КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • юмор-6
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • тексты-2
  • стихи
  • стихи-2
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Куртин В.А.
  • Шевель И.С.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Лопух Я.И.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Рудик Я.К.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Чепурной С.И.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Якименко Е.М.
  • Руденко А.В.
  • Тексты

    Тексты произведений балачковых, кубанских и белоказачьих авторов на степную тему
    • Первенцев А.А. «Кочубей»-3
    • Радченко В.Г. «Казачьи байки деда Игната»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-2
    • Знаменский А.Д. «Хлебный год»-1
    • Илья Стогоff «Русская книга»-1
    • Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»
    • Знаменский А.Д. «Завещанная река»-2
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Плиев И. А. Разгром «армии мстителей»-2
    • Кокунько П.И. «Цитата»
    • В. Ветлугин «Авантюристы Гражданской войны»
    • В. Ветлугин «Авантюристы Гражданской войны»
    • Плиев И. А. Под гвардейским знаменем
    • Плиев И. А. Разгром «армии мстителей»-1
    • Вл. Куртин «Трагедия казачьего генерала»
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-1
    • Короленко П.П. «Черноморцы»-2
    • Исаак Бабель «Конармия»-1
    • Исаак Бабель «Конармия»-2
    • Гоголь Н.В. «Тарас Бульба»-1
    • Гоголь Н.В. «Пропавшая грамота»-1
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-1
    • Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»
    • Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»
    • Вадим Курганский «В ночной тиши»
    • Васильев И.Ю. «Казачья этничность: происхождение и перспективы»
    • Абаза К.К. «Уряднык Переверзев»
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Кухаренко Я.Г. «Вороный кинь»
    • Поротников В.П. «Князь Святослав. «Иду на вы!»»-2
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-2
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»-3
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-3
    • Якименко Е.М. «Рэва груши россыпала»
    • Покрышкин А.И. «Небо войны»-1
    • Пивень А.Е. «Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть»
    • Пивень А.Е. «Козак задом ходыть»
    • Якименко Е.М. «Что вспомнилось (Дидивська кровь)»
    • Головко Ф.Е. «Нет ничего милее»-1
    • Головко Ф.Е. «Нет ничего милее»-2
    • Пивень А.Е. «Хытра розмова»
    • Пивень А.Е. «Козаки в лагэрях»
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Лях А.П. «Дидовы побрэхэньки»
    • Берлизов А.Е. «Копыто замисть клынка»
    • Лях А.П. «Кум спэчэный с салом и горилкой»
    • Куртин В.А. «Пластуны»
    • Гейман А.А. «Документ»
    • Абаза К.К. «Чорноморцы пид Лэйпцыгом»
    • Щербина Ф.А. «Баба-кавалер»
    • Деникин А.И. «Очерки русской смуты»-1
    • Повседневный застольный этикет кубанских казаков
    • Золотаренко В.Ф. «Плач Василия при реке Кубани»
    • Бардадым В.П. «Этюды о Екатеринодаре, 1992 г.»-1
    • Трушнович А.Р. «Воспоминания корниловца (1914-1934)»
    • Щербина Ф.А. «Есаул Слабизьон»
    • Завгородний А.И. «Тяжоли люды»
    • Захарченко В.Г. «Зажурылысь чорноморци»
    • Святослав Касавченко «Кубанская кухня»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
    • Кухаренко Я.Г. «Пластуны»
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-4
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-5
    • пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко
    • П. Кучеря «Охота пуще неволи»
    • П. Кучеря «Народный трибун»
    • Е.Я. «Тыжнева»
    • П. Кучеря «Былое»
    • Гейман А.А. «Кинжал»
    • Турчанинов Б. «Путевые заметки»
    • Павло Дмитренко «Пид Вэлыкдэнь на чужини»
    • Мишаткин Н. «Выморозки»
    • И. Лаштабега «Чорна вивця о. Дьякона»
    • С. Макеев «На следствии»
    • Яков Кирпиляк (Я. М. К) «Пережитое»
    • Пивень А.Е. «Хто таки козакы?»
    • Атаман Сирко «Лыст турэцкому султану»
    • Иван Попко «Черноморские казаки...»-1.
    • Никитин А.Н. «Суверенная Кубань...»
    • Федор Щербина Евгений Фелицын «Кубанское казачество...»-2
    • Толстой Л.Н. «Казаки»-1
    • Толстой Л.Н. «Казаки»-2
    • Фурманов Д.А. «На Черном Ерике»-1
    • Курганна гипотэза
    • Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»
    • Толстой Л.Н. «Севастопольские рассказы»-1
    • Парамонов С. Я. «Откуда ты, Русь?»
    • Попов В.А. «Кубанские сказы. Сказ про завит прэдкив»
    • Иван Попко. «Черноморские казаки...»-3.
    • Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
    • Прозоров Л.Р. «Кавказский рубеж. На границе с Тьмутараканью»
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-1
    • Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-4
    • М. Зенченко «Тревога»
    • В.И. Зализняк «Мобилизация на Кубани»
    • Никита Кравцов «На досуге»
    • Захарченко В.Г. «Сыдыть байда, думае думочку»
    • Захарченко В.Г. «Ой, виють витры»
    • Васыль Иванис «Стежками життя»
    • Киселева В.А. «Откуда пошли кубанские фамилии»
    • Киселева В.А. «Ой, на мори на сыньому»
    • Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»
    • Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»
    • Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»
    • Киселева В.А. «Родычи гарбузови»
    • Горб-Кубанский Ф.И. «На память»
    • Горб-Кубанский Ф.И. «На память»
    • Киселева В.А. «В садочку гуляла»
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-1
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-2
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-3
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-4
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-5
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-6
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-7
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-8
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»-9
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные, кровью залитые»-1
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные, кровью залитые»-2
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные, кровью залитые»-3
    • Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные, кровью залитые»-4
    • Васыль Иванис «Стежками життя»
    • Киселева В.А. «Истории, услышанные на завалинке»
    • Гейман А.А. «Восстание против большевиков в 1918 г. в Майкопском отделе»
    • Гейман А.А. «Бои в районе г. Ардагана в декабре 1914 г.»
    • Гейман А.А. «Пластуны в Великую войну»
    • Гейман А.А. «И простой гусь повредить может»
    • Е. Якименко «Рапорт»
    • П. Пластун «Подвиг казаков»
    • Гейман А.А. «Нагорный Дагестан»
    • Гейман А.А. «В чем сила женщины?»
    • Гейман А.А. «Трусиха (Несчастный случай)»
    • Гейман А.А. «В Америку!»
    • Гейман А.А. «Дешевый опыт»
    • Гейман А.А. «Поправка к статье "Восстание казаков в Майкопском отделе в 1918 году"»
    • Гейман А.А. «Судьбу осы испортили»
    • Гейман А.А. «Конокрады»
    • «Генерал А.А. (К его 65-ти летию)»
    • Гнат Макуха «Слушай казак, брюховчанин!»
    • Киселева В.А. «Страшная история»
    • Гейман А.А. «Как жили на Кубани «иногородние»»
    • Кубань литературная «Василий Степанович Вареник»
    • В.С. Вареник «Речь...-1»
    • В.С. Вареник «Братья кубанцы!»
    • Ткаченко П.И. «Гнев родительский»
    • Воронович Н.В. «Всевидящее око: Из быта русской армии»
    • П.Придиус «Богато ж у нас всякых глупостев»
    • Литовченко Е.З. «Горы закубанские»
    • Киселева В.А. «Старый Новый Год»
    • Ткаченко П.И. «Есть ли на Кубани мова?»
    • В.С. Вареник «Приветствие...»
    • Ткаченко П.И. «Кубанская свадьба»
    • В.А. Куртин «Ночь перед Рождеством»
    • В.А. Куртин «Путники»
    • Раковский Г.Н. «Конец Белых»
    • Савченко И.Г. «В красном стане: Записки офицера»-1
    • Савченко И.Г. «В красном стане: Записки офицера»-2
    • Савченко И.Г. «В красном стане: Записки офицера»-3
    • Савченко И.Г. «В красном стане: Записки офицера»-4
    • Карпов Н.Д. «Трагедия белого юга»-1
    • Карпов Н.Д. «Трагедия белого юга»-2
    • Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»
    • В.А. Куртин «Тою же дорогою»
    • В.А. Куртин «В поисках работы»
    • Гнат Макуха «Могыла»
    • В.А. Куртин «Осколок»
    • Шарап С.А. «З Чорномории»
    • Мамонтов С.И. «Походы и кони»
    • Кузнецов В.А. «В верховьях Большого Зеленчука»
    • Киселева В.А. «Щедрый вечер»
    • Ленивов А.К. «Галерея казачьих писателей»
    • «Кубанский край», 1916, № 97
    • Светлана Кревсун «Ночь перед Рождеством. Бывальщина»
    • журнал «Разведчик» «Казак»
    • Кольцевая Г.А. «Улицы Новороссийска рассказывают»
    • Иван Бойко «Гимн хате»
    • Петр Ткаченко «Где спит казацкая слава»
    • Прийма И.Я. «Мои воспоминания»
    • Сень Д.В. «Фронтирное измерение казачьей истории: новейший опыт украинской историографии»
    • Ярешко П.В. «Воинские песни казаков Кубани как отражение жизни казачьей общины»
    • Бондарь Н.И. «Святой угол»
    • Малахов С.Н. «Образ Иисуса Христа на скалах Мыцешты»
    • Виталий Роговенко «Тек Святослав вдоль Кубани»
    • Фельетон из журнала «Вольное казачество»
    • Петр Придиус «Русская Америка»
    • Ратушняк О.В. «Культура казачьего зарубежья (1920–1930)»
    • Федосеева Л.Д. «Культурная жизнь черноморских казаков в начале XIX в.»
    • Ленивов А.К. «ЗАПОВЕДИ КАЗАКА»





