творческим силам.

      На Кубанском съезде в апреле 1917 г. он уже фигурирует в роли товарища председателя.

      Н. С. приехал из Финляндии как раз в период организации на Кубани продовольственного комитета, председателем которого и был избран. Тут он знакомится с Кулабуховым. Дружеские отношения, возникшие между ними за время совместной деятельности по делу продовольствия, не прерывались потом до конца их жизни.

      Осенью 1917 г. собирается первая Войсковая Рада, которая избирает своим председателем Николая Рябовола, как наиболее энергичного общественного деятеля. Рада не ошиблась; Н. С. с первых же заседаний выказал такие выдающиеся способности руководить огромным и бурным собранием, что его потом неизменно продолжали избирать на этот ответственный пост всякий раз, как только вновь формировался президиум Рады,

      Н. С. не был тем политиком, о которых говорят, что они становятся над партиями, группами или вообще всякими политическими делениями. Это была ярко выраженная политическая фигура. Он не скрывал своего политического лица, не отказывался от своих политических стремлений. Его политические убеждения не являлись ни для кого секретом, их знала вся Кубань и, как мы увидим ниже, — Рада не раз облекала его особыми полномочиями, чем и подтверждала свою солидарность с убеждениями и стремлениями этого большого казака. Несмотря на свои убеждения, он так искусно и безупречно вел заседания Рады, что даже наиболее яростные и бесцеремонные его противники были лишены возможности обвинить его, как председателя, в чем либо, что было бы поводом для выражения недовольства им или для неизбрания его при новых выборах. Так Н. С. стал бессменным председателем Рады.

      Н. С. был горячим и убежденным сторонником восстановления старого казачьего народоправства и тех форм общественно-политической жизни казачества, которые были разрушены Московским Царством. Вся его общественная деятельность — как дореволюционная, так и во время революции — всегда была направлена в одну точку, а именно: на защиту интересов народных низов казачества. Вот почему за ним, среди рядового казачества, устанавливается репутация народника. И это совершенно основательно, ибо это в полной мере соответствовало тому, что было в действительности.

      Один бывший член Рады однажды в Париже, на собрании, сказал, что пришедшие в казачьи края руководители Добровольческой армии никак не могли отказаться от своей великодержавной психологии «володетельства», и ясно, что для людей с «володетельскими» желаниями фигура Рябовола, как народника, была «бельмом на глазу». И когда тогдашний вождь Добр, армии попытался впервые навязать Кубани свою политику, — то он встретил отпор: Кубань ответила устами Рябовола. Первая схватка Кубанской Рады с командованием Добрармии произошла в ст. Мечетинской, где ген. Алексеев устроил офицерское собрание, на котором стал обвинять Раду в том, что она ведет слишком самостоятельную политику, устраивает собрания с офицерами и т. д., и что такая политика Рады мешает Добрармии. Между некоторыми другими членами Рады на собрании присутствовал и Н. С. Рябовол.

      Несмотря на слухи о «ликвидации» Рады, Н. С. счел необходимым дать решительный отпор командованию Добрармии, как только последнее открыто попробовало заговорить о своих поползновениях. В своей горячей и обстоятельно убедительной речи Н. С. решительно протестовал против того, что Д. А., вместо только военного сотрудничества с Кубанью, делает попытку взять под свою опеку и ее политику, что такого рода стремления Д. А. могут привести только к одному результату — к раздорам и ослаблению общих сил, а может быть и краху всей противобольшевицкой борьбы. То обстоятельство, что ген. Алексеев позволяет себе делать известные выводы только на основании каких-то неопределенных слухов, даже не проверив их, указывает, что Д. А. скорее хотела бы, чтобы такие слухи ходили и давали бы основание для нужных выводов. Решительность Н. С. была настолько велика и внушительна, что ген. Алексеев ясно увидел, что наскоком кубанцев не возьмешь, и вынужден был отступить и даже... оправдывался. Эта первая схватка Рябовола с Д. А. показала последней, что в его лице она имеет такого противника, которого можно переломить, но не склонить.

      В мае 1918 г. Рада посылает в Киев делегацию с просьбой помочь Кубани пушками, снарядами и патронами. Во главе делегации Рада ставит Н. С. Рябовола. Позже Рада ставит Н. С. также и во главе делегации, которую она посылала на так называемую Южно-Русскую конференцию. В начале ее работ и погиб Н. С., сраженный пулей подлого убийцы из-за угла. Вообще Рада выдвигала Н. С. на самые ответственные посты, в самые решительные моменты и для решения самых сложных и ответственных вопросов.

      Основной политической идеей Н. С. была мысль, что, как для успешной борьбы с большевиками, так и вообще для установления в будущем свободной жизни угнетенных народов бывшей Российской империи, необходимо создать, как «равный с равным», союз возникших государственных образований Дона, Кубани, Терека, горцев Кавказа, Грузии, Украины и др. Эту свою основную точку зрения Н. С. проводил всегда, упорно и решительно. Излагая свой взгляд на задачи Южнорусской конференции перед ее общим собранием 13 (26) июня 1919 г., произнося свою последнюю речь, Н. С. Рябовол снова утверждает, что необходимо действовать в интересах народных масс и тем вызвать их сочувствие к противобольшевицкой борьбе; необходимо убедить народ, что борьба идет не из-за того, чтобы, освободившись от большевицкого ярма, он снова попал в старое дворянское ярмо, а для того, чтобы освободиться от всякого ярма и жить так, как того хочет сам народ. На примере Черноморской губернии, в которой Деникинская Армия проводила свою «губернаторскую» политику, Н. С. наглядно показал, что вместо сочувствия Деникинская Армия добилась озлобления, оттолкнула от себя население и направила его надежды на большевиков. В Ставропольской губернии то же самое и даже больше: в феврале месяце 1919 г. дело там дошло даже до восстаний. Так же, несомненно, должно относиться крестьянство и во всех других местах, находящихся под властью командования Деникинской Армии, и где проводится та же «губернаторская» политика. Н. С. предостерегал конференцию, что при такой политике, в конце концов, может дрогнуть фронт, и то, что завоевывалось годами и долгими месяцами упорной, напряженной и кровопролитной борьбы, может рухнуть в одну минуту.

      Дальнейшее показало, что прогноз Рябовола был пророческим: случилось то, от чего он предостерегал.

      Как выход из создавшегося положения, Н. С. предлагал свой конкретный и ясный план борьбы:

      1. Немедленно создать равноправный союз угнетенных народов бывшей Российской Империи.

      2. Борьбу против большевиков вести во имя народных интересов и так, чтобы народ был уверен, что ему при победе, безусловно, будет обеспечена земля и полная свобода устраивать общественную жизнь соответственно свободно выраженной воли большинстве. Всякие попытки, откуда бы они ни исходили, в той или иной мере восстановить свергнутый политический или социальный строй, должны быть устранены самым решительным образом.

      3. Не возлагать на Антанту больших надежд, чем в действительности можно от нее ожидать, и рассчитывать главным образом на свои собственные силы. Этот план решительно расходился с добровольческим. А так как Н. С. показал себя решительным, умным и настойчивым деятелем, который смог бы провести свои планы, добровольцы решили пустить против него в ход убийство, и Рябовол был убит.

      Убийство произошло в гостинице «Палас» в Ростове 14 (27) июня 1919 г. около 2 часов ночи. Убийцы, члены особого отдела Кавказской армии, которой командовал в то время ген. Врангель, устроили засаду в самой гостинице: двое находились внизу, в вестибюле, а двое других дежурили в коридоре, где находился номер Н. С.. Как только Н. С. вошел в здание, открытое ему помощником швейцара, и стал подыматься по лестнице, внезапно подбежавший убийца выпустил ему две пули в затылок. Н. С. упал мертвым. Убийцы выскочили из гостиницы, сели в поджидавший их автомобиль и укатили.

      Замечательно при этом, что следствие, назначенное по распоряжению Донского Атамана ген. Богаевского, никак не могло отыскать убийц. Следствие со стороны донских властей вел следователь по особо важным делам г. Павлов, добросовестно исследовавший все обстоятельства убийства, насколько это было только в силах органа судебной власти; однако он был бессилен установить личность убийцы, хорошо известного «отряду особого назначения» ротмистра Баранова, равно как и личность шофера автомобиля одного из высших учреждений Добр, армии (см. «Голос Казачества» № 21 от 26 февр. 1922 г.).

      Г. Омельченко более определенно указывает, что то высшее учреждение, которому принадлежал автомобиль, было управление начальника снабжения Добр, армии, и когда следствие установило этот важный факт, то по распоряжению Донского Атамана ген. Богаевского дело об автомобиле было изъято; иными словами, из дознания вычеркнут важный факт, могший привести следствие к желаемым результатам (См. «Лит. Н. В.» 1926 г. № 5). Генерал Деникин в «Очерках русской смуты» (см. т. V, стр. 195) говорит, что следствие донских властей не обнаружило лиц, совершивших убийство. Более определенно о деле убийства говорит Донской военный прокурор полк. Калинин, выступавший на суде обвинителем, а, следовательно, хорошо знавший весь следственный материал: обнаружить убийц, рассказывает он, было бы не так трудно, если бы наряду с судебными властями, за раскрытие преступления не взялась всесильная тогда контрразведка ВСЮР. Однако, неутомимый судебный деятель выяснит, что убийцы выслеживали свою жертву в коридорах 3 этажа, заходили в тот номер, где офицеры «отряда особого назначения» ротмистра Баранова пировали во главе с молодым графом И. Воронцовым-Дашковым. Господин Павлов первоначально обратил свои взоры на эту теплую компанию и даже подверг их домашнему аресту... (См. «Голос К-ва» №21, 26 февр. 1922).

      Русская пресса, державшая сторону главного командования, писала в газетах: «Кубанские политики желают разложить фронт, вызывают нерасположение к Д. А., клевещут на Д. А., что она повинна в смерти Рябовола. Следствие и суд уняли пыл этой прессы (см. «Лит. Наук, В.» № 5 — 1956 г.).

      Кого интересует этот вопрос, а именно вопрос следствия, в более широких размерах, того я отсылаю к тем источникам, откуда я заимствовал сведения для этого очерка.

      Как же отнеслось население Кубани к убийству своего избранника?

      И весть на крыльях полетела,

      Украйна смутно зашумела,

      говорится в одном месте «Полтавы» Пушкина. Эти стихи можно было бы, перефразировав, применить и к Кубани:

      И весть на крыльях полетела,

      Кубань вся смутно зашумела...

      И действительно, впечатление от убийства Н. С. среди населения Кубани, не исключая и иногородних, и даже рабочих масс, было поистине огромное. Озлобление против Д. А. доходило до такой степени, что приходилось принимать особые меры, чтобы оно не закончилось избиением лиц, причастных к ней, что в некоторых случаях и имело место в Екатеринодаре. Рабочие организации Екатеринодара выразили Раде свое горячее сочувствие и свою готовность поддержать ее в борьбе с реакцией, иными словами — в борьбе за те принципы, во имя которых пал Рябовол.

      Надо признать, что Рада не использовала создавшуюся обстановку так, как ее можно и нужно было использовать. Правда, единогласно было вынесено постановление, в котором говорилось: «Осваги и вообще печатные органы, которые проявляют враждебность к Кубанским законодательным институтам, закрыть, а редакторов их выслать за пределы Кубани»...

      На похоронах Н. С. присутствовал буквально весь Екатеринодар.

      Об отношении к убийству Рябовола со стороны станиц Кубани я хочу сказать отдельно, подтвердив это документами, поскольку это возможно.

      По пути следования поезда с телом Рябовола, на всех станциях, начиная от границы Дона, до самого Екатеринодара, выходили толпы народа отдать последний долг своему лучшему сыну, так не во время выбывшему из их рядов. Станицы выносили приговора и кипами посылали их в Раду. К сожалению, я лишен возможности привести полностью хотя бы один приговор, остановлю только внимание читателей на некоторых выдержках из этих приговоров. Станица Поповичевская в своем приговоре пишет: «выражая глубокий свой протест против предательского убийства лучшего сына нашего Края, полагаем, что убийство это совершено ни кем иным, как группой монархистов, ожиревших от нашего казачьего белого хлеба и поднявших в последнее время свои головы. Неужели недостаточно того моря крови, которая проливается нашими сыновьями, неужели этим подлым трусам, убийцам из за угла, недостаточно того моря слез, которые проливаются нашими матерями, пославшими своих сыновей на борьбу с большевиками, что еще и здесь, в тылу, проливается, где бы казалось должно же, наконец, наступить успокоение, невинная кровь лучшего казака, борца за казачьи права и казачьи вольности, Главы Кубанской Краевой Рады»...

      Дальше в этом же приговоре говорится: «Убийцы предатели ясно сознавали, что, стреляя в Рябовола, они стреляли не в него, а во всю Кубань»!..

      В приговоре станицы Уманской говорится не менее красноречиво, почему приведу несколько строк, дабы читатели могли представить, что означала для Кубани смерть Рябовола. «Мы глубоко потрясены настоящим тяжелым известием и с возмущением задаем вопрос: а кто же его убил? — Оказывается, монархисты; что, безусловно, это сделали они, нет никакого сомнения, ибо мы знаем, что наших избранников они травили в прокламациях и в газетах, что являлось, несомненно, провокацией, травили они для того, чтобы подорвать всякое доверие к нашему правительству со стороны населения; но нет, — это им не удалось, — мы не могли поверить этим прокламациям. Мы знаем, что наши избранники как Краевой так и Законодательной Рад, служат для блага народа и борются за народоправство, за землю и волю... Но до каких же пор это будет продолжаться? До каких пор мы будем терпеть поношение, травлю и угрозу нашим избранникам?.. Они пусть не забывают, что травля против наших избранников есть не что иное, как травля против всего народа, который борется за свободу, а не занимается клеветой»...

      25 июня 1934 года




      Когда появилась самостийность

      (Доклад, прочитанный 15 октября сего года в Тулузе)

      Три года тому назад бывший председатель Донского Прав. Н. М. Мельников, в журн. «Родимый Край» № б и 7, «расшифровывая» самостийников, говорит: «Самостийничество среди донцов — явление новое, производства заграничного, появившееся здесь благодаря нездоровым условиям беженской жизни»... В другом месте он говорит, что... «самостийность зародилась в кошельке иностранного дяди»...