    • Первенцев А. А. «Кочубей»

      — Степу края нет, Вася. Дышал бы, дышал, пока грудь, як пузырь, вздулася б, а вот не могу. Бродит у меня в крови какая-то зараза. Гляжу на степь и выгадываю, сколько скирдов фуража можно нагатить. Квитки вижу разные: лакричник, молочай, будняк, и зло с меня выпирает, как опара с макитры. Для сена-то квитки — бурьян. Вот глядит Рой на речку и кажет: «Голубая вода, стеклянная». Ему красиво, а я кумекаю, чи будет эту стеклянную воду мой жеребец пить. Может, она соленая, як рапа, да горькая, як полынь. Забегли мы раз в дубраву. В той дубраве тополи зеленые, белявые, и торчат, як держаки хваток. Левшаков и то начал их красе удивляться. А глядит на тополя Ваня Кочубей да думает: надо выслать старшин да вырубить молодую дубраву на оружие. Держак есть, а на концу наварют ковали железо, вот и пики.






      Радченко В.Г. «Казачьи байки деда Игната»

      Как-то из Краснодара был прислан довольно большой отряд, специально предназначенный для уничтожения намозолившей очи начальству «банды Рябоконя». Возглавлявший отряд командир предложил «бандитам» сдаться «по-хорошему», и не получив ответа, не нашел ничего лучшего, как организовать в плавни особое шествие: впереди выставили детей, женщин и стариков, нахватанных в Гривенской и ближних хуторах, за ними — местного священника с иконами и хоругвями (по ним, мол, верующие казаки стрелять не будут), а позади — красноармейцы, в гуще которых на пароконке восседал сам верховода-начальник. Было объявлено, что за каждого убитого солдата расстреляют не менее 80 заложников.

      Рябоконь пропустил это «шествие» мимо своих застав и неожиданно проявился стрельбой поверх колонны. И заложники, и красноармейцы бросились врассыпную. Развернулся наутек и лихой командир. Рябоконь верхом нагнал его и крепко отстегал нагайкой за издевательство над людьми и святотатство — привлечение святых икон на неправедное, пагубное дело.

      А тут, как нарочно, разразилась сильнейшая гроза, какие даже в наших краях случаются нечасто. Из черной хмары, как из ведра, полил такой дождь, что вмиг погасил начавшуюся было свару, и ее участники, по словам деда, тут же «охолонулы и разбиглысь по своим углам»...

      Дед Игнат не забывал упомянуть, что когда Рябоконя везли через станицы, то люди снимали шапки, а то и бросали в его гарбу охапки цветов — белых дубков, расцветающих как раз по осени, и чернобрывцев с панычами, усыхающих еще летом, но в тот год почему-то красовавшихся до первых снегов...

      А еще говорят, что когда конвой приближался к Полтавской, откуда-то из тернов выскочила снежно-белая лошадь, незанузданная, с распущенной гривой и длинным хвостом. Она сделала круг вокруг печального обоза и также нежданно скрылась, как до того возникла. И сопровождавших сотника милиционеров охватил такой ужас, что они чуть было не разбежались, да только та красавица-лошадь больше не появлялась...

      — Отож вскорости его там, в тюрьми, и вбылы, хай пухом ему будэ зэмля, — говорил дед Игнат. — Всэж уважылы, расстрылялы, а нэ позорно повисылы, як тиж «кадеты» в Святом Крэсти пхнулы в пэтлю казака Ивана Кочубея, як вин, попав в плен, тэж отказався от должности в Добрармии. А вояка був умилый. И дед сокрушенно качая головой, со вздохом вспоминал, что тот же Кочубей был тоже не только умелым, но лично храбрым (на Турецком фронте трех Георгиев отхватил), но и столь же беспощадно жестоким, сам рубал не только врагов, допустим, тех же «кадетов», но по случаю и не понравившихся ему своих же начальников — красных командиров и комиссаров. Сам палил церкви, и даже сжег станицу, и может, не одну.

      — Отож его Бог, мабудь и покарав. Так шо крипки булы казаченькы и у красных и у билых, цэ надо прызнать. Отож, можэ, и мордобой був такым нэщадным и кровавым.






      Лихоносов В.И. урывок-2 из кныгы "Наш маленький Париж"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Будь здоров, батько! Громада тэбэ благодарыть, и я, сывый, благодарю, шо ты прэдкив почитаеш. Люды кроють хаты кроквамы, а ты шапкы моих братив-козакив укрыв галунамы, за то тэбэ поклин до пояса. Садысь, батько, на табурэтку, вот бурка, а я буду укладывать тэбэ от козакив на дорогу харчи.
      — Добрэ, — казав Бабыч и сил.
      — Так слухай же, батько, шо я тэбэ прынис. Оцэ тэбэ пляшку горилкы за то, шо ты козак. Положить в котьму?
      — Клади.
      — А оцэ у пляшки квасок, може, дэ пид кущом умочиш сухого хлибу шматок. Класть, батько?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ, батько, шматочок сала, шоб про твою буйну и умну головушку и про нас всих пронэслась слава. И цэ положить?
      — Клади.
      — И оцэ тэбэ, батько, шматочок сыру,-у тэбэ, нашого кошового, головушка сыва. Класть?
      — Клади и цэ.
      — А ось тэбэ и хлиб, та й прыбавив б тэбэ Бог вик.
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ два яблучка от самого мэньшого Костогрызова правнучка. Класть?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ голивка часныку з кошового Войська кошевому козаку. И цэ?
      — Клади.
      — А оцэ тэбэ малэнькый кавунэць, шо ты, ты, добрый кошовой, молодэць. Положить?
      — Клади.
      — А оцэ...завэзуть тэбэ пьяни пароходчикы аж у Стамбул, то пэрэдай самому турэцькому султану лыста и од мэнэ, нэхай нэ думае, шо мы ругаемось гирше
      за тих запорожцив. Дать?
      — Клади. Лука, ты добрэ пулю отлываеш, я знаю.
      — А оцэ тэбэ зализну ципь-ковбасу я ж тэбэ, батько, знаю, аж до воза однэсу.
      — Та й годи! — Бабыч встав.
      — Просты нас, батько, за всэ, може, шо нэ так?
      — Спасыбо тэбэ и Войську за цэ всэ! — казал Бабыч и поцилував Костогрыза.
      Лука узяв торбу з харчамы, потужився для смиху и понис за гэнэралом до пароходу...






      Илья Стогоff "Русская книга"
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Поруч из монголамы князи жилы вже пошти два дэсятылиття. Воны прэкрасно бачилы: Батый обьеднав Стэп, установыв у своих володиннях добрый мыр и процвитае. Замисть того шоб губыть друг дружку в кровопролытных бытвах, стэпнякы тэпэр багатилы и добрэ сэбэ почувалы. На пидвладни зэмли хан прызначав баскакив. Ти повынни булы наглядать за порядком, дэржать в порядку дорогы, налагодыть поштову службу, ну и усэ в такому роди. А головнэ — баскакы повынни булы вчасно прывозыть хану зибрану даныну. Александр Невский и його супутныкы просылы в хана самэ цього: можлывости статы його вирными баскакамы. Нэхай хан дасть им воинив, а замисть воны гарантують бэзпэрэбийнэ надходження в Сарай хутра и рабив.

      Князи обицялы: Залисся може стать такою ж частыною монгольской дэржавы, як Стэп. Правытэли Орды звыклы до такых прохань. З тым же самым до ных прыижджалы грузынськый цар Давид, армянськый цар Гетум, сульджукськый султан Кей-Кавус, килька иранськых шахив... Чого дывного, якшо за цым же прыихалы и бэззэмэльни князи из Залисся? Хан продэржав у сэбэ дэлэгацыю пошти год, та й даровав такы Невскому тэ, чого той хотив. Олэксандр всэ-такы став гэнэральным баскаком усього Залисся.