      Так ли это? Если бы это было так, то дела Вольного Казачества, ведущего казачью мысль к национальному казачьему возрождению, были бы безнадежно плохи.

      По утверждению того же г. Мельникова, Д. А. ген. Каледин, на Московском Госуд. Совещании в 1917 г., в своей декларации (от имени всех казачьих Войск) якобы говорил: «Всяким сепаративным стремлениям должен быть поставлен предел в зародыше».

      Был ли в декларации пункт, процитированный выше, — доподлинно не известно, но если таковой пункт был, то он, так же как и постановление Большого В. Круга в июне 1917 г., где говорилось что «Войско Донское составляет неотъемлемую часть Российской Республики», — является не столько аргументом против самостийников, сколько в пользу их. Если бы не было сепаративного движения на Дону с первых дней революции, то для чего же потребовалось бы постановление Круга, а также и приводимый пункт декларации? Ведь, открывая первый после революции Войсковой Круг Дона, Донской златоуст Митрофан Богаевский открыл его такими словами: «После 193-летнего перерыва считаю Войсковой Круг открытым».

      Какой круг был на Дону 193 года тому назад?

      Это был парламент самостоятельного Донского государства. Раз Митрофан Богаевский сказал, что перерыв заседания Донского Круга длился 193 года, и теперь Круг открывается снова, то этим он также сказал, что с возрождением Круга возрождается и Донская государственность.

      Возвращаясь к декларации, прочитанной на Моск. Госуд. Совещ., следует заметить, что ни Донская Историческая Комиссия, ни отдельные казаки до сих пор этого документа не нашли. Вот почему и существует весьма и весьма большое сомнение, что такой пункт в декларации был. Нужно принять во внимание, что на Московском Совещании декларацию вырабатывала комиссия из трех человек: — проф. Щербина, Ив. Л. Макаренко и оренб. А. И. Дутов. Трудно допустить, чтобы проф. Щербина и Ив. Макаренко, сподвижники Рябовола, сторонники восстановления старого казачьего народоправства, внесли бы такой пункт в декларацию.

      Декларацию от имени 12 казачьих войск ген. Каледин читал на Московском Государств. Совещании 15 августа 1917 г.; 31 августа, т. е. две недели спустя, Временное Правительство объявляет ген. Каледина «мятежником», требует на суд в Москву, а с «мятежным Доном» намеревается расправиться старым московским способом.

      Что же произошло? Почему же ген. Каледин из поборника российского великодержавия, готового «поставить предел сепаративным стремлениям», через две недели объявляется мятежником? Объяснить это явление можно просто.

      Несмотря на то приподнятое настроение, которое царило на Московск. Совещании, несмотря на то, что ген. Корнилова восторженная аудитория вынесла на руках, — казачьи делегаты увидели, что от всех этих восторгов, громких речей, аплодисментов, — казакам не легче; они увидели то, что много лет спустя подметила талантливая русская журналистка Ек. Кускова, которая говорит: «... глубокое невежество сих субъектов, в руки которых каким-то образом попадает власть... Русское непроходимое людское болото»...

      (см. „П. Н“ № 3761). Это самое «русское непроходимое людское болото» и было подмечено казачьими делегатами на Московском Совещании.

      И вот делегаты Дона, Кубани и Терека, возвращаясь из Москвы домой, в вагоне ведут разговор о создании Юго-Восточного Союза.

      Существуют заверения, что ни ген. Каледин, ни другие члены делегации о самостоятельности Юго-Восточного Союза не думали. Для нас, самостийников, эти заверения совершенно не важны; важно то, что сознание необходимости отмежевать казаков от «русского болота» зародилось в головах лучших казаков уже в 1917 г., а также и то, что непосредственно за этим, т. е. сейчас же после того, как принято было принципиальное решение об организации Юго-Вост. Союза, Каледин объявляется изменником, формально обвиняется в сепаратизме и требуется на суд в Москву.

      Каким же языком с российским правительством заговорил Дон?

      «С Дона выдачи нет», был ответ Дона. А что это значит?

      Это термин самостоятельного Дона, и этот ответ дал совершенно точное определение о возрождении самостоятельного Донского государства, которое совсем не намерено было выдавать своих людей соседу... для какого-то бутафорского суда.

      Вопреки утверждению некоторых современников, есть основание предполагать, что казачьи верхи того времени совершенно не ставили себе вопрос о временности Юго-Восточного Союза; для них главное было — спасти Казачество от «русского непроходимого людского болота».

      Вот когда возникла мысль о создании казачьей державы, отдельной от «русского болота».

      События в то время развертывались быстро. Наивность одной части казаков, слабое самосознание другой, утомление войной, хозяйственная разруха, — следствие той же войны, — все это привело к тому, что казачьи земли скоро засасывает это самое «русское болото».

      Но вот казаки выбрались из тины. Что же они предпринимают?

      Войсковой Круг, созванный в начале 1918 года и известный в истории Дона под именем «Круга Спасения Дона», прежде всего аннулирует постановление В. Круга июня 1917 г. — «Войско Донское составляет неотъемлемую часть Российской Республики» — и принимает основные законы о независимости Дона, которые были одобрены впоследствии Большим Войсковым Кругом. Следует, однако, заметить, что, по утверждению проф. Сватикова, датой формального провозглашения Дона самостоятельным следует считать 10 декабря 1917 г. Значит, формально и практически самостийность на Дону выявилась в полной мере в атаманство ген. Каледина.

      В своей книге «Россия и Дон» проф. Сватиков говорит так: «10 дек. 1917 г., несмотря на оговорки, Дон стал самостоятельным государством». Таким образом, Круг Спасения Дона, издавая основные законы, всего лишь оформляет и укрепляет самостоятельность Дона.

      В это время, т. е. во время созыва Круга Спасения Дона, уже не было в живых ни ген. Каледина, ни ген. Назарова, а казачья мысль идет к государственному строительству.

      Как же шла дальнейшая государственная жизнь Дона?

      Теперь уже всем известно, что в атаманство ген. Краснова Дон имел все атрибуты государства, как то: национальный гимн, флаг, присягу, свою армию и пр. В атаманство того же Краснова была послана делегация на Мировую Конференцию в Версаль, были разосланы послы и проч... Мысль же о создании Юго-Восточного Союза никогда не покидает головы казачьих вождей того времени.

      Углубляться в дальнейшие детали государственной жизни Дона я не буду, т. к. это не входит в мою задачу. Мне только необходимо было опровергнуть утверждение, что «самостийность среди Донцов — новое явление» и то, что самостийность зародилась в кошельке иностранного дяди.

      Существует мнение, что главными поборниками самостийности являются Кубанцы, особенно Черноморцы. Объясняется это, может быть, тем, что Кубанцы шлях борьбы за казачью волю оросили кровью Рябовола и Кулабухова… Стоит только, во время разговора с казаками, произнести слово «самостийник», как сейчас же мысль их обращается к Кубанцам, а казак, не знающий, что такое самостийность, еще и скажет: «У нас не было самостийников»...

      Из дальнейшего сообщения, однако, видно будет, что после падения царской власти в России, самостийность на Дону выявилась ярче, чем на Кубани. Дон имел все атрибуты государственности, тогда как государственное строительство на Кубани не дало того стройного здания, какое имел Дон. Причин указывать не буду, т. к. это не входит в мою задачу. Я поставил себе цель — указать вам, когда появилась самостийность.

      Первые дни революции на Кубани прошли примерно так же, как и на Дону и в других Войсках. Нужно заметить, что в то время, т. е. в первые дни революции, все носились со словом «федерация», склоняя его во всех падежах и даже, порой, не понимая точного значения этого слова. Даже среди украинцев, где сепаративное движение никогда не умирало, — и там мысль о федерации была очень сильной, о чем свидетельствует такой факт.

      В первые дни революции, 12 марта 1917 г., в Петербурге состоялась огромная манифестация украинцев, проживавших в столице. Она совпала с годовщиной смерти Шевченко, и, как говорится в сборнике исторических документов, участвовало в ней до 25 тысяч человек. На знаменах, которые несли украинцы, было написано: «Нэхай живэ вильна Украина у вильний России». В этой манифестации принимали участие и кубанцы, служившие в царском конвое.

      Украинские манифестанты того времени думали о возрождении Украины времен Хмельницкого, времен Переяславской Рады, иными словами — мечтали о настоящей федерации. Кубанцы с первых же дней революции взяли направление на Украину. Конечно, как только прошли первые дни революции, и шум несколько утих, стал слышен голос Украины, голос не сборной Украины, шедшей по улицам русской столицы, а голос Украины, говорящей из Киева и заявлявшей о своей государственности.

      С какой бы симпатией ни относились Кубанцы к Украине, все же с первых же дней выяснилось, что у кубанцев есть и своя собственная казачья дорога, с которой нельзя сходить. Н. Ст. Рябовол, несмотря на всю любовь к Украине, Кубань на Украину не менял; и даже идя по дороге самостоятельности, Кубань идет к идее казачьей державы, идет к созданию того же Юго-Вост. Союза.

      Теперь рассмотрим, как же и когда появилась самостийность на Кубани.

      Кубанский Край объявил себя самостоятельным государством 26 окт. 1917 г., т. е. на другой день после захвата власти большевиками в Петрограде. Значит ли это, что до этого на Кубани сепаратизм не процветал, а также и значит ли это то, что Кубанская Рада, может быть, делала это по собственному почину, и что самостийное течение было совершенно чуждо рядовому казачеству Кубани и кубанской интеллигенции?

      Лучше всего, для наглядности, процитировать выдержку из труда ген. Краснова, который дает весьма ясный ответ на вопрос, когда появилась самостийность среди Кубанцев.

      «В это сумбурное время, т. е. летом 1917 г.», — рассказывает ген. Краснов, — «я командовал 1-й Кубанской каз. дивизией. Дивизия была второочередная, состоящая из пожилых уравновешенных казаков-кубанцев, но были, особенно среди офицерского состава, и молодые головы. Как-то в начале августа, зашли ко мне в с. Тростенец командиры полков и сказали:

      — Не можете ли Вы, Ваше Превосходительство, рассказать казакам о казачьих Войсках, их географическом положении и соотношении с Россией?

      — А что?

      — Да среди молодежи упорно сидит мечта о создании отдельного казачьего государства, независимого от России, управляемого своими Атаманами или советом Атаманов.

      — Да вы сами об этом как думаете?

      — Понимаем, что это невозможно... А только хорошо бы это было... потому что, если эта пакость будет продолжаться, погибнет Россия, погибнем и мы с нею. А так, может быть, своею казачьей республикой и устоим.

      — Хорошо, — сказал я.

      На 9 августа в земледельческом училище, в обширном зале, я назначил собрание. Казаков собралось, как никогда, много. Я повесил карту Российской империи, нарисовал на классной доске маленькими квадратиками, треугольниками, линиями и точками все одиннадцать казачьих Войск, рассказал историю их образования, указал на то, что более или менее компактную массу представляют только три Войска: Донское, Кубанское и Терское... В Донском Войске казаки составляют 60% населения, в Кубанском и того меньше. При таких условиях жить казакам возможно только в полной дружбе с Россией, и ни о какой самостоятельности думать не приходится...

      Хмурые расходились казаки... Я подошел к группе Уманцев, разумных твердых казаков-хохлов.

      — Что же нам остается делать, господин генерал? — сказал мне один из них. — Не иначе, как пропадать всему казачеству приходится.

      — Не надо было возмущаться на старый режим, — сказал я. — При государе императоре не плохо вам жилось, заботились о вас и ваши права охраняли.

      Отворачивались от меня казаки...

      — Не иначе, как отделиться нам от этой самой России, вот как Украина хочет, — слышал я голоса в группе казаков, расходившихся по коням, — иначе пропадем. Перережут нас товарищи...»

      Эта беседа ген. Краснова с кубанцами, как видно из цитированной выдержки, казаков не удовлетворила, ответа они на свои вопросы не получили и разошлись «хмурые» и с уверенностью, что если они не «отделятся от этой самой России», то «иначе пропадут — перережут товарищи».

      Генералу Краснову эта беседа принесла пользу: он убедился, что казачья масса настроена в пользу образования казачьего государства, командиры полков думали так же, т. к. ответили на вопрос ген. Краснова совершенно недвусмысленно: «А только хорошо бы это было (т. е. жить своим казачьим государством, Е.Я.), потому что если эта пакость будет продолжаться, — погибнет Россия, погибнем и мы с нею, а так, может быть, своей казачьей республикой и устоим»...

      Когда ген. Краснов был избран Атаманом Донского Войска, то он доказал, что своей казачьей республикой устоять можно. Но тут, по воле вождей, Казачество снова связалось с представителями «русского непроходимого людского болота» и... не устояло.

      В настоящее время имеется достаточно материалов о том, как проходили первые дни после революции в Казачьих Войсках юго-востока, и как проявлялись тут стремления к казачьей государственности, но, к сожалению, почти нет материалов о других казачьих Войсках; но это не значит, что самостийности там не было.

      Известный историк проф. Щербина, описывая свою поездку по Сибирскому Войску, подчеркивает, что там казак старался обособиться: «Я казак и ты казак, а кто не казак, тот чужой…»

      На Урале было то же самое... Казак, страж учуга, не разрешает проф. Щербине посмотреть учуг, на том основании, что это казачье, до тех пор, пока не узнает, что Щербина казак.

      Содержатель почтово-разгонной станции, сибирский казак, несмотря на то, что проф. Щербина предъявил ему открытый лист, где сказано было, что ученый едет по высочайшему повелению, отказывается дать лошадей и только тогда, когда узнал, что Щербина казак, без промедления дает лучших лошадей, заявляя, что дает лошадей своих, таких, каких не дает по высочайшему повелению... Сибирский казак отказывается от прогонных денег, заявляя: «Это ведь лошади по-казацки, а не по высочайшему повелению».

      Можно ли говорить, что при таких настроениях степных казаков там не было самостийности?

      Постараюсь, по мере возможности, дать картину того, как в Сибири проявлялась самостийность. Она, правда, была несколько иной, чем в Войсках юго-востока: там она пережила несколько стадий и известна широкому кругу под термином «областничество». Но это — одно и то же, та же самая самостийность. В областничестве Сибири или самостийности Сибири казаки занимают первое место; они являются носителями и поборниками идеи казачьей воли. Казак в Сибири всегда считал себя хозяином и всегда говорил: «Мы покорили Сибирь, — нам она и принадлежит, и мы желаем жить по-своему».

      Ядром сибирских колонистов были казаки. И в Сибири родились и крамола, и сепаратизм, ибо против гнета и рабства казак протестует и борется всюду, где бы он ни находился, — на Дону или на Урале, на Днепре или в Сибири, на Кубани или на Амуре, — ибо свобода человеческой личности и воля общественной жизни есть его стихия, в которой он жил века.

      Проф. Сватиков, в своей книге «Россия и Сибирь», так говорит о сибирском сепаратизме: «В его основе лежала мысль, что Сибирь составляет особый от России край, во многом на нее не похожий, имеющий право на свое особое бытие и развитие в составе государства Российского или даже вне его».

      Отсутствие той компактности Сибирского Казачества, какая наблюдается на юго-востоке, способствовало тому, что самостийность там переживала несколько периодов, сообразно времени и обстановке. Тот же проф. Сватиков так говорит об этом:

      «Вначале оно (т. е. областничество — сепаратизм) носило характер местного партикуляризма или противопоставления интересов края, как отдельной части, — остальной России, как целому; противопоставления провинции — империи. Затем пришла эпоха сознания, что Сибирь — это колоссальная по размеру, хотя и малонаселенная колония, имеющая свои собственные интересы, не всегда совпадающие, часто противоположные интересам метрополии — России; проявилась мысль о противоположности интересов общества колонии — интересам общества метрополии, а не только противоположность интересов центрального правительства — интересам местного населения. Наконец, развиваясь логически, мысль о Сибири, как о колонии, пришла к выводу, что эта колония сможет впоследствии, или даже должна будет отделиться от метрополии и начать свое независимое политическое существование. Таким образом, областничество в Сибири принимало форму борьбы за преобразование управления Краем на началах самоуправления, затем форму автономизма, борьбы за создание автономного края в составе империи и, наконец, в известные моменты, — форму прямого сепаратизма».

      Сепаративному движению Сибири был нанесен удар центральн. Российским Пр-вом.

      Проф. Сватиков рассказывает, что поводом к аресту сибирских сепаратистов послужило воззвание, найденное у воспитанника Сибирского кадет, корпуса Арсения Самсонова, в котором, между прочим, говорилось: «Казаки лишены самостоятельности, край наполнен преступниками, развращающими жителей... Теперь явились пытки, смертная казнь, усилились ссылки на каторгу, и тяжесть власти особенно пала на Сибирь, а потому... требует для нее (Сибири. Е. Я.) республиканского правления по примеру Америки, для чего необходимо взяться за оружие...»

      Самсонов на дознании показал, что воззвание найдено его товарищем Усовым у его братьев: асессора Войскового Правления Сибирского каз. Войска, есаула Федора и хорунжего Григория Усовых. По произведенному у последних обыску найдены два литографических станка, письма секретаря Томского статистического к-та, отставного сотника Сибирского каз. Войска Григория Потанина, учителя Томской гимназии Ядрищева и слушателя Московского ун-та, хорунжего Сибирского Войска Александра Шайтанова.

      Виновные, разумеется, были арестованы и доставлены в Омск. Засим были обнаружены и арестованы сообщники: проф. Щапов, сот. Сапожников, сотник Пестров, Комаров, Зимин и др. — всего 46 человек.

      Удар нанесен был сибирским сепаратистам в 1865 г.

      Если самостийность в Сибири имеет такую историю, то можно ли допустить, что после революции 1917 г. казаки Сибири не сделали ничего, чтобы добиться самостоятельности? Данных о борьбе казаков за свое — казачье — очень мало, но и то, что имеется, говорит достаточно красноречиво, что самостийность там была таким же жизненным и естественным явлением, каким она была на Дону или на Кубани.

      Говоря о самостийности на Дону или на Кубани, я взял за исходную точку 1917 г., т. к. считаю, что о наличии самостийности в этих Войсках в прошлом достаточно хорошо известно. Что же касается сибирского сепаратизма, то далеко не все о нем знают. Вот почему и необходимо было остановиться на вопросе о самостийности сибирских казаков в прошлом.

      После революции 1917 г. Казачество юго-востока возвращается на свою историческую дорогу, восстанавливает утраченное казачье право и строит жизнь так, как я уже говорил выше.

      Что же делали сибирские каз. Войска? Они также немедленно вернулись к своим историческим принципам, т. е. стали на путь самостийности: везде были созваны Войсковые Круги (съезды), были избраны Атаманы...

      Конечно, Войска сибирские малочисленны, но они всегда держали равнение на более сильный казачий монолит — на казаков юго-востока.

      В начале очерка я говорил об уничтожении Енисейского войска... После переворота расказаченные Енисейцы не только объявили себя казаками, но созвали Круг, избрали Атамана и, как говорят документы того времени, «перешли на древнее казачье обыкновение». Казаки других Войск приветствовали такой шаг Енисейцев и с радостью приняли их в вольную казачью семью.

      Астраханское Войско, несмотря на свою малочисленность одно время формировало даже свою армию. Оно ни на одну минуту не отходило от принципов политики, намеченной старшим Войском Донским, и впоследствии, в работе казаков по созданию Юго-Восточного Союза, Астраханское Войско принимает деятельное участие.

      Из других Войск самым старым является Уральское (Яицкое). После революции тут сразу вспомнили, с какой жестокостью была произведена экзекуция над Войском при Екатерине II. Если на Урале и раньше, т. е. до революции, процветал чисто казачий шовинизм или «казакоманство» (проще и вернее — самостийность), то нечего и говорить, что после революции она, самостийность, приняла более определенную форму.

      Характерен тот факт, что уральцы с западного фронта пришли на Урал все с оружием в руках, и нигде никто их не мог обезоружить. Они прекрасно понимали, что оружие это потребуется для защиты своего угла. Там, на Урале, не было разделения на «фронтовиков» и других, что наблюдалось в других войсках.

      Борьба уральцев за «Седой Яик» началась в половине марта 1918 г. Этому предшествовало следующее обстоятельство.

      Народный комиссар Оренбургской губернии отправил ультиматум Уральскому Войсковому Правительству с требованием — немедленно признать Российскую сов. власть, разоружиться, распустить мобилизованные полки и проч...

      Через два дня уральцы ответили постановлением, где было сказано: «...отдать себя в полное распоряжение Войскового Правительства и Съезда. Завтра, 14 марта, собраться к старому Войсковому собору, где отслужить молебен покровителю Войска, св. Архистр Михаилу и принести под Войсковыми знаменами присягу в том, что нашу вольность, нашу землю, наш Седой Яик, добытые кровью наших отцов, дедов и прадедов, отдать только тогда, когда ни одного из нас не останется в живых.

      С нами Бог и св. Архистратиг Михаил!»

      С этим уральцы двинулись на борьбу и... выполнили буквально свое обещание: борьба кончилась уничтожением уральцев... Только 200 человек со своим Войсковым Атаманом находятся в Австралии, да примерно столько же рассеяно по Европе...

      За что же вели борьбу уральцы?

      А за то, о чем сказано в ответе представителю русской власти: за вольность, за свою землю, за Седой Яик.

      Самостийность это или нет?

      Я отвечаю — самостийность. А когда она началась, видно из предыдущего.

      Прошу не осудить меня, если в изложении нет той стройности, какая должна была бы быть, но все же думаю, что я достаточно ясно ответил на вопрос: «Когда появилась самостийность?» Появилась она не в кошельке «иностранного дяди», как уверял Мельников, а там, дома, на широких привольных казачьих степях, на берегу Седого Яика, Православного Тихого Дона, Кубани — Многоводной и Раздольной, на казачьем майдане, на шумной Раде, в вольных спорах...

      21 августа 1933 года




      Молчать нельзя

      (Письмо в редакцию)

      В газете «Возрождение» от 26 февраля с. г. напечатан очерк Н. Чебашева «Уход в степи» — к годовщине Добровольческого похода. Тут же портреты вождей его, а в числе их и ген. Покровский.

      Н. Чебашев излагает историю зарождения Доброармии, восхваляя мужество и храбрость «русских людей».

      Почему то до сих пор существует у русских мнение, что это они начали борьбу с большевиками, а казаки играли в этом деле самую ничтожную роль.

      Так ли это на самом деле?

      Еще не было известно, возникала ли мысль о борьбе с большевиками в головах русских вождей, а на Кубани, как и на Дону, неизбежность этой борьбы почувствовалась сразу. Отряд Бардижа, отряд Полтавских семинаристов и друг, возникли много раньше, чем Добровольческая армия, а к моменту выхода ее в «Кубанский поход» у Кубанского правительства была армия, численностью не уступавшая Добровольческой.

      Господин Чебашев пишет: «Здесь армия повернула на запад — в сторону Екатеринодарского района. 26-27 марта (видимо, нового стиля Е. Я.) произошла встреча с кубанскими добровольцами ген. Покровского (до 3.000 бойцов)».

      Что это: глупость или недомыслие? Возможно и то и другое. Армию ген. Корнилова называет обязательно армией, хотя она и не превышала численности войск Кубанского правительства, войска же Кубанского правительства — по словам русского журналиста: «Кубанские добровольцы ген. Покровского».

      До сих пор существует мнение, правда, главным образом среди русских, что генерал Покровский в первые дни борьбы с большевиками на Кубани играл выдающуюся роль. Мне, как живому участнику этого периода борьбы, известно, что это не так. В те времена, т. е. в конце 1917 и начале 1918 г. в Екатеринодаре существовало несколько отрядов, был отряд и у ген. Покровского (тогда еще капитана), очень малочисленный и состоявший из элементов весьма невысокого морального уровня. Отряд предавался пьянству вместе со своим командиром. Боевых подвигов как за самим Покровским, так и за его отрядом не значилось.

      Когда в 20 числах января 1918 г. большевики двинулись на Екатеринодар со стороны Новороссийска под командой юнкера Яковлева (убитого в бою под Георгие-Афипской), то разгромили большевиков на ст. Георгие-Афипской В. ст. Галаев со своим отрядом, а так же Кубанско-Софийское училище, (только что сделавшее набор молодых юнкеров, главным образом из казаков) со своими офицерами. Юнкера училища, пожалуй, и были решающей силой этого трехдневного боя, т. к. 24 января на рассвете первыми переправились через реку Афипс и первыми ворвались в вокзал. Покровский же просто умел ловко пожинать чужие лавры.

      24 января 1918 г., часа за два до начала наступления, в расположение юнкеров явился Покровский и, видимо, пытался делать какие-то распоряжения. Капитан Делов, командовавший сотней юнкеров, попросил капитана Покровского не лезть не в свое дело. Сказано было вежливо, но твердо. И Покровский, видя перед собой рослого, спокойного и опытного офицера, каким был капитан Делов, — раскланялся и ушел. Большевики были разгромлены, а победу почему-то кто-то приписал Покровскому и произвел его в полковники. Когда войска Кубанского правительства были за Кубанью, Покровский, уже «Главнокомандующий», как знают участники первых дней похода, тоже особого геройства не проявил, а вот русская газета «Возрождение» возвела его в герои; за что?

      Видимо, русские возвели Покровского в герои за то, что он разгромил Раду и повесил А. И. Кулабухова, т. к. других геройств, кроме «вешательных», за Покровским не значится.

      Русский журналист, вспоминая годовщину Кубанского похода Добрармии, не упоминает о той жертвенности, какую проявило кубанское казачество, а жертвенность была велика. Во время нахождения ген. Корнилова в станице Кореновской к нему присоединилось 500 человек кубанских казаков (ст. Брюховецкой) и во все время похода уже соединенная армия (ген. Корнилова и Кубанского правительства) по Кубани, не смотря на частые и тяжелые бои, в своем численном составе не уменьшалась, т. к. в каждой станице в нее поступали казаки.

      Что же побуждало казаков вступать в армию? Идея борьбы за Единую Неделимую? Нет. Наличие в армии Кубанского атамана, Кубанского правительства, Кубанской Рады — носительницы казачьей вольности, а так же и сознание необходимости борьбы за свое бытие, за свою волю — вот что заставляло казаков идти в армию.

      28 февраля, 1933 г.




      То, о чем не все знают

      Очевидно, многие вольные казаки, да и вообще казаки, прочитав эту заметку, будут в претензии на меня за то, что, зная то, о чем речь будет ниже, я молчал до сих нор, но, прочитав внимательно, поймут, что если бы я сказал об этом сразу после отъезда г. Шкуро в Югославию, «спугнул» бы его и наша казачья молодежь не могла бы «поймать его с поличным»...

      Г. Шкуро выехал из Франции при весьма загадочных обстоятельствах. Следя с большим вниманием за его «гастролями» по Югославии, я все больше и больше удивлялся, конечно, не тому, что он ездит из одного пункта в другой, что там кричат ура, или в других местах плачут, а удивлялся тому, что на эти «гастроли», по-видимому, установился серьезный взгляд (не везде. Ред.). Судя по некоторым печатным органам, приезд г. Шкуро в Югославию — есть «начало конца»...

      Один кубанский офицер, уже не молодой, пишет мне: «А читал ли ты воззвание генерала Шкуро? Вот это я понимаю, что действо, а не слова; такой казачий патриот, как генерал Шкуро, спасет Казачество от окончательной гибели»... Конечно, такие фразы, как «решительный и смертный бой с поработителями нашего края» (разбивка моя. Е. Я.), или: «к покинутым семьям, родным станицам и хуторам, к Кубани далекой, окровавленной, и будем все за одного и один за всех», могут зажечь исстрадавшуюся казачью душу; играя на любви казака к его казачьей отчизне, можно достигнуть и осуществления своих сокровенных мыслей и выполнить «социальный заказ», который, как увидит читатель ниже, г. Шкуро несомненно имел...

      Я сказал выше, что г. Шкуро выехал на Балканы при загадочных обстоятельствах: так, например, за несколько дней до выезда из Франции, он считался уже выехавшим отсюда; днем уже не появлялся на улицах, а только вечером; сам г. Шкуро рассказывал, что он вынужден покинуть Францию, так как на него готовится покушение со стороны большевиков, о чем, якобы, его предупредила французская полиция. Между прочим, среди казаков, проживающих во Франции, есть предположение, что ему просто было предложено покинуть Францию, как «нежелательному иностранцу». В пользу этих предположений говорят многие факты. Ведь известно, что Шкуро никакого заработка не имел; должен за квартиру; выпить Шкуро мастер, в этом хорошо убедились те станичники, которые предлагали ему «чашу» и от которой он, разумеется, не отказывался.