      Чесно говорячи, другого выходу в хана однаково нэ було. Хто б ще погодывся одправытыся для нього в ци нэпролазни хащи? На сходи для управлиння скорэнымы зэмлямы монголы малы вумнэнькых кытайцив. У самий Золотий Орди — мусульман и еврэйськых купцив. То був взаемовыгидный обмин: хану потрибна була своя людына в лисах, Невскому потрибни булы шабли. Додому браты Андрей и Александр повэрнулыся в супроводи татарського войска и з усима нэобхидными докумэнтамы на руках. Вэлыкого войска ни в кого из залисскых князив нэ було, а в братив тэпэр воно було...







      Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»

      — А колысь було!.. — вспоминают старожилы.

      Станица Черноериковская — типичная для этого района. Длинной полосой вытянулась по реке Черному Ерику. То скучатся хаты, то разойдутся, от хутора к хутору, по кочкам, по сухим местам. Черный Ерик — река узкая, но глубокая. «Колысь було, шо ворона пэрэбигала з бэрэга на бэриг по тилу рыбы».

      — Рыба шла сплошной массой, — рассказывали местные старожилы.

      Или предания о рыболовных ватагах с непререкаемой властью главы их, атамана.

      — Як станэ вин Богу молыться — уси довжны поклоны класты ж.

      Но, «уся ватага тягнэ из вэрэвци у шинок „катэрину“ (сторублевую бумажку)». — У, «бисова катэрина, яка важна!».

      — Покы усю нэ пропьют, нэ выйду из шинка. У ти рокы на катэрину можно було добрэ погуляты.

      На лодках, — где на веслах, а где и волоком, — можно добраться от Черного Ерика к знаменитому Ачуеву, войсковому рыболовному заводу.

      В устье реки Протоки в некотором отдалении от берега Азовского моря — пристань для выгрузки рыбы, амбары, солельни, жилые дома, лов рыбы регулирован правилами, засол знаменитой «ачуевской икры» — секрет Ачуева. Должность «икряника» занимается по наследству от отца к сыну в течение уже нескольких поколений. Ценнейшие породы рыбы — осетровые, а затем — рыбец и шемая, очень хорошие судаки, порода хищников — сомы огромных размеров, лов последних без сезонного запрета ведется круглый год.






      Кокунько П.И. «Цитата»

      Я, правда, сомневаюсь в достижении вольным казачеством той конечной цели, которую оно поставило себе — слишком много неизвестных в этом уравнении и едва ли удастся составить число последних, необходимых для решения. Я смотрю на вольное казачество как на авангард сил, борющихся за будущее казачества, и если ему не удастся достигнуть всего того, чего оно желает, то во всяком случае этот авангард поможет в будущем при решении вопроса о казачестве занять наиболее выгодную позицию.

      Позиция, занятая им в настоящее время, достаточно крепка, так как покоится на основах, уже достигнутых казачеством в недавнем прошлом.

      (журнал «Вольное казачество» № 121 стр. 23)







      В. Ветлугин «Авантюристы Гражданской войны»

      В доме Перцова — на Кремлевской набережной — в приемной собралась новая партия генералов во главе с Потаповым.

      Троцкий вышел к ним и с кривой усмешкой сказал следующую невероятную речь:

      «Господа генералы! Я принимаю вас на советскую службу. В вашей работе на пользу мировой социалистической революции вам придется встретиться с вполне заслуженными вами недоверием и ненавистью рабочих масс…

      Я не могу вам гарантировать безопасности в случае, если поднимется новый вал народного возмущения. Но я с полной категоричностью обеспечиваю вам беспощадную немедленную расправу в случае, если вы сами попытаетесь вызвать народное возмущение! К работе, господа…»

      «Ну, как вам наш Лева понравился?» — поинтересовался вечером Парский. «Ничего, ничего, — отвечал Потапов, — чувствуется настоящее начальство. Подтянет нас, но и хамью теперь не сдобровать. Уговаривать не будет!..»

      И как художник узнает художника, как архитектор узнает великого зодчего даже сквозь оболочку профанаторов-исполнителей — так в Брянском прорыве Буденного (октябрь 1919 г.), приведшем его за два неполных месяца к полной победе, генералы почувствовали мощную руку Брусилова...

      (https://libcat.ru/knigi/dokumentalnye-knigi/biografii-i-memuary/145976-7-a-vetlugin-avantyuristy-grazhdanskoj-vojny.html#text)






      В. Ветлугин «Авантюристы Гражданской войны»

      — Очень просто, — объясняют «пробравшиеся», — у нас на Северном Кавказе полная Мексика. Советская власть только в крупных центрах, в аулах черкесня вообще никого не признает, по степям гуляют корниловцы, на Дону — немцы, ну, а от Екатеринодара до Тихорецкой и от Грозного до Владикавказа ездит броневик, а за ним несколько составов. Это и есть вооруженные силы Кубанско-Черноморской республики!

      — Ну, а сама же республика где?

      — А-а! Это, видите ли, совдеп екатеринодарский объявил, что вся Кубань и все Черноморье объединены в одну республику и казаки приглашаются сдавать зерно местным властям. Ну, ни Кубань, ни Черноморье, понятно, не подчинились. Вот когда их Автономов завоюет, тогда и республика будет назаправду. У нас даже песню поют:

      И шумит Кубань водам Терека:

      Я — республика, как Америка…

      — Когда ж это будет?

      — Когда враги подчинятся.

      — И много врагов?