      А тут, во Франции, были случаи, что пил и не платил... Но, повторяю, что эго только предположение, что его выслали из Франции; никаких документов, подтверждающих это предположение нет, да и не в этом дело: выслали его, или он сам уехал — важно другое — какую миссию должен был выполнить Шкуро на Балканах?

      Сам Шкуро заявил, что едет для того, чтобы «свергнуть» генерала Науменко, если он не согласится назвать свою определенную «линию». Что к г. Шкуро в Белграде относились не совсем почтительно, видно из писем, получавшихся здесь, еще когда г. Шкуро был во Франции... Тут и стоит загадка... Что же произошло? То — не особенно лестные отзывы, а теперь кричат на всех перекрестках, возлагают на Шкуро миссию объединения вокруг того, кого ехал «свергать».

      Г. Шкуро при отъезде из Франции средствами на дорогу был снабжен «вождями», как казачьими, так и «национальными» и, видимо, они ему и дали определенную миссию... Перед самым отъездом, г. Шкуро нанес визит вел. князю Борису Владимировичу и, как и подобает в таких случаях, он отправился к нему не один, а в сопровождении «свиты» из гг. офицеров-кубанцев. Вот о чем был там разговор, этого никто не знает, пожалуй, и «свита».

      Меня вот и не удивляет, что когда казачья молодежь обратилась к генералу Шкуро, чтобы он поставил точку над «i», он пошел на попятную. О многом говорит г. Шкуро казакам, а о том — зачем он ездил к великому князю, да еще ночью (а ночь была темная, шел дождь при ветре), молчит. Надеюсь, что после этой заметки казаки определят цену «призывам» и «воззваниям» г. Шкуро.

      Как видите, братья казаки, тут «механика» сложная: выезд из Франции после того, как официально уже выехал, определенная миссия, визит к великому князю... Ох, добром тут не пахнет. Чтобы не быть одураченными, держитесь казаки шлях-дороженьки, которая приведет к светлому будущему, а объединители типа Шкуро могут завести только туда, «дэ Макар тэлят пасэ». Гг. офицерам, к которым особенно обращается г. Шкуро, нужно сугубо над этим задуматься...

      15 марта, 1932 г.




      Необходимое разъяснение

      В номере 30 журнала «Часовой», выход, которого совпал как раз с 12 годовщиной боя под станицей Медведовской (на Кубани) напечатана статья шт. кап. Ларионова об этом событии. Прочитать статью г. Ларионова, посмотреть на обложку журнала, — можно сделать, правда, некоторое представление той картины, каковая была в тот день, но представить ее во всей полноте нет возможности, ибо некоторые неточности, допущенные в статье г. Ларионова, лишают нас этой возможности.

      Свои дополнительные разъяснения, как участник этого боя, хочу начать с картинки, помещенной на обложке журнала. Тут видна самореклама, генерал Марков изображен в форменном пальто с черными петлицами Марковского полка, тогда как на самом деле, он носил простое темно-серого цвета пальто и на нем погоны. Ни блестящих пуговиц, ни петлиц не было, да и под пальто носил штатский костюм (однобортный пиджак, который был ему узок). На картинке ген. Марков изображен с шашкой, которой он никогда в походе не носил, а также окружен офицерами в форме Марковского полка, что не отвечает действительности. В то время, т. е. весною 1918 г. еще не было Марковского полка, а посему не было и формы, полк назывался «офицерским», даже без номера, и только много позже, когда на Дон пришел ген. Дроздовский со своим отрядом, то офицерский полк стал называться «1-й офицерский», а впоследствии Марковским, а прибывший с ген. Дроздовским — «2-й офицерский». Впереди броневика (паровоза) была платформа, на которой стояло два орудия. Это очень важное упущение в рисунке.

      Бригада ген. Маркова состояла из двух полков: Кубанского стрелк. полка, укомплектованного преимущественно кубанскими офицерами и казаками. В этот полк входили: кубанские реалисты со своими преподавателями, Кубанско-Софийское у-ще, отряд Галаева и др. Второй полк, входивший в бригаду был офицерский, впоследствии Марковский.

      В статье автор ни одним словом не обмолвился о доблести и храбрости кубанцев, и вообще казаков. Все сделали добровольцы...

      «...Куда-то в сгустившийся сумрак, прямо по целине пошла на рысях разношерстная конница ген. Эрдели...» Так вот, эту «разношерстную» конницу и составляли казаки и черкесы. Эта конница уже в темноте атаковала красных, чем и уняла их пыл преследовать нас. Уже вытянувшись в колонну для похода, мы слышали «гики», с которыми конница неслась на красных.

      Броневой поезд, на станции Медведовской был атакован 2-м батальоном Кубанского стр. полка, автор же говорит о нем только как о «фигурах», вынырнувших из темноты. Эти фигуры были чины 2 батальона Кубанского стр. полка.

      Когда раздался голос ген. Маркова: «Вперед», то бывший в непосредственной близости 2-й батальон стр. полка и ринулся на поезд. Живые участники этого дела, как В. Ст. Трипольский, подъес. Селин и др., хорошо помнят момент, когда В. Ст. Трипольский с полусотней особенно храбрых юнкеров-казаков, в одно мгновенье был на платформе... Тут же толково, с присущим ему спокойствием и хладнокровием отдавая распоряжения, был и полков. Крыжановский — командир 2-го батальона (ген. В. И. Крыжановский в начале 1920 г. командовал корпусом и был зарублен красными между станциями Белая Глина и Ея. Если мне намять не изменяет, то это было 4 февр. 1920 года).

      По статье г. Ларионова, дело ограничилось тем, что взяли броневик, перегрузили снаряды и... поехали. Дело было не совсем так. Ведь броневик то был атакован на довольно приличном расстоянии от станции (версты две), а станцию брать тоже пришлось. Ее то и взял офицерский полк.

      Когда дело с ликвидацией броневика подходило к концу, то в направлении станции пулеметная стрельба страшно усилилась, т. к. со стороны Тимошевской подходили свежие силы красных, а также показались броневики. Возможно, что красная пехота была доставлена на броневиках. В сторону станции было отправлено подкрепление (5 и 6 сот. стр. полка). Живые участники боя помнят под каким сильным пулеметным огнем пришлось пройти расстояние около 72 версты между общественным хлебным магазином и кладбищем: место было ровное как футбольная площадка. В. Ст. Трипольский помнит это, т. к. он цукал юнкера Куприн (казак ст. Рязанской), который под сильным пулеметным огнем долго бродил но площадке, как бы что-то отыскивая, в то время когда сотня находилась уже под курганом.

      Впоследствии выяснилось, что юнкер Куприй потерял георгиевский крест, полученный им в Великую войну.

      Солнце уже высоко поднялось, стрелки лежали около пруда на выгоне, куда вывозят сор, левым флангом упираясь в станцию. Со стороны Тимошевской стреляли броневики. Только в это время можно было считать, что все кончено.

      В это время происходила разгрузка захваченных поездов, в которых было немало лакомой провизии как сахар, рыбные консервы, сало и проч. Через два — три часа, ободренные успехом, с запасом патронов и снарядов, отряд двинулся в станицу Дядьковскую, куда и пришли к вечеру.

      Цель моей заметки не та чтобы сказать, или указать, что г. Ларионов написал неправду. Нет, я хочу только дополнить и указать что много здесь саморекламы, а она не нужна. Выходит, что полк. Миончинский и кап. Шперленг сделали все дело; нет, здесь сыграли не меньшую роль и казаки и лихое казачье офицерство.

      Если кап. Ларионов не упомянул имен казаков-героев, то упомяну их я, а их много: полк. Крыжановский (к-р 2 бат. стр. полка, впоследствии генерал), подъесаул Трипольский (ныне Войсковой Старшина), подъесаул Селин, юнкера: Прокофий Толочко, Георгий Скляренко, Кузьма Крамаренко, Манжула, Худик. Все эти юнкера уже в офицерских чинах пали смертью храбрых за свободу и счастье Казачества. Мир праху Вашему, дорогие мои боевые товарищи!

      Р. S. Правда, очень печальное явление, что никто из кубанцев не посвятил ни одного очерка ко дню 12 лет. юбилея событиям на Кубани. Вот и выходит, что на Кубани дрались с большевиками капитаны Шперленги, а казаки сидели сложа руки. Если казаки будут молчать, то и историки напишут то же, что и капитан Ларионов.

      1 июня, 1930 г. Париж




      Последняя страница

      Последняя глава IV-ой части «Трагедии Казачества» перенесла меня к тем последним дням на берегу Черного моря, свидетелем которых я был. Последние дни черноморской катастрофы запечатлелись в моей памяти с фотографической точностью.

      Юнкерский батальон (Кубанско-Софийское училище и пластунские сотни Кубанского Алексеевского училища) занимали позиции в 15 верстах от г. Сочи, близь имения Дагомыс. Правый фланг батальона упирался в горную тропинку, охраняемую Кубанским Корниловским конным полком, а левый — спускался к морю. Участок шоссейной дороги и берег моря занимали пластуны.

      Днем была зрительная связь, т. к. расстояние между флангами было не больше двух верст. С наступлением ночи зрительная связь была невозможна и время от времени воинские части обменивались связью патрульных команд.

      Патруль юнкерского баталиона только что вернулся и доложил, что в расположении пластунов «все благополучно», как там, слева от нас, поднялся какой то шум. Тонкий слух улавливал шум свалки. Раздалось несколько выстрелов, послышался шум удаляющегося паровоза и — опять все тихо. Ничего тревожного в этом не было, т. к. не раз вечерами происходила перестрелка с красными, не раз приходили и отходили поезда в вечернее время.

      — Узнаем после, — говорил есаул Трипольский, сотня которого находилась на самом левом фланге.

      Проходит некоторое время. Уже время бы прийти пластунскому патрулю для связи, а его все нет. Есаул Трипольский посылает офицера с двумя юнкерами к командиру батальона, полк. Головинскому, доложить о своих подозрениях.

      Спокойно, как всегда, полк. Головинский выслушивает офицера. Потом берет своего адъютанта и направляется в расположение левофланговой юнкерской сотни.

      Ничего нового от командира сотни, кроме того, что доложил посланный офицер, полк. Головинскому узнать не удалось.

      Тут же решает он послать связь к пластунам. Офицер с пятью юнкерами со всеми предосторожностями, предписываемыми полевым уставом, отправляется к пластунам. Совсем близко подошел юнкерский патруль, но в расположении пластунов подозрительная тишина. Офицер берет одного юнкера и отправляется вперед. Остальным приказывает быть наготове.

      Шоссе совсем близко. Тишина.

      — Кто идет? — тихо окликают с шоссе.

      — Свои! — так же тихо отвечает офицер.

      — Что пропуск? — повторяет тот же голос...

      Офицер чувствует, что здесь уже нет пластунов, но все же тихо говорит:

      — Казань!..

      В ответ раздался залп. За первым — второй, третий. Юнкеру С., бывшему с офицером, пуля обожгла левую щеку. Спешно, но без паники, отошел патруль к своему флангу. Полк. Головинский и есаул Трипольский еще до прибытия патруля поняли, в чем дело.

      Спокойно выслушал полковник доклад патрульного офицера и распорядился сейчас же послать конный разъезд по проселочной дороге, которая проходила через расположение юнкеров в сторону главного шоссе, чтобы узнать, свободен ли выход на шоссе и, если возможно, связаться с отошедшими частями.

      Направившегося с разъездом хорунжего С. обстреляли при выходе дороги на шоссе. Портупей-юнкер П. был довольно тяжело ранен.

      Все стало ясно. Отрезаны, Пластунов сбили неожиданным наскоком и, вероятно, большевики теперь двигаются к г. Сочи, а может быть и заняли уже этот город.

      Юнкерский батальон отрезан. Это уже третий раз, начиная от Туапсе, батальон попадает в такую историю.

      Было совершенно непонятно, почему юнкеров, как и ученический батальон, ни разу не оставляли на позиции на шоссе, а почти всегда к горам? Теперь только становится это несколько ясным, после того, как распубликованы некоторые документы в IV-ой части «Трагедии Казачества», что кто то выполнял какой то «свой план», иначе, если бы юнкерам поручили yчa^ сток на главном шоссе, то, нет сомнения, что они не раз «втерли б носа» красным.

      Чтобы выйти из нового окружения, приходилось всю надежду возложить на спокойствие полк. Головинского, на дисциплинированность, отвагу и вынос- лиость юнкеров. Была послана связь и на правый фланг, но там ничего не знали. Там было спокойно.

      Полк. Головинский собирает всех офицеров, излагает им обстановку и ставит вопрос: что делать дальше? Как принято в военном мире, сперва спрашивается мнение самого младшего.

      Хорунжий Б. ответил довольно короткой ясно:

      — Сейчас произвести разведку и ударить на противника, занявшего шоссе, ударить с двух концов: тут и при выходе проселочной дороги на шоссе. Дальше двигаться на Сочи. Прорвавшегося противника мы настигнем, не допустив его до города. Нет оснований полагать, что их прошло на Сочи много.

      Как потом оказалось, если бы поступили именно так, то, вероятно, не пришлось бы большевикам диктовать условия сдачи армии или, во всяком случае, условия эти были бы несколько иными.

      Большинство командного состава остановилось на том, чтобы найти проводника и тропинками через лес отойти на Пластуновку, минуя г. Сочи, и дальше на Мацесту и Хосту, а там, связавшись со штабом, уже действовать по его указанию.

      Проводник был найден, который обещал вывести к реке Сочи, но просил его отпустить, как только станет светать.

      Послали на правый фланг предупредить конницу, но там уже никого не было. Двинулись лесными, плохими дорогами. Скользко и грязь. Спотыкаемся о корни и пеньки. Ветки цепляются за одежу. Царапают лицо, руки, но идем быстро, т. к. проводник едет верхом на лошади.

      Рассвет уже обозначился. Ориентируемся. Река Сочи близко, как и сам город. Нужно идти по дороге влево.

      После привала, двигаемся дальше уже «не с такой поспешностью, как вначале, т. к. считаем, что главная опасность миновала.

      Рассвело. Приближаемся к реке. Разведка донесла, что есть какое-то подобие моста, хотя можно перейти реку и вброд. Весь батальон выходит из лесу, который в этом месте уже совсем редкий. Недалеко от переправы замечаем несколько солдат. Это большевики, наблюдающие за переправой. Остается загадкой, как их не обнаружила разведка и как они не заметили ее, хотя, по их уверению, все время были здесь.

      В их сторону немедленно направляется целый взвод. Они сначала было бросились бежать, но видя, что уйти им не придется, на приказание взводного офицера, остановились. Привели их к полк. Головинскому. Из их рассказов выяснилось, что пришли они в Сочи на рассвете, сбив какие то заставы на шоссе (то были пластуны). Выяснилось также, что всего один батальон, численностью человек в 400, занял Сочи.

      — Другие товарищи, — говорит старший из них, — придут сегодня к обеду.

      Полк. Головинский, переглянувшись с другими офицерами, посмотрел на хорунжого Б.. Они поняли, что, если бы направились по шоссе на Сочи, сняв сторожевое охранение большевиков, то ни один красноармеец не ушел бы, не пришлось бы идти с такой поспешностью лесом, не говоря уже о моральном значении такого шага. Победителей, ведь, не судят...

      Переправились через реку и в Пластуновке встретились с бригадой ген. Шинкаренко. Тут нас ждало приказание двигаться на Мацесту. Каждому юнкеру было уже ясно, что, поведи сейчас наступление на Сочи хотя бы теми силами, которые есть налицо — юнкерский батальон и бригада конницы, — от тех большевиков, которые заняли город, остались бы рожки да ножки. Но наступать никто не собирался.

      Подкрепились, кто чем мог, и двинулись через гору на Мацесту. Гора была высокая и крутая. Уставшие, с трудом мы ее перевалили. По течению реки двинулись к мосту. На мосту через реку Мацесту стоял ген. Морозов. Раздалась команда: «Смирно, г. офицеры!» Но ген. Морозов не поздоровался, а только откозырнул и позвал к себе полк. Головинского. Батальон перешел через мост и на повороте шоссе остановился для привала.

      Солнце уже заканчивало свой дневной путь и только верхушки гор и кое-где деревьев еще освещались его лучами.

      До г. Хосты, куда, согласно приказания, мы должны были двигаться, было еще верст 15. Нужно было послать квартирьеров.

      Когда квартирьеры уже были готовы, со стороны Сочи к мосту, на котором стоял ген. Морозов, подъехал автомобиль. Из него вышло два военных, поздоровались с генералом. Квартирьеры скрылись за поворотом и больше ничего не видели.

      Прибыли в Хосту. Тут выяснилось, что квартир сколько угодно, но... только в лесу, под деревьями. Часа через полтора подошел и батальон. Здесь мы впервые услышали, что большевики предлагают мир. Никто точно не знал, на каких условиях, но слухи подействовали угнетающе. Здесь была у нас дневка, а на другой день рано, на рассвете, мы двинулись в Адлер. Отдохнувшие, подкрепившиеся пищей, шли бодро, весело, с песней. Разговоры о мире казались абсурдными. Никто в это не верил, а, наоборот, ходили слухи о том, что какие-то конные полки уже перевалили через перевал и громят большевиков на Кубани. Другие говорили, что уже Кубань восстала и оттуда пришли делегаты с просьбой идти на Кубань. Все это, для меня, по крайней мере, участника первого дохода, казалось правдоподобным, т. к. во время первого похода такие случаи были.

      По дороге встречали воинские части, стоявшие бивуаками около шоссе. Молодецкий вид юнкеров, идущих с песней, привлекал внимание казаков. Обгоняли группы беженцев, порой исхудавших стариков. Жалко было на них смотреть. Юнкера давали им сахар, которого накануне нам выдали довольно много (вероятно, чтобы не бросать большевикам).

      — Спасибо, сынки, спасибо, — говорили старые казаки.

      Ну, вот и Адлер. Весеннее солнце уже подбирается к обеду. Все крутом хорошо, картинно. Природа, совсем проснувшаяся после зимней спячки, улыбается несчастным людям всей своей красотой. Вошли в город. Квартиру нам отвели в каком-то большом... молодом саду.

      Тут в Адлере, подтвердился слух о мире с большевиками. По рукам ходили отпечатанные на машинке условия мира, продиктованные большевиками.

      Находясь все время на передовых позициях, порой в самых ужасных дырах, мы не знали общей обстановки и то, что теперь рассказывали другие и что мы видели сами своими глазами, было для нас новостью.

      Обед по тогдашней обстановке был приготовлен довольно роскошный: «шрапнельный» суп с консервами и какая то каша. Крупу, из которой она была сварена, определить было трудно. То, что осталось на кухне, было роздано подходившим голодным.

      После обеда обстановка изменилась. Какое-то нервное состояние овладело всеми. Каждый чувствовал, что что-то, где-то происходит...

      Скоро были опрошены все первопоходники и составлен им список, т. к. командный состав училища выяснил, что они, первопоходники, подходят под параграф «уголовных преступников», согласно большевистским условиям мира.

      Нас, первопоходников, нашлось десятка три, но тут же мы решили, что уходить мы никуда не будем и целым юнкерским батальоном останемся вместе до последнего момента, чтобы нам ни угрожало.

      В тогдашних условиях, при полном упадке духа и дисциплины около пятисот юнкеров, дисциплинированных, не изнуренных голодом (во все время отступления, хотя и слабо, но подвоз продовольствия был. Вывезенные же из Екатеринодара средствами военных училищ продукты поддерживали юнкеров и голода, как такового, они не знали), решительных и смелых, во главе с хорошими начальниками, представляли не шуточную силу.

      Помню, после того, как первопоходники отказались покинуть юнкеров, было созвано совещание старших начальников. На совещании были офицеры, до командиров сотен включительно. Мы, взводные офицеры, на него допущены не были. Там было принято какое-то важное решение. После, на пароходе, я спрашивал своего командира сотни, есаула Трипольского, о том, какое же решение было принято на совещании?

      — Теперь это, когда мы на пароходе, не играет роли, — ответил он, — но решение было такое, что если бы мы стали проводить его в жизнь, то небу было бы жарко. — Помнишь бой под Медведовской? — спросил он меня.

      — Конечно, помню, — ответил я...

      — Ну, значит, все понял!

      Я все-таки ничего не понял. Какое может быть сравнение: бой под Медведовской и решение, принятое на собрании в Адлере... Свое «непонимание» я высказал командиру сотни.

      — Да в каком мы были положении после Екатеринодара до Медведовской? В безвыходном?

      — Да, — согласился я...

      — Вот и тут должна была произойти своя Медведовская...

      Больше я его ни о чем не спрашивал.

      Вечером мы спокойно поужинали и разложили костры. Иные опали, — иные бодрствовали. Пишущий эти строки был дежурным офицером по батальону. Полк. Головинского весь вечер не было в штабе. Он вернулся около полуночи и приказал позвать г. офицеров.

      Когда они собрались, он приказал им немедленно разбудить юнкеров, построить и двигаться к берегу моря. Перед оставлением бивуака, разложить костры.

      Юнкера прибыли на берег моря. Здесь уже их ждал командир батальона. Приказал занять посты на пристани. Подошел катер и началась погрузка. В порядке, но быстро грузились юнкера. Катер отвозил на пароход, стоявший на рейде, недалеко от берега.

      Последними на катер погрузились командир батальона полк. Головинский, его адъютант, служба связи, дежурный офицер. В катере еще было место. На берегу маячило несколько казаков. Полк. Головинский позвал их и предложил грузиться Все, человек 12-15, с радостью согласились.

      На этот же пароход оказались погруженными и юнкера конной сотни, бывшие в конвое Атамана Букретова. Погрузились артиллерийское и инженерное отделение Кубанского Алексеевского училища.

      Солнце уже подбиралось к завтраку, когда к пароходу подъехала моторная лодка, в которой был полк. Дрейлинг с несколькими офицерами. Он вызвал полк. Головинского к борту парохода и довольно громко спросил его:

      — Ген. Морозов только что телефонировал и просил доложить ему, кто отдал распоряжение о погрузке юнкеров?

      Полк. Головинский ответил ему, что «среди военачальников есть такие, которые в критический момент способны взять на себя ответственность. К таким принадлежу и я. Так и доложите ген. Морозову», — закончил он и отошел от борта. Однако было отдано распоряжение быть «готовыми».

      Через час я сменился с дежурства и лег спать. Проснулся я, когда пароход уже поднял якорь. Берега были хорошо видны. На душе было нехорошо. Видимо, она чувствовала, что надолго покидает родную землю. Болела душа и о тех, кто был брошен на берегу...

      25 ноября 1937 года




      Восстание казаков станицы Старощербиновской

      (апрель 1918 года)

      Как участник напишу об этом восстании по памяти, так как документов у меня никаких не сохранилось.

      Теплый солнечный апрельский день 1918 года. Но казаки хмуры и не веселы; Советская власть стала все больше проявлять свои репрессивные меры по отношению к казакам. Иногородние ликуют и всецело на стороне новой власти.

      Во второй половине апреля последовало распоряжение о мобилизации казаков последних четырех годов присяги. На это казаки категорически заявили, что они могут пойти по мобилизации только при условии, если одновременно будет призываться не менее десяти возрастов казаков, каковые должны быть вооружены на месте, то есть в станице, и начальниками к мобилизованным казакам должны быть назначены исключительно свои казачьи офицеры. Большевики, зная настроение казаков, сразу представили себе картину, что может произойти при мобилизации одновременно десяти возрастов...

      Большевицкое начальство видя такое положение, решило офицеров изолировать от казаков, так как предполагалось, что офицеры виноваты в том, что казаки отказываются от мобилизации. Было издано распоряжение собраться всем офицерам в станичный комиссариат, откуда их под стражей предполагалось отправить в город Ейск, где, безусловно, большинство ожидала тюрьма.

      Вызов офицеров в комиссариат, насколько мне помнится, был назначен на 28 апреля, но этого числа я уже был в пути и, как потом мне передали, из офицеров в этот день явились в комиссариат только сотник Яцевило и прапорщик Цокур (они были уже напитаны большевицкими идеями и всецело были на стороне советской власти).

      27 апреля 1918 года в 2 часа дня меня известил мой брат о том, что ст. Новощербиновская, расположенная в 18 верстах от нашей станицы, организует восстание против советской власти и что такая организация там происходит уже три дня. Получив такое известие, я сейчас же об этом оповестил еще двух офицеров и предложил им совместно со мною в тот же вечер отправиться в ст. Новощербиновскую, но один из офицеров отказался от моего предложения.

      27 апреля в 10 час. вечера я и сотник Елисеенко, вооружившись револьверами, вышли из станицы и незаметно от большевицких караулов перешли железнодорожный путь и направились в ст. Новощербиновскую, с рассчетом к утру 28 апреля быть в таковой, но благодаря сильному дождю с ветром, мы вынуждены были на рассвете сделать остановку в одной из пустых степных хат, в которой просидели до 6 час. вечера и только около 9 час. вечера мы прибыли в Новощербиновскую. Станичный атаман нам сообщил, что сформированный отряд из казаков ст. Новощербиновской и Новоясенской выступил на закате солнца на ст. Старощербиновскую под командой начальника отряда подъесаула Касьяненко. Совместно с отрядом выступил и находившийся в то время в станице полк. Топорков.

      Там же, в станичном правлении, я встретился с подъесаулом Деревянко, ст. Копайской, который меня представил подъесаулу Подгорному (если не грешу, кажется такая его фамилия). Последний, как мне в то время передали, прибыл из отряда ген.Корнилова для поднятия в казачьих станицах восстания и руководства таковым. Я спросил подъес. Деревянко, знает ли он этого подъесаула и имеет ли он соответствующие документы. На это подъес. Деревянко заявил, что названного подъесаула первый раз видит, а также и о его документах ничего ему неизвестно.

      После нашего разговора, подъес. Деревянко с названным подъесаулом выехали в ст. Копайскую, а я с сот. Елисеенко, получивши по распоряжению станичного атамана верховых лошадей, направились к отряду в ст. Старощербиновскую. В отряд мы прибыли в то время, когда таковой находился в двух верстах от железнодорожной станции. Отыскав начальника отряда подъес. Касьяненко в полк. Топоркова, я информировал их о положении в станице и настроении казаков. Около 11 час, ночи 28 апреля была занята железнодорожная станция и захвачено около 15 чел. большевиков, охранявших станцию, а в 12 час. уже занята станица и все учреждения. В станице большевицких войск в то время не было, за исключением небольшой местной стражи, которая обслуживала станичный комиссариат. На сотника Елисеенко была возложена задача произвести арест всех комиссаров и др. лиц, большевицки настроенных. Получивши такое распоряжение, сот. Елисеенко, совместно с прапорщиком Черным и 30 казаками, отправился в станичный клуб, где в ту ночь было какое то гулянье и неожиданно для большевицких заправил они все были арестованы и заключены в станичном карцере. Успел скрыться только один комиссар, учитель Бугаенко, В занятых Старощербиновской и железнодорожной станции оружия было очень мало, всего несколько десятков винтовок и небольшое количество патронов. Начальник железнодорожной станции, казак ст. Качалинской, Донского Войска, Петр Алексеевич Перфильев откопал в своем сарае 10 винтовок и 1200 штук патронов и передал их начальнику отряда. Это оружие он хранил в своем сарае. Будучи истинным казаком, он хорошо знал, что в нужный момент оружие казакам будет потребно в борьбе за свое казачье право. Вообще г. Перфильев очень много содействовал во всем восставшим казакам.

      Штаб отряда расположился в железнодорожной станции. Начальник отряда, подъес. Касьяненко, приказал некоторым сотням разобрать железнодорожный путь в двух верстах о г станицы в направлении Ейска и ст. Староминской. В эго время последовали запросы по телефону из Ейска и ст. Староминской, все ли благополучно в Старощербиновской. Ответили: да, благополучно. После этого спрашивали, «что известно относительно ст. Новощербиновской, частно нам известно, что там восстали казаки против советской власти?» Большевики были очень осторожны и на рассвете 29 апреля выслали из г. Ейска и ст. Староминской малые пробные поезда со стражей. Эти поезда должны были иметь встречу в ст. Старощербиновской, но до нее они не дошли, а потерпели крушения на тех местах, где были разобраны железнодорожные пути. В этих поездах было захвачено до 70 чел. вооруженных большевиков, при двух пулеметах.