      — Хватит. Во-первых, Троцкий нас не признает и объявил Автономова вне закона: «Каждый честный гражданин обязан при встрече с бандитом Автономовым застрелить его на месте»; во-вторых, против него другие главковерхи — Сорокин, Тройский, Анджиевский; в-третьих, горцы во главе с Гикалло поджигают нефтяные промыслы и вырезывают казаков; в-четвертых, среди кисловодских анархистов сильная оппозиция; в-пятых, снарядов маловато, в-шестых, добровольцы нажимают; в-седьмых…

      — Будет, будет!..

      Эти сумбурные рассказы едва ли на одну десятую воспроизводят то, что творилось на Северном Кавказе летом 1918, когда Украину оккупировали немцы, а большевики не могли справиться ни с анархией, ни с Корниловым, когда игра центробежных сил достигла своего апогея, и окраины пылали, как облитые керосином...

      Дальше — больше. Всю вторую половину 1919 года Крым находился под угрозой вторжения Махно. Глубокой осенью в Таганроге, в ставке главнокомандующего, поднялась звериная паника: Махно, взяв Мариуполь (80 верст от Таганрога), двигался дальше, а в ставке не было никакой охраны: тысячи офицеров, заполонивших Ростов и Таганрог, при вести о Махно как сквозь землю провалились. Ставка дала душераздирающую телеграмму генералу Шкуро (находившемуся под Воронежом) с требованием бросить все и идти спасать ставку. Англичане проклинали русских и наспех удирали из Таганро... Остряки вспоминали случай, происшедший при летнем взятии Екатеринослава. Въехавшему в город Деникину украинские группы поднесли вышитый ручник с надписью: «Не той казак, що победив, а той казак, що выкрутився!»...

      1921 год.

      Ссылка на источник






      Вл. Куртин «Трагедия казачьего генерала»

      От большевиков до «белых» блукал не один генерал. Тысячи казаков пребывали в таком же блукающем положении.

      — До кадетив нэ пиду... До своих нэ пускають... Хиба-ж до большевикив?..

      Не имея своего (белым — чужие, красным — чужие), казаки тоскливо метались от одних к другим, уходили от одних и других то в «зеленые», то в «нейтральные», пока многие и многие из них не получили пули или — в лоб, или — в затылок...

      В том, что Кубанский Генерального штаба генерал отозвался на приглашение большевиков и пошел им служить, — чуда большого нет. Ведь у него достаточно накипело за не столь короткое время «многих несправедливостей и нравственных обид», а потом за время «полицейского надзора». В политике-же, как сам признается, совершенно не разбирался. Как упорно не желает разобраться и сейчас.

      Среди кубанцев были офицеры, которые крестились от чуда, недоумевая — почему это казаки по станицам так смертельно и сразу возненавидели большевиков, сменивших социалистов?.. Какая между ними разница?.. Ведь если признавать себя частью «Единой, неделимой» — какого чорта лезть на рожон? Против остальных ста миллионов «единых-неделимых», признавших большевиков за свою законную власть?..

      Генерал из русской армии перешел к русским большевикам, но скоро ретировался и постучался к «белым».

      А казаки вначале от «белых» переходили к русским большевикам. И также быстро ретировались опять в «стан белых»... А пока разобрались, что им нет места ни там, ни там — было уже поздно. Ибо своего места уже не было.

      Генерал находит, что лозунги у «белых» были прекрасны. Но разве у большевиков они менее прекрасны — для большевиков?.. А сущность-то за этими логунгами у одних и других для нас одна и та же: Физическое истребление казачества.

      Бабиева убили большевики, Рябовала — «белые». Бардижа — красные, Кулабухова — «белые»...

      (ВК №83-18)






      Короленко П.П. Урывок-1 из кныгы "Черноморцы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Пэрвым в полон попався до закубанцив хорунжий Безкровный; однак одважный чорноморэць хутко прысоромыв горцив, очутывшись знову в коли своих зэмлякив. От як цэ було: полковый хорунжий, армии прапорщик Сэмэн Безкровный, за розпорядженням войськового полковныка Савы Белого, одправывся на звирыный лов за Протоку, дэ стрився з поручыком Уманцовым, а потим обое воны зийшлыся з партиею закубанцив. Одын з горцив просыв в Уманцова билэта на вольный лов звирив по правий сторони Кубани. Одэржавши одмову закубанцы одправылыся дали.

      Писля того Безкровний, побачывши казакив, яки плылы по Кубани дубом(човном), наблызывся до бэрэга вказать им дорогу до зручного входу з Кубани в Протоку. У цю мынуту горцы кынулыся черэз кущи, схопылы Безкровного и одразу ж пэрэправылыся з ным за Кубань. Писля прыбуття в аул, закубанцы тры дни дэржалы Безкровного в сакли и годувалы його пшенычными коржамы. На трэтий дэнь полонэный, заскучивши в гостях, вылиз из сакли в задне викно, и був таков!

      На дороги стрився вин з руськым солдатом, якый, нагодувавши його, повиз до одного горського князя, запэвняючи, шо князь одправыть Безкровного додому. Та й втикача наздогналы закубанцы, знову заволодилы своим бранцэм, и оточилы його строгым наглядом. На другый дэнь горцы сказалы Безкровному, шо князь вэлив одпустыть його; потим знялы з його гарну одэжу и, нарядывши в лахмиття, посадылы на коня и поихалы, як воны говорылы "на Русь". Та й, замисть "Руси" горцы опынылыся в другому аули, з якого повэлы Безкровного дали в горы, на продаж.

      Тры дни водылы бранця в горах, та й купувать його нихто из закубанцэв нэ хотив; кажный, побачив в Безкровного на голови чупрыну, дизнавався в ньому чорноморця и говорыв продавцям: "купыть тикы хиба для того, шоб товар пропав". Тоди горцы, порадывшись миж собою, обризалы Безкровному чупрыну, поголылы йому голову и у такому выди продалы за турка одному закубанцу, од якого Безкровный тыжня черэз два полону збиг у Чорноморию.