      Утром 29 апреля в ст. Сстарощербиьовской ударили в набат. Через час церковная площадь была полна народом. К собравшимся прибыл начальник отряда подъес. Касьяненко и объявил о том, что ст. Новощербиновская и Новоясенская восстали против большевицкой власти, чаша казачьего терпения переполнилась и дальше не может казак терпеть большевицкое ярмо, а хочет в борьбе отстоять свое казачье право и жить на своих вольных степях самостоятельно...

      К этой борьбе Касьяненко призывал и Старощербиновцев, которые с большой охотой присоединились к восставшим. На этом же собрании был избран атаман станицы, вахмистр Швагер, и решено произвести мобилизацию казаков до 40 лет в строй и от 41 до 45 лет в обоз. Сбор казаков был назначен в 11 час. дня около железнодорожной станции. После 12 час. дня собравшиеся казаки произвели выборы старших начальников. Командиром конницы был избран сотник Н. Иващенко. Командиром пластунского батальона пластуны избрали меня. Я отказывайся и предлагал пластунам избрать другого командира, при этом заявил, что среди офицеров есть старшие в чине. На мое заявление пластуны мне ответили, что меня они все хорошо знают по Европейской войне, а потому и просят и в эту трудную обстановку быть им батьком командиром, при этом заявили, что мне будут беспрекословно во всем подчиняться, как дети отцу, и со мной пойдут куда угодно. После этого я приступил к формированию пластунского батальона. Через два два часа батальон мною был сформирован (5-ти сотенного состава, при 21 офицере, 3 чиновниках и до 1500 челов. пластунов). Одновременно сформированы и конные полки. О составе их точно сказать не могу, но полагаю, что состав их был до 900 человек при 5 офицерах и несколько челов. чиновников.

      Конные части огнестрельным оружием были вооружены очень слабо, а холодное оружие казаки конных полков имели почти все. Пластунский батальон имел до 250 винтовок и к ним патронов от 20 до 30 штук на винтовку. Небольшая часть пластунов была вооружена охотничьими централками, остальное вооружение у пластунов было очень разнообразное, как например: вилы, топоры, лопаты и наскоро сделанные в кузницах пики. Вот с таким вооружением казаки ст. Старощербиновской и восстали против большевиков на защиту своих казачьих прав.

      Настроение вначале было хорошее. Казаки говорили: «лучше в борьбе за казачество умереть смертью героя, чем быть рабом у лапотников». Вспоминали отваги и геройства своих предков запорожцев и говорили, что и мы должны следовать их примеру. Казаки говорили, что «наши предки, запорожцы, и в самые трудные минуты не теряли присутствия духа, а ободряя один другого, так говорили: чого боятыся? — смэрти? — вид нэи и так нэ сховатыся... А по смэрти остаеться слава...»

      Слава нэ вмрэ, нэ поляже,

      Нэ поляже, а роскаже,

      Шо диялось в свити —

      Чия правда, чия крывда

      И чии мы диты...

      По окончании формирования, сейчас же несколько сотен кавалерии и пластунов выступили на позицию в помощь новощербиновцам. Позиция занималась в двух верстах от станицы и в двух направлениях на гор. Ейск и ст. Староминскую, а со стороны Донской области на сел. Городок и Екатериновское была для наблюдения выставлена конная застава. Штаб отряда по-прежнему оставался на станции Старощербиновской. Остальные части были расположены также вблизи железнодорожной станции.

      Около 6 час. вечера 29 апреля со стороны ст. Староминской подошел большевицкий бронепоезд и с дистанции 3-4 верст начал обстреливать артиллерийским огнем станицу Старощербиновскую и железнодорожную станцию. Обстрелом этим никакого вреда не причинено, так как разрывы снарядов были очень высокие. На бронепоезд наши конные части, при поддержке пехоты, бросились в атаку с двух сторон. Успеху этой атаки помешал прапорщик Цокур, который вел конные части на бронепоезд от ст. Старощербиновской. Когда настал момент атаки, он скомандовал конным частям отступать и передал казакам, что справа на них идет в атаку большевицкая кавалерия, а в действительности то были Новощербиновцы и об этом прапорщику Цокуру было известно (что одновременно с ним с правой стороны на бронепоезд пойдут в атаку конные части Новощербиновцев). Благодаря такому, создавшемуся по вине прапорщика Цокура, положению большевицкий бронепоезд ускользнул из казачьих рук.

      После неудавшейся атаки, наши части заняли прежнюю позицию, а большевицкий бронепоезд ушел в ст. Староминскую.

      Хочу отметить непонятное в то время для меня обстоятельство, а именно: по окончании формирования частей начальник отряда подъес. Касьяненко не устроил ни одного офицерского совещания, на котором необходимо было выяснить многие вопросы касавшиеся восставших казаков, а главное, выработки плана военных действий. Благодаря, с одной стороны, халатности, а с другой, — неопытности подъес. Касьяненко, отряд и не мог нормально вести военные операции.

      Около 10 час. вечера 29 апреля мне было сообщено, что моего батальона командиры сотен подъес. Кравчина и сотник Яцевило самоправно распустили свои сотни по домам. Почему они это сделали, мне об этом не сообщили и сами ко мне не явились. Такому положению я не удивился, ибо хорошо знал, что из себя представляют подъес. Кравчина и сот. Яцевило. Последний был в полной мере большевик... Подъесаул Кравчина также напитан был в достаточной мере большевицкими идеями...

      О случившемся мною было доложено начальнику отряда подъесаулу Касьяненко и полков. Топоркову. Я предложил арестовать Кравчину и Яцевило. Мое предложение было отклонено.

      После роспуска сотен (как потом мне было передано), сотн. Яцевило пригласил к себе в дом подъес. Кравчину, прапорщ. Цокура и несколько казаков для совещания, где и было решено восстание во что бы то ни стало провалить.

      Около 11 час. ночи я получил приказание от полк. Топоркова двигаться на г. Ейск. Я спросил последнего, есть ли связь с отрядом, который действует под г. Ейском? На это получил ответ, что из-под Ейска никаких сведений еще не имеется. После этого я заявил Топоркову, что, не зная обстановки, вести людей без оружия в неизвестность с моей стороны было бы преступлением. Тогда мне было приказано обождать, но быть в полной готовности к походу на подводах. Через небольшой промежуток времени полк. Топорков предложил мне с батальоном двигаться на ст. Староминскую, при этом сказал, что через два часа за мною двинется весь отряд. Скоро я вновь был позван к полк. Топоркову и получил приказание отправиться и взорвать железнодорожный мост в направлении ст. Староминской, при этом полк. Топорков сказал, чтобы я эту операцию провел как можно скорее, но добавил, что этот мост большевиками не занимается.

      Невзирая на такое заявление, я с полпути поручил вести сотни хорунжему Е. Ксеничу, а сам с команд, сотни сот. Елиеенко и 10 чел. пластунов отправился к мосту на разведку. Подойдя к мосту, мы заметили, что около него стоит с потушенными огнями большевицкий бронепоезд. Видимо услышал наш шорох, бронепоезд открыл пулеметный огонь. Мы залегли... В ответ на мое донесение, полк, Топорков приказал мне возвратиться обратно на станцию.

      Было около 2 час, ночи. Я пошел к начальнику отряда, подъес. Касьяненко, и доложил ему о том, что ввиду того, что мост охраняется большевицким бронепоездом, взорвать таковой не представляется возможным. При этом я спросил, какие меры он полагает предпринять в дальнейшем. На этот раз начальник отряда и полк. Топорков спросили меня, как бы я поступил. Я высказался за то, чтобы немедленно, пока еще ночь, послать в тыл большевицкому бронепоезду конные части, которые должны к утру в нескольких местах разобрать железнодорожный путь, а к этому времени подойдет туда пехота и займет там позицию, а с рассветом со стороны ст. Старощербиновской броситься в атаку на бронепоезд и захватить таковой.

      На мое заявление подъес. Касьяненко сказал, что с этим надо еще немного обождать. Чего они хотели ждать, для меня в то время было совершенно непонятно.

      После этого я спросил, почему отменено распоряжение о наступлении на ст. Староминскую. На это полк. Топорков сказал, что отряд в свое время туда пойдет... Я заявил, что отряд не должен бездействовать, он должен двигаться дальше и призывать другие станицы на борьбу с большевиками. На это полк, Топорков и подъес. Касьяненко сказали, что они намерены так поступать.

      Когда я возвратился к батальону, сот. Елисеенко и хор, Ксенич меня спросили: какие я получил от начальника отряда дальнейшие указания. Говорю: никаких, пока. Сот, Елисеенко сказал на это: как видно со всего, наш начальник отряда и полк. Топорков приведут нас к большевицкой петле, а не к желанным целям... Позже подтвердилось, что результаты восстания были печальные, так что слова сот, Елисеенко вполне оправдались...

      На рассвете 30 апреля казаки моего батальона мне сообщили о том, что штаб отряда неизвестно куда ушел из железнодорожной станции. Я начал искать начальника отряда подъес. Касьяненко, но такового не мог найти, а в это время мне сообщил прапорщик Т. Сарана, что полк. Топорков находится сейчас на железнодорожном переезде, ожидает лошадь и направляется в ст. Новощербиновскую. Я поспешил к переезду, где и захватил полк. Топоркова, который в то время разговаривал с караулом, охранявшим переезд. Я спросил его о положении. Он сказал, что отряд отступает на ст. Новощербиновскую. Тогда я ему задал вопрос, могу ли я знать, чем вызвано это отступление. На это полк.

      Топорков мне сказал, что все это делает начальник отряда подъес. Касьяненко по стратегическим соображениям. После этого я спрашиваю, почему же мне, как командиру батальона, не дано никаких указаний? Тогда полк. Топорков приказал сейчас же с батальоном двигаться на ст. Новощербиновскую. Кроме того сказал, чтобы я по телефону со станции передал его распоряжение атаману станицы о том, чтобы он немедленно всех арестованных под караулом направил в ст. Новощербиновскую.

      Отдав распоряжение батальону приготовиться к отступлению, я сам пошел на станцию передать по телефону распоряжение атаману станицы. На обратном пути меня встретил фельдфебель Е. Голик и доложил, что батальон готов и что пластуны просят меня прийти к ним. Я направился к батальону и спросил пластунов, что они хотят. Пластуны меня просили сообщить им сведения о боевой обстановке и причину нашего отступления. Я объяснил, что оставить станицу Старощербиновскую приказано начальником отряда подъес. Касьяненко, отряду же сгруппироваться в двух верстах от ст. Новощербиновской, а какие последуют в дальнейшем распоряжения боевого характера, об этом неизвестно. Объяснил также пластунам, что не надо бояться того, что мы оставляем станицу, ибо, быть может, отряд через несколько часов вновь возвратится в ст. Старощербиновскую, но только с другого направления. После этого я приказал батальону двигаться на ст. Новощербиновскую. Имел ли какие распоряжения относительно отступления командир конных частей сотник Иващенко, мне также не было известно.

      Отступление наше укрыл густой утренний туман, а поэтому большевицкий бронепоезд, находившийся в то время у железнодорожного моста, лишен был возможности обстреливать наш отход. Как впоследствии выяснилось, после нашего ухода сейчас же на железнодорожную станцию явился прапорщик Цокур, а к этому времени уже собралось много пластунов из тех двух сотен, которые с вечера были распущены по домам командирами сотен подъес. Кравчина и сот. Яцевило. Прапорщ. Цокур устроил митинг, на котором выступил с призывом прекратить восстание и «будем жить по-братски с большевиками». Когда казаками было заявлено, что они будут наказаны за участие в восстании, тогда пр. Цокур сказал, что он гарантирует им всем безопасность, при условии, если они освободят арестованных комиссаров и большевиков, которые сейчас будут сопровождаться под конвоем в ст, Новощербиновскую. Когда арестованные подошли к станции, прапорщ. Цокур с собравшимися казаками таковых освободили. Комиссары вновь заняли свои места, а казаки после митинга разошлись по домам.

      30 апреля около 10 час. утра отряд сгруппировался и расположился под ст. Новощербиновской. По прибытии к месту расположения отряда, я привел батальон в порядок и произвел подсчет людей. Оказалось, прибыло пластунов только половина; офицеры также прибыли не все. Остальные, под влиянием пропаганды подъес. Кравчины, сот. Яцевило, прапорщ. Цокура и др., остались в станице. К 12 час. того же дня из ст. Новощербиновской были подвезены в достаточной мере продукты на весь отряд и фураж для лошадей.

      Я был уверен, что в этот день начальник отряда подъес. Касьяненко с полк. Топорковым устроят офицерское совещание, на котором необходимо было разрешить многие вопросы, ибо этого требовала сама обстановка того времени, но к большому сожалению наш начальник отряда о такой вещи видимо и не подумал. Отряд несколько дней был в бездействии, а это и послужило причиной неудачи всего дела.

      Две ночи я своим батальоном занимал сторожевое охранение в направлении на ст. Старощербиновскую. 2 мая уже был заметен упадок духа у казаков. В отряде пошла пропаганда за то, чтобы прекратить восстание и разойтись по домам. Как это ни печально, а кроме казаков, вели пропаганду и офицеры, как напр. сотник К. Байбуз, ст. Новоясенской, сот. Симоненко и пр. Замота, ст. Новощербиновской, хорун. Васильченко и прапорщ. Сербин, ст. Старощербиновской и др. В этот же день из ст. Старошер5иновской приехали два казака и передали о том, что в станицу прибыло много большевицких войск и артиллерия, и что с рассветом эти войска поведут на наш отряд наступление. Хотя эти сведения были и ложные, но на казаков они подействовали в достаточной мере. Вечером 2 мая около 400 челок, пластуны из моего батальона заявили о том, что они в отряде дальше не желают и намерены вернуться в станицу, ибо вести борьбу без оружия с вооруженными большевиками находят невозможным, да и нет веры в нашего начальника отряда. Я об этом доложил начальнику отряда и полков. Топоркову. Они мне сказали, что насильно в отряде удерживать никого не надо. После этого оружие было передано по моему приказанию остающимся в отряде. В батальоне еще оставалось до 300 челов., которые были переформированы в 2 сотни, винтовки имелись теперь у всех. Уход из отряда казаков ст. Старощербиновской очень подействовал на Новощербиновцев и Новоясенцев. Точно не помню, но, кажется, 3 мая около 2 час. дня было сообщено в отряд; что большевицкий разъезд, около 50 человек, занял ст. Новоясенскую в захватил в плен возвращавшегося в то время из отряда атамана станицы вахм. Байбуза, который и был разъездом увезен в ст. Староминскую в штаб большевицкого отряда. По получении этих сведений начальник отряда выслал в ст. Новоясенскую одну конную и одну пешую сотню, но когда наши части прибыли в названную станицу, то большевицкого разъезда уже там не было, по заявлению жителей таковой оставил станицу двумя часами раньше, до прибытия туда наших частей.