      Короленко П.П. Урывок-2 из кныгы "Черноморцы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      На Кубани був колысь досыть вэлыкый острив — Каракубанськый. За двадцять вэрст выще Копыла — старого турэцького укриплення,— Кубань взяла напрямок уливо, за назвою Каракубань, а направо пишла ричка Кубанка. Каракубань протикала дэсяткы вэрст у зэмли черкэсив и поеднувалася з Кубанкою вэрстах у дэсяты ныжче ричкы Курка, яка впадае в Курчанськый лыман, якый поеднуеться з Азовськым морэм биля Тэмрюка.

      Каракубанськый острив мав у довжину 76 и завширшкы 9-12 вэрст. Тэпэр Кубанка пэрэсохнула. Каракубань тэче пид назвою Кубань и самого Каракубанського острова нэма... Кубань называеться по черкэськы Пшиз; у старых руськых джэрэлах ця рика мае дрэвню назву Ахардай.








      Исаак Бабель Урывок-1 из кныгы "Конармия"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тачанка! Цэ слово зробылося основою трыкутныка, на якому грунтуеться наш звычай: рубать — тачанка — кров...

      Попивська, засидатэльська ордынарнэйшая брычка по капрызах громадянськой вийны ввийшла до моды, зробылася гризным и моторным бойовым засобом, породыла нову стратэгию и нову тактыку, спотворыла звычнэ лыце вийны, народыла гэроив и гэниив од тачанкы.

      Такый був Махно, вин зробыв тачанку основою своей таемнычой и лукавой стратэгии, скасував пихоту, артылэрию и навить кавалэрию и замисть цых нэзграбных громад прыгвынтывший до брычок трыста пулэмэтив. Такый Махно, ризноманитный, як прырода. Возы из сином, побудувавшись у бойовому порядку, захоплюють города. Вэсильный кортэж, пидьижджаючи до волостному выконкому, одкрываеть жорсткый вогонь, и чахлый попык, розвиявши над собою чорный прапор анархии, трэбуе од влады выдачи буржуив, выдачи пролэтарив, вына и музыкы. Армия з тачанок мае нэчувану манэврэну здатнисть.

      Буденный показав цэ нэ гирше Махно. Рубать цю армию важко, выловыть нэможлыво. Пулэмэт, закопаный пид скырдою, тачанка, одвэдэна в станычну клуню, — воны пэрэстають буты бойовыми одыныцямы. Ци схоронывшиеся точкы, пэрэдбачувани, та й нэ одчутни частыны, дають у суми выд нэдавнього малоросийського сэла — лютого, войовнычого и корыслывого. Таку армию, з розтыканою по кутах амуницыею, Махно в одну годыну прыводыть у бойовый стан; ще мэнше часу потрибно, шоб дэмобилизувать йи. У нас, у рэгулярной кавалэрии Буденного, тачанка нэ пануе настилькы сыльно. Однак вси наши пулэмэтни команды розьижджають тикы на брычках.

      Козача выгадка розризняе два выды тачанок: колонистську и засидатэльську. Так це и нэ выгадка, а подил, якый насправди иснуе. На засидатэльськых брычках, на цых розхлябаных, бэз любови и вынахидлывости зроблэных визках, тряслося по кубаньскых пшенычных стэпах убогэ червононосэ чиновныцтво, нэвыспавшаяся купка людэй, яки поспишалы на роботу и на слидство, а колонистськи тачанкы прыйшлы до нас из самарськых и уральскых, прыволжськых урочищ, из багатых нимэцькых колоний.

      На дубовых просторых спынках колонистской тачанкы розсыпаны домовытый живопыс пухкых гирлянд рожевых нимэцькых квитив. Мицни дныща окути зализом. Хид поставлэный на нэзабутни рэсоры. Жар багатьох поколинь почуваю я в цых рэсорах, яки бьються тэпэр по розкыданому шляху








      Исаак Бабель Урывок-2 из кныгы "Конармия"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Год тому як Прищепа збиг од билых, шоб отомстыть воны взялы заручныкамы його батькив и вбылы их у контррозвидки. Майно розкралы сусиды. Колы билых прогналы з Кубани, Прищепа повэрнувся в свою станыцю. Був ранок, свитанок, мужичий сон зитхав у духоти, яка прокысла. Прищепа подрядыв казэнну брычку и пишов по станыци збырать свои грамофоны, жбаны для квасу и розшити матирью рушныкы.

      Вин выйшов на улыцю в чорний бурки, из крывым кынджалом за поясом; брычка плилася позаду. Прищепа ходыв од одного сусида до другого, крывави слиды його пидошов тяглыся за ным слидом. У тых хатах, дэ козак знаходыв рэчи матэри чи чубук батька, вин залышав пидколотых старух, собак, повишеных над крыныцэю, иконы, запаскуджени калом.

      Станычныкы, розкурюючи трубкы, тужно стэжилы його шлях. Молоди козакы розсыпалыся в стэпу и вэлы щьот. Щьот розбухав, и станыця мовчала. Скинчывши, Прищепа повэрнувся в спустошену ридну домивку. Вин розставыв одбыти мэбли в порядку, якый був йому памятный з дытынства, и послав за горилкою. Замкнувшись у хати, вин пыв два дни и дви ночи, спивав, плакав и рубав шашкою столы.

      На трэтю нич станыця побачила дым над хатою Прищепы. Обпалэный и рваный, выхляючи ногамы, вин вывив зи стийла корову, вклав й у рот рэвольвэр и выстрилыв. Зэмля курылася пид ным, сынэ кильцэ вогня вылэтило из трубы и стануло вдали, у стайни зарыдав залышеный бычок. Вогонь сияв, як воскрэсиння. Прищепа одвязав коня, стрыбнув у сидло, кынув у хмыл прядь своих волось и згынув.







      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Тарас Бульбы"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тэпэр уже вси хотилы в похид, и стари и молоди; вси, з рады всих старийшин, курэнных, кошового и з воли всього запорожзького войска, выришилы йты прямо на Польшу, помстытыся за всэ зло и посрамлэння виры и козачой славы, набрать здобычи з городив, запалыть пожежу по сэлах и хлибах, пустыть далэко по стэпу про сэбэ славу. Всэ одразу пидпоясувалося и озброювалося. Кошовый вырис на цилый аршин. Цэ вже нэ був той боязлывый выконавэць дурных бажань вольного народу; цэ був нэобмэженый володар.

      Цэ був дэспот, якый вмив тикы командувать. Вси свавильни и гульлыви лыцары струнко стоялы в рядах, шаноблыво опустывши головы, нэ смиючи пиднять очи, колы кошовый роздавав команды; роздавав вин их тыхо, нэ скрыкуючи, нэ кваплячись, та й з розстановкою, як старый, глыбоко досвидченый у справах козак, якый прыводыв нэ в пэрвый раз до життя розумно задумани планы.

      — Оглядытэся, уси добрэ оглядытэся! — так говорыв вин.

      — Выправтэ возы и мазныци, выпробуйтэ зброю. Нэ забырайтэ из собою багато одэжы: по сорочки и по двох шаровар на козака та по горшику саламаты и товченого проса — бильше шоб и нэ було ни в кого! Про запас будэ у возах всэ шо потрибно. По пари коныкив шоб було в кажного козака. Та пар двисти взять волив, тому шо на пэрэправах и топкых мистах потрибни будуть волы. Та порядку дэржитэсь, пановэ, найбильше .

      — Я знаю, есть миж вас таки, яки трохы Бог пошлэ яку корысть, — пишлы нэгайно ж рвать кытайку и дороги оксамыты соби на онучи. Кыньтэ таку чортову звычку, прочь кыдайтэ всяки спидныци, бэрить одну тико зброю, колы попадэтся добра, та червинцы або срибло, тому шо воны емной властывости и прыдадуться у всякому рази. Та от вам, пановэ, упэрэд говорю: якшо хто в походи напьется, то ниякого нэма на нього суду. Як собаку, за шияку накажу його прысмыкнуть до обозу, хто б вин нэ був, хоч бы найдоблэстнэйший козак из усього Войська. Як собака, будэ вин застрилэный на мисти и кынутый бэз усякого погрэбэнья на корм птахам, тому шо пьяныця в походи нэдостоин хрыстыянського погрэбэнья.

      — Молоди, слухайтэ у всим старых! Якшо дряпнэ куля або дряпнэ шаблэю по голови або чому-нэбудь другому, нэ давайтэ вэлыкого уваженья такому дилу. Розмишайтэ заряд пороху в чарки сывухы, духом выпыйтэ, и всэ пройдэ — нэ будэ и лыхоманкы; а на рану, якшо вона нэ занадто вэлыка, прыкладэтэ просто зэмли, замисывши йи спэрва слыною на долони, тэ и прысохнэ рана. Айда ж, за дило, за дило, хлопци, та нэ кваплячись, хамыльом прыймайтэся за дило!








      Гоголь Н.В. Урывок-1 из кныгы "Пропавшая грамота"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      У той час там був ярмарок: народу высыпало по улыцях стикы, шо в очах рябило. Та й тому шо було рано, тэ усэ ишо дримало, простягнувшись на зэмли. Биля коровы лэжав гуляка з почервонилым, як сныгырь, носом; подалэ хропла, сыдячи, пэрэкупка, из крэмэнями, сынькою, дробом и бублыкамы; пид возом лэжав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самий дороги розкынув ногы бородань из поясамы и рукавыцямы... ну, усякого сброду, як водыться по ярмарках.

      Дид прыостановывся, шоб добрэ розглянуть. Тым часом у ятках почалы помалу ворушитыся: жинкы сталы бряжчать фляжкамы; дым покотывся то там, то сям кильцямы, и запах гарячого и солодкого понисся по всьому табори. Диду вспало на розум, шо в нього ныма ни крэсала, ни тютюну напоготови: от и пишов вин тягатыся по ярмарку.

      Нэ встыг пройты двадцяты крокив — настрич запорожець. Гуляка, и по лыцю выдно! Червони, як жар, шаровары, сыний жупан, яскравый кольоровый пояс, пры боку шабля и люлька — з мидным ланцюжком по сами пьяты — запорожець, та и годи! Эх, народэць! Станэ, вытягнэться, повэдэ рукою молодэцьки вусы, брякнэ пидковамы и пустыться! Та й як же пустыться: ногы танцюють, нэмов вэрэтэно в жиночих руках; шо вихорь, смыкнэ рукою по всих струнах бандуры и одразу, подпэршися в бокы, нэсэться впрысядку; заллеться писнэю — душу гуляе!...

      Ни, пройшов час: нэ побачить бильше запорожцив!







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.)»

      Москва, 2010

      стр.217

      Главной причиной кубанских событий стали противоречия между сторонниками Великой, Единой и Неделимой России — диктатуры, унитаризма и кубанским казачеством, стремившимся утвердить в масштабах всей страны федерализм, республиканский строй, подлинное народовластие.

      Главное командование вооруженными силами Юга России попыталось решить указанное противоречие посредством силы.

      Отдельные участники заговора преследовали также и свои личные интересы: В.Л. Покровский надеялся стать Кубанским Войсковым Атаманом, П.Н. Врангель после окончания гражданской войны — наместником на Кавказе. Именно поэтому он, стремясь сохранить симпатии южнорусского казачества, надеялся решить казачий вопрос без применения силы. Генерал А.С. Лукомский, боясь невольно сообщить в своих мемуарах информацию, указывающую на то, что кубанские события явились результатом заговора, вообще предпочел от них отмежеваться.

      Ближайшей целью «кубанского действа» было устранение — возможно и физически — лидеров черноморцев, наиболее активно и последовательно выступивших за демократию и федеративное устройство России.