      Захваченный большевиками в плен атаман станицы вахм. Байбуз, несмотря на то, что его родной брат сотник К. Байбуз был большой приятель большевиков, не мог защитить своего брата, и он через несколько дней был расстрелян в ст. Староминской.

      Видя полное бездействие начальника отряда, я с несколькими офицерами пошел к нему выяснить обстановку и причину нашего бездействия. При разговорах заявил, что такое бездействие через несколько дней наш отряд может привести к весьма печальным последствиям; при этом указал на ведение среди казаков вредной нашему делу пропаганды. Подъес. Касьяненко сказал, что ему все хорошо известно, при этом заявил, что он ожидает сведений о боевых операциях из отряда подъес. Подгорного, который действует под гор. Ейском; туда послан, как он заявил, один офицер, каковой возвратится обратно сегодня или завтра.

      Отряд, действовавший в то время под гор. Ейском, состоял из казаков станиц Новоминской, Новодеревянковской, Чепигинской, Привольной, Копайской, Ясенской, Должанской, Камышеватской, Александровской и других.

      Не могу точно сказать какого числа, 3 или 4 мая вечером из-под гор. Ейска прибыл один офицер и чиновник, которые привезли неутешительные вести: отряд, действовавший под гор. Ейском, в бою понес значительные потери и отступил, а после этого арестован начальник отряда подъес. Подгорный за измену (в чем была эта измена, мне неизвестно). На место арестованного начальника отряда избран есаул Головин, который, как заявил прибывший офицер, завтра утром с отрядом прибудет в ст. Новощербиновскую. Привезенные сведения не удовлетворяли, а окончательно деморализовали казаков нашего отряда, они говорили, что без оружия вести борьбу мы бессильны и нам остается одно: бросить нашу затею и разойтись по домам.

      Утром следующего дня, по распоряжению подъес. Касьяненко отряд наш направился в ст. Новощербиновскую, а около 9 час. утра, по дороге на ст. Копайскую, показались колоны отряда, который действовал под г. Ейском. Какой силы был прибывший отряд, сведений об этом не имею, но скажу, что если бы оба отряда были переформированы в один отряд, то это была бы очень большая сила и при опытном начальнике свободно можно было вести борьбу успешно дальше при всякой обстановке.

      В одном из прибывших конных полков красовался очень изящный белого шелка значек с вышитой надписью, которая осталась до сего времени у меня в памяти: она гласила «За Волю Казачества».

      Прибывшие части собрались на церковной площади, около станичного правления, где состоялся митинг.

      Прибывшие, зная настроение новощербинцев, выступили с призывом на борьбу с большевиками, говорили многие офицеры, многие казаки, в особенности очень убеждал и призывал к борьбе бывший атаман ст. Новоминской Припихайло. Несмотря на все это, новощербиновцы категорически от борьбы отказались. От новощербиновцев говорили сотник Симоненко, пр. Замота и др. которые настаивали на том, что борьбу надо прекратить и казакам лучше сидеть дома, чем идти в неизвестность и напрасно проливать братскую кровь.

      Видя нежелание новощербиновцев продолжать борьбу с большевиками, их просили передать оружие тем, кто будет продолжать борьбу. На это сот. Симоненко и др. заявили, что оружие им самим необходимо для защиты свободы. Все эти переговоры продолжались несколько часов, но никаких желательных результатов они не дали.

      После этого отряд разделился на две группы и вышел на окраину станицы, одна группа в направлении по дороге на ст. Новодеревянковскую, а другая по дороге на станицу Копайскую. Я также со своими офицерами и остатками батальона вышел на окраину станицы по дороге на ст. Копайскую. Было ли какое совещание старших начальников в ст. Новощербиновской мне не известно. С есаулом Головиным, который привел отряд, мне видеться не пришлось, а случайно я встретился с есаулом Рудько и при разговорах я спросил такового о положении и настроении казаков в отряде. Он сказал, что об этом при настоящей обстановке сказать ничего нельзя, при этом добавил, что он находился в г. Таганроге и по просьбе казаков несколько дней тому назад прибыл в отряд, но сейчас жалеет, что приехал, ибо видно по всему, что к хорошему это восстание не приведет...

      Среди казаков уже носились слухи о том, что наш начальник отряда подъес. Касьяненко и полков. Топорков из станицы неизвестно куда убежали. Такие слухи скверно подействовали на казаков. Около 5 час. вечера казаки устроили митинг, на котором высказали свое решение о прекращении борьбы и возвращении по домам. Тут же пешие части высказались об аресте всех офицеров; на такое решение конные части не согласились и при этом заявили, что офицеры ни в чем не виноваты, если бы казаки не восстали, то и офицеры сидели бы дома. Конные части заявили: раз решено борьбу прекратить, то виновников нам искать не надо и никаких арестов быть не должно.

      С наступлением темноты части восставших казаков направлялись в свои станицы, не зная, как им «отблагодарят» большевики за их восстание.

      Я с двумя офицерами и двумя казаками на подводе отправились на хутор казака М., а остатки батальона группами ушли в свои степи.

      На другой день около 9 час. был слышен набат церковного колокола в ст. Новощербиновской. У меня было большое желание узнать, что происходит в названной станице. Я, казак М. и его зять переоделись и, вооружившись револьверами, на линейке отправились в ст. Новощербиновскую. Прибыли в станицу и подъехали последним кварталом поближе к станичному правлению, где увидели большевицкий автомобиль с комиссарами и собравшихся казаков. Один, стоя в автомобиле, кричал на казаков, что большевики не могут казаков называть своими братьями до тех пор, пока они не снесут всего оружия, как огнестрельного, так и холодного в станичный комиссариат. Казаки в это время с поникшей головой сносили свое оружие. Я уверен, что в то время они жалели о своем поступке, но было поздно. Увидев происходящее, мы вновь возвратились на хутор.

      Вполне резонно задать вопрос, что послужило причиной к тому, что казаки, восставшие (более 10 станиц одновременно!) на борьбу с большевиками за свое право, эту борьбу через неделю прекратили? Не могу ничего сказать об отряде, который действовал под г. Ейском, укажу только на действия отряда, который состоял из казаков ст. Старощербиновской, Новощербиновской и Новоясенской. Отряд, сформированный в ст. Новощербиновской неудачно избрал начальником отряда подъес. Касьяненко. В то время не надо было считаться с чинами, а у Новощербиновцев в то время были свои офицеры, были люди далеко опытнее и образованнее, чем подъес. Касьяненко...

      Отряд в ст. Старощербиновской простоял в бездействии больше суток, а после того по неизвестной причине оставил таковую и отступил обратно к ст. Новощербиновской где также бездействовал несколько дней. Видя такое положение, казаки не имели веры в Начальника отряда подъес. Касьяненко, а где нет веры, там не может быть и успеха. Вот одна из главных причин, которая привела так скоро отряд к распаду и к прекращению дальнейшей борьбы. Конечно, помогла и пропаганда, которая велась среди казаков офицерами: подъес. Кравчина, сот. Яцевило. сотн. Симоненко, сотн. Байбуз, хор. Плоский, хор. Васильченко, подпоруч. Цокур, пр. Замота и др. Эти офицеры были в достаточной мере напитаны «большевицкими идеями», а потому и были противниками борьбы.

      Чем же большевики отблагодарили казаков за то, что они так скоро прекратили борьбу против них? Вот она, благодарность: в ст. Новоясенской расстрелян атаман станицы вахмистр Байбуз. В ст. Новощербиновской было зверски убито большевицкими палачами 11 человек, из них 8 чел. офицеров, а именно: 11 Кубанского пластунского батальона сотник Кадькало, прап. Черный, прап. Гришко и др. (остальных офицеров фамилий не помню), священник о. Алексей Мелеоранский, урядник Фесечко, бывший станичный атаман, и подхор. георгиевский кавалер (фамилию не помню). А бывший начальник отряда подъес. Касьяненко никакого наказания не понес, а через несколько дней уже состоял на службе в частях большевицких войск, расположенных в то время в гор. Ейске и с отрядом большевиков в одно время приехал на Старощербиновскую железнодор. станцию наводить порядки (10 дней тому назад он эту станцию занимал с отрядом восставших казаков)... Предоставляется право казакам судить о том, что из себя представлял подъес. Касьяненко...

      Пусть заклеймятся проклятиями имена тех, кто был предателями и по чьей вине после восстания от рук большевицких палачей наши герои приняли мученическую смерть. Память о Вас, Бесстрашные, отдавших свою жизнь за волю казачества и свою родину, мать Кубань, в казачьих сердцах будет жить вечно. Если Богу и судьбе будет угодно, в свое время казаки воздвигнут достойный памятник мученикам-героям, к которому никогда не зарастет казачья тропа...

      20 июня, 1933




      Рэва груши рассыпала

      (Рождественское)

      Сколько мне было тогда лет, не помню. Но, вероятно, это была первая зима, которую я хорошо помню, как и первый праздник Рождества Христова, который запечатлелся в памяти. В школу я, во всяком случае, еще не ходил.

      В сочельник Рождества Христова я носил «вечерю» дедушке и бабушке (по отцовской линии, т. к. моя мама из соседней станицы). Носил «вечерю» крестному отцу и матери. К последним двум меня сопровождал мой отец; даже, когда возвращались домой, то нес он меня на руках, закутав хорошо в кужух.

      В сочельник, на кутью, как и в первый день Рождества, была отличная погода. Хотя снегу и подвалило, но было тепло. Ходил я и «рождествовать», но ходил один, так как мой сверстник Василь перед этим простудился и когда я попробовал с ним запеть «рождество», то он пел хрипло, а его мать просто меня выпроводила, заявив, что Василь не пойдет рождествовать, так как у него болит горло.

      Пришлось идти одному. Правду сказать, идти то мне было почти не к кому. Побывал у дедушки и бабушки. Пошел к крестной матери, а к крестному отцу пошел только после обеда.

      Тут вот и вспоминается, что был я тогда еще совсем малышом, так как придя к крестному «рождествовать», не мог пропеть тропарь, так как у него были гости, и присутствие их меня смутило. Однако полагающуюся копейку получил, как и пряники и конспекты.

      Утром на первый день Рождества была оттепель. Вечером тоже было терпимо. В веселом настроении проходили колядки. С умилением слушали родители, да и мы, малыши, пение дивчат о звезде, воссиявшей в Вифлееме, показавшей путь волхвам, шедшим поклониться Божественному Младенцу.

      Ночью мороз усилился. С лимана подула «фуга». На второй день. Рождества было уже так холодно, что когда я вздумал отправиться на речку, неся в кармане «конек», сделанный из ведерной .дужки, и куска дерева, то, не дойдя до школы, вернулся.

      В этот ли день, или на другой, точно не помню, но помню хорошо, что было это не позже третьего дня Рождества, пришел к нам дядя Наум. Любил я, когда он приходил. Брал он меня на руки и высоко подкидывал, причиняя беспокойство моей матери.

      Пришел он в этот день в полушубке, шея закутана башлыком, на руках рукавицы. Все говорило, что на дворе холодно.

      — Ну, як, Наум, холодно на двори? — опросила дядю моя мама.

      — Холодно, — ответил дядя. И, немного помолчав, добавил:

      — Там, коло Морквы, рэва груши россыпала...

      — Прямо коло Морквы? — переспросила мать...

      — Та тут недалеко, — ответил дядя, посмотрев на нас...

      Я с сестренками переглянулся. Не раз слышал я от отца и матери, что «рэва груши россыпала», но всегда она, обычно, рассыпала их где-либо далеко от нашего дома. А тут; вот рассыпала совсем близко около Морквы. А, главное, груши!

      В моем воображении это, конечно, не были такие груши, зимовки, какие мать клала в полову и там они дозревали, а потом в филипповку давала нам по одной, когда мы этого заслуживали. Ну, а рэва россыпала, несомненно, самые настоящие груши, какие падали с дерева летом...

      Воображение быстро работало. Я посмотрел на сестер. Обе меня поняли, но старшая, Катерина, на своем лице выразила какую-то иронию, младшая же Ксения (помнишь ли ты это, моя милая сестрица?), поняв мой взгляд, ответила, что готова идти со мной собирать те груши...

      Пользуясь тем, что мать угощала дядю рюмкой водки, холодцом, выргунами и другими рождественскими явствами, мы с сестрой незаметно вышли из хаты, потрогали наши саночки, делая вид, что мы тут, во дворе, прихватили в сенцах какой-то мешочек, точь-в-точь такой, какой был у отца для крупы или сахару, которые ему мать шила, когда он отправлялся на смотр, и отправились на угол, где живет Морква.

      Бодро, вприпрыжку, направились мы на угол, где, по словам дяди Наума, «рэва» россыпала груши. Руки и ноги уже коченели, но мысль о грушах бодрила.

      Пришли на угол, но груш что-то не видно. Посмотрели кругом — никаких груш. Мороз щиплет щеки, нос... Скоро закоченели руки и ноги. Возвращаемся домой. Сестра расплакалась первая, еще не дойдя до ворот нашего двора. Когда перелезли через перелаз, расплакался и я. Подойдя к двери, разревелись оба. На наш крик и рев открыли нам дверь. Руки и ноги закоченели. Особенно руки. «Зашли зашпоры».

      Смехом встретили нас дома. Особенно смеялась старшая сестра. Отец вывел меня во двор и начал оттирать мои руки и щеки снегом. То же сделал с сестрой дядя Наум. Мы все время продолжали реветь. Тогда я и понял настоящий смысл фразы — «рэва груши россыпалы».

      И всегда здесь, на чужбине, праздник Рождества Христова переносит меня к дням раннего детства, когда я с младшей сестрой ходил на рождественских святках собирать рассыпанные «рэвой» груши...

      10 января 1938 года




      Тыжнэва

      (из прошлого станичной жизни)

      Случай, о котором я хочу рассказать, имел место в станице... О нет! Лучше не назову станицы, а то станичники меня не поблагодарят, да и чужие засмеют. Было это за два-три года до войны. Пора стояла страдная, началась косовица, урожай был хороший, и казак, трудившийся над землей — кормилицей, пожинал плоды своих трудов.

      В воскресный день казак Черник приехал в станицу, купил что нужно, из провизии и уже собирался ехать в степь, как станичный десятник вручил ему повестку. Последняя гласила, что на будущей неделе Чернику нужно явиться в станичное правление на тыжневу. Почесал казак за ухом, ругнулся, но делать нечего. Уехал в степь, все время раздумывая, как быть с тыжневой. Обычно, в такое время при станичном правлении отбывают повинность старики и подростки, отсутствие которых в хозяйстве не так сказывается.

      Оторваться от работы самому Чернику никак нельзя, нанять за себя некого, да и лишний рубль нужен на непредвиденные расходы; сломается ли косилка, раскуется ли лошадь или спадет шина с колеса, вот тут-то и нужен запасный рубль. Только и разговору было о тыжневой. Порой думал Черник — не послать ли за себя сына, ведь уже в шестой класс перешел, смышленый вполне. В разговорах уже намекал о своем решении. Жене его это нравилось.

      — Отдохнет сын немного, а то другие хоть летом имеют отдых, а наш и лето и зиму не напрягается...

      В пятницу вечером за ужином Черник объявил сыну Николаю, что он пойдет отбывать тыжневу. Нужно приучаться к службе.

      В субботу рано молодой Черник заседлал лошадь и отправился в станицу. К вечеру, одевшись казаком, отправился в станичное правление и зашел в комнату станичного атамана.

      — Здравствуйте, господин атаман, — сказал вошедший, стараясь говорить басом.

      — Здравствуйте, Ладымыровыч, шо скажете нового? — ответил атаман, протягивая вошедшему руку. Атаман с большим уважением относился ко всем учащимся, какого бы возраста они ни были, всем давал руку и считал так:

      — Ничого ны зробышь — учена людына.

      — Тыжневу прыйшов за батька отдувать, — продолжал молодой Черник, переходя на родное наречие.

      — О, цэ дило, отак козацтво не згинэ.

      — Ну, добре, значить завтра в обид до дижурного; вы йому будете як нахидка.

      В воскресенье Николай Черник явился в указанный час на службу. Дежурный обрадовался и тут же заявил, что ни в какой наряд его не пошлет, а будет держать при себе.

      — Вы тилькы подумайте, Ладымыровыч, шо я без вас зроблю як прийде з отдела пакет с хвостом. Вы знаете, скильки там пысать? И часы и мынуты треба роспысать та ще й до ладу, — говорил дежурный.

      Без особых приключений шла неделя, но в пятницу разыгралось событие, которое долго потом на все лады и во всех ближайших станицах высмеивалось. Накануне привели арестованного, препровождавшегося в тюрьму на два месяца, приговоренного мировым судом за кражу не то кур — не то бубликов. Сопровождать в тюрьму «арестанта» назначили деда Алистрата, который отбывал тыжневу. Взяв винтовку и книжку с пакетом, дед Алистрат, вместе с арестованным, спешил на поезд.

      Дойдя до базара, вспомнил, что нет табаку; последний раз набивал трубку из чужого кисета.

      День был базарный, народу в каждой лавке полно. Все спешили в степь. Никак дед Алистрат не мог сообразить, как же ему пролезть в лавку с арестантом да еще и с ружьем. Решил арестанта и ружье оставить в рядах.

      — На, подержь ружжо, а я пиду куплю табаку, — сказал он арестованному, протягивая винтовку. Последний от удивления раскрыл рот, но все же взял «ружжо». Прождав минут десять, видя, что дед-конвоир не возвращается, он пошел обратно в станичное правление.

      В коридоре сидел молодой Черник. Видит — чему сначала не хотелось верить — идет арестованный с винтовкой.

      В пяти словах объяснил дело и передал испуганному дежурному винтовку. Арестованного посадили в «дидарню» и стали ждать деда Алистрата.

      Точно молодой парубок, бежал он с базара к правлению, в коридоре которого стояли дежурный и Черник.

      — Бида, господин дижурный, бида, — запыхавшись, говорил дед Алистрат.

      — Что случилось? — с деланным испугом спросили в один голос дежурный и казак.

      — Та, бач, бида, — несколько отдышавшись, продолжал дед, — арыстан утик и ружжо вкрав!

      Собрался весь наряд, стали расспрашивать; дед рассказывает какую-то историю о побеге арестованного, запинаясь на каждом слове.

      Дежурный дал знак. Привели арестованного. Дед от удивления остолбенел и стоял с открытым ртом, не найдя слов выразить свое удивление...

      Со следующим поездом молодой Черник отвез арестованного в тюрьму и сдал, кому следует. В станице долго потом смеялись над дедом Алистратом. Часто, собравшись в кружок, более молодые спрашивали:

      — Ну, диду, роскажить, як вы арыстанта гонялы и як вин утик, та ще й ружжо вкрав?

      — Ну та що тут росказувать, — отвечал обычно дед, — вси знають; попутав нечистый.

      От и все...

      1960 г.




      Рапорт

      День в станичном правлении начался как всегда. Раньше всех пришел атаман; он уже побывал в конюшнях, кому следует — сделал внушение и теперь, не спеша, занимался в канцелярии. Хозяйственный был человек, во все вникал сам. Каждое утро час тратил на такой обход, зато все было в порядке.

      Старший писарь, как всегда, пришел с опозданием, но никто никогда ему этого на вид не ставил. Да и как можно? Ведь он уже 15 лет служит, на нем держится вся канцелярия; станица его очень любит, особенно старики. Писарь с ними тоже всегда бывает обходительным, знает, что сердить стариков нельзя... Поздоровавшись со всеми, не спеша, стал раскладывать бумаги на столе.

      — Мыколай Мыхайловыч, ось тут срочное предписание, — говорит атаман, входя в канцелярию и здороваясь с писарем.

      Писарь, привычным взглядом, пробежал бумагу и протянул: да... а.

      Опизнылысь мы, — продолжал атаман, — нужно исполнить зараз же та послать рапорт с нарошным...

      Писарь уже и сам подумал, что ответ пойдет с нарочным, ну, а раз атаман сказал, то и совсем...

      Застучали машинки, заскрипели перья и в полчаса ответ в управление отдела был готов. Сам атаман передал дежурному пакет и разносную книгу, чтобы тот немедленно отправил его в Уманскую.

      Дежурный был бравый урядник Панкрат Дудка, с красной бородой, подстриженной по «полковому»; он уже обратил на себя внимание стариков и последние стали поговаривать о выборе его помощником атамана с нового года. Дудка в душе радовался этому и порой думал и об атаманском темляке; все чаще и чаще можно было видеть урядника в пивной со стариками выборными за стаканом пива. В пивную он обязательно попадал «случайно».

      Передавая пакет дежурному, атаман наказывал, чтобы нарочного послать толкового и расторопного казака, чтобы нигде ничего не напутал, а доставил бы бумагу по назначению...

      — В точности будет исполнено, господин атаман, — отрапортовал урядник Дудка, по-военному вытягиваясь «в струнку» перед атаманом. Последнему это льстило, а о дежурном разносилась слава — как о хорошем служаке.

      Урядник Дудка остановил свой выбор на казаке Припахайло; хотя он был и молодой, но этой весной, отбывая лагерный сбор, «выдвинулся» тем, что на маневрах очень толково выполнял обязанности посыльного при командире полка. Казаки, вернувшиеся из лагерного сбора, уже успели рассказать в станице, что Припахайло «выслужився» и в полку наверно попадет «в учебную». Сам Припахайло тоже «драл нос» и среди сверстников старался себя выделить, в десятый раз рассказывая всем как он в лагерях во время доставил приказание командира полка.

      Так вот этому-то казаку дежурный, отдавая книжку с пакетом, объяснил, что его нужно доставить сегодня же в ст. Уманскую в управление отдела. — Тилькы дывысь, щоб усэ було добрэ, ты ж козак росторопный, — напутствовал его дежурный.

      — Та вы вже ж нэ бэспокойтэсь, Панкрат Харытоновыч, — отвечал казак, несколько боязно называя дежурного по отчеству, — це мэни нэ пэрвына с сурьезнымы диламы робыть дило. — Он, несомненно, хотел выразиться более замысловато, но в это время не подвернулось на язык подходящее слово.

      — Он на шо вже в лагэрях... — хотел казак говорить о своем «подвиге» на маневрах, но дежурный торопил его.

      — Ну, иды поснидай, сидлай коня и швэдэнько в отдел.

      Припахайло быстро, не совсем выработавшейся еще строевой походкой, направился домой. Дома, под тенью густой акации уселся поснидать, жена же хлопотала о провизии на дорогу. Хлеб и кусок сала уложила в ту самую сумку, в которой находилась рассыльная книга с пакетом; сумку повесила на щеколду двери и пошла в амбар за овсом для коня.

      Съев завтрак, казак направился в конюшню, вывел своего «Лыска» и принялся за седловку; жена помогала приторачивать башлык и бурку...

      ... А в это время, откормленная свинья «Машка», шляясь по двору с продетым кольцом в рыле, от нечего делать, заглянула в коридор, хрюкнула — никого, подошла к двери, тоже хрюкнула, — опять тишина, а тут ее ноздри стал щекотать приятный запах свежего хлеба; понюхала сумку, оказывается запах отсюда. Не видя «препятствий», «Машка» изорвала сумку, съела хлеб, изорвала рассыльную книжку (она пахла клеем, приготовленным из муки) и добралась до рапорта, который тоже изорвала...

      Ничего не подозревая, Припахайло направляется в хату за сумкой, — жена держит лошадь.

      От увиденного он чуть не упал. «Машка» выскочила и пошла по двору, так же беззаботно похрюкивая, как будто бы ничего не случилось. Казак взял книжку и пакет, посмотрел хорошенько; книжка еще ничего, можно бы вычистить, подшить листы, заклеить изорванные, но рапорт в таком виде, что везти его в отдел нельзя, станицу только осрамишь...

      — «Машка» читала... — не сказал, а как бы прошептал казак и улыбнулся, но тут же спохватился, что бумага то срочная и как то нужно выходить из положения. Один выход, который был правильным, это идти в правление и попросить написать другой рапорт...

      Несколько нервной походкой подходил Припахайло к станичному правлению. Дежурный очень удивился, увидя казака.

      — А я думав, шо ты вже на пив-пути щитав тэбэ окуратным и справным козаком, — говорил урядник, все еще не могший догадаться, почему вернулся казак в правление.

      — Позвольте доложить, господин дежурный, — начал Припахайло тихо, без задора и уверенности в голосе. Урядник Дудка, очевидно, догадывался о неладном; у него мелькнула мысль: не утерял ли казак бумагу?

      — Ну, кажи, шо сталось? Чего це ты до цього часу нэ поихав?

      Видно было, что дежурный сам уже волновался, даже борода его казалась краснее.

      — Розришить доложить, — бледнея продолжал казак, — шо свыня рапорт здила...

      — Шо.. о? — протянул дежурный, — яка свыня? Якый рапорт?

      Припахайло, видимо удивленный таким вопросом, продолжал несколько смелее и громче.

      — Яка свыня? Та моя свыня..., «Машка», здила той рапорт, що трэба було вэзты в одел... — и тут же протянул остолбеневшему от удивления дежурному изорванную книжку и остатки рапорта, подробно рассказав всю историю, не сваливая, однако, вины на жену, а главным образом на свинью «Машку»...

      Доложили атаману; последний позвал Припахайла, и, не смотря на серьезность дела, все же с трудом сдерживал смех.

      — Ну, козаче, скажи, як же це свыня рапорт здила, — был первый вопрос атамана к вошедшему казаку. Но он оказался менее разговорчив в присутствии атамана, чем обычно.

      — Та так, г. отаман, здила, от и всэ.

      Так больше атаман и не добился от казака ничего...

      В канцелярии писарь недовольно пишет рапорт заново, а атаман в книге приказаний медленно царапает своим мелким почерком малограмотного человека: «Казака приготовительного разряда, конного состава, Макара Припахайло арестовываю, с посажением в карцер, сроком на семь суток за то, что, будучи уполномочен на сурьезное дело, т. е. быть нарочным по отвозке срочного рапорта в отдел, допустил своей свинье «Машке» скушать казенную бумагу, иначе рапорт. Станичный Атаман урядник Паливода». Объявил постановление дежурному, который и привел его в исполнение.

      Когда дежурный вошел к атаману докладывать о выполнении приказания, последний подписывал рапорт, написанный заново.

      — Добрэ, собырить у зборни всих козакив, а я зараз прыйду.

      Через несколько минут, когда в зборни были все казаки, туда вошел атаман; первое что он сделал, это передал книжку и пакет дежурному для отправки в отдел.

      — Тилькы назначайтэ козака, — у котрого свыни нэграмотни и вы, — обращаясь к казакам, — про це нэ галдить языкамы по станыци, а то срамота, ще дойдэ до отдела, то...

      Предупреждения, конечно, не имели силы. Уже вечером знала все станица; передавали друг другу в искаженном виде, доходило и до того, что «рапорт у Припахайла свыню зъив».

      Дежурному уряднику Дудке, описываемый случай сослужил плохую службу, — до самой смерти не попал он ни на одну должность в станичном правлении, даже не был выборным.

      Казак Припахайло, по приходе в полк, долго служил посмешищем; в «учебную», конечно, не попал, а если на него и возлагалась обязанность снести куда-либо бумагу, то не без улыбки обычно добавлялось: «смотри только, чтобы свинья не съела». Припахайло, обычно, молчал, слушая это предупреждение, только иногда тяжело, было, вздохнет, да недобрым словом помянет «Машку».

      10 февраля 1931 года




    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5юмор-6поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстытексты-2стихистихи-2мульты и игрыспискизакачкисказкиГейман А.А.Горб-Кубанский Ф.И.Доброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Куртин В.А.Шевель И.С.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Скубани И.К.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Лопух Я.И.Якименко Е.М.Рудик Я.К.Чепурной С.И.Руденко А.В.