      Отдаленной и, безусловно, главной целью заговора являлось намерение сторонников Единой и Неделимой России, считавших Гражданскую войну 1918 -1920 годов очередной смутой, не позволить казачеству повторить опыт Земского собора 1613 года, оказать влияние на политическое устройство освобожденной от большевиков России, установить в ней демократию и федерализм.

      Ссылка на источник






      Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»

      Москва, 1992 год

      Для характеристики начала взаимоотношений верхов Добровольческой армии и кубанцев следует отметить, что генерал Корнилов среди непрекращающейся боевой тревоги не преминул сделать особый визит председателю рады Рябоволу и председателю правительства Л. Л. Бичу, как только они вместе с радой и правительством прибыли из станицы Калужской в Ново-Дмитриевскую. Кубанцы не замедлили сделать тогда же ответные визиты. (Л. Л. Быч приглашал и меня пойти вместе с ним к Корнилову, но мне нездоровилось и я отказался, откладывая возможность эту до другого раза, да так и не пришлось познакомиться лично с Корниловым.)

      Замечательно, что и у Быча и в особенности у Рябовола создалось чувство большого пиетета к Корнилову. Впоследствии, при многочисленных случаях обостренных конфликтов с преемниками Корнилова и от Л. Л. Быча, и от И. Ст. Рябовола (особенно от последнего) приходилось слышать:

      — Эх, если б жив был Корнилов!..

      Ссылка на источник






      Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»

      Москва, 1992 год

      В Екатеринодаре собралась Войсковая рада для окончательного урегулирования вопроса о самоуправлении и управлении. Но правительство до последних дней не удосужилось серьезно заняться этим. Однако накануне открытия рады Макаренко принес на заседание правительства свой личный проект «Временных положений о высших органах власти на Кубани». Мне пришлось быть свидетелем того, как сильно оглушил он этим своим личным проектом и раньше видавших от него всякие виды своих сочленов по правительству. Но назавтра с подобным проектом правительству нужно было выступить перед радой. Задерганные члены правительства принялись вносить свои поправки в проект Макаренко. Просидев, однако, до самого утра, не сумели согласовать все поправки с основным текстом и решили направить проект с поправками к нему в имеющуюся образоваться в раде комиссию по самоуправлению как «материал для работы». Комиссия по самоуправлению снова стала центральной, но теперь у членов была уже некоторая практика в работе.

      Первым и бесспорным стал у комиссии вопрос о восстановлении должности войскового атамана, главы войска. Но каким размером прав наделить его, — это вызвало много споров. Группы Макаренко и Бескровного — ура-казаки и «спилка» или, как теперь, для краткости ставшие называться просто «черноморцами», высказывались за сильную атаманскую власть. Наша «линейская» группа была против сильной атаманской власти. Мы на своем настояли. Рада решила, что атаман должен избираться большой Войсковой радой, но он должен оставаться только высшим представителем и высшим военным начальником. Но приказы его без контрассигнования председателя правительства или члена правительства, ведомства которого приказ касается, не имели силы. Председателя правительства должна избирать (малая) Законодательная рада, она же утверждала затем других членов правительства из кандидатов, представленных ей председателем правительства. Атаман только после сформирования правительства подписывал совместно с председателем приказ о назначении правительства.

      Другой спорный вопрос был о полноправных гражданах. Черноморцы настаивали, чтобы признать таковыми только казаков, линейцы — всех насельников области, живших в ней до начала великой войны; принято было большинством считать полноправными, кроме казаков, также и живших в городах до войны их постоянных насельников, а из сельского населения тех, которые располагали земельными участками в области на правах общинного или частного владения и земельных товариществ.

      В связи с этим расширением круга равноправных граждан было принято именовать Кубанскую область Кубанским краем, Войсковое правительство — Краевым правительством и самое Войсковую раду — Краевой радой...

      11 октября был вновь избран, таким образом, первый кубанский атаман после многих десятилетий отмены этой доброй казачьей традиции. Рада устроила в его честь особое торжественное собрание, выслушала его вступительное слово. На площади Войскового собора, после торжественного молебствия, ему была вручена атаманская булава, которую держали некогда в своих руках выборные атаманы, — последний его предшественник, 3. А. Чепига. По древнему запорожскому обычаю старейший член рады (Ф. А. Щербина) посыпал голову избранника, как это было в Запорожской Сечи, дорожной пылью...

      Ссылка на источник






      Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»

      Москва, 1992 год

      Вообще говоря, казачьи земли — края — были освоены в стародавние времена не в порядке промысла и попечения о них центральной государственной власти (Московского государства), а, по преимуществу, в порядке самостоятельного освоения «дикого поля», попервоначалу небольшими ватагами с доверенными ватажками — атаманами во главе, — разросшимися потом в военно-хозяйственные крупные объединения — казачьи войска: Запорожское, Донское и др.

      Кровью многих казачьих поколений эти земли были политы до появления здесь агентов центральной власти Московского государства, которые присылались сюда с неизбежным заданием ущемить, а если можно, придавить.

      — Живи, казак, пока Москва не знает, Москва узнает, — плохо будет, — вот какая поговорка становилась житейским правилом в казачьих кругах, хотя и сознавалась взаимная обоюдная выгода от наличия за казачьей спиной такого одноязычного и единоверного государственного массива, как Москва. — Здравствуй, русский царь, в Кременной Москве, а мы, казаки, на Тихом Дону.

      На Кубани, занятой попервоначалу черноморскими казаками (бывшими запорожцами), массовый наплыв торговцев, мастеровых, рабочих, просто сельского населения из разных концов России появился лишь во второй половине XIX века после замирения Кавказа. Приходили с «пачпортами» от своих волостей, за которыми продолжали числиться в смысле отбывания воинской и других государственных и общинных повинностей. Вот именно эти-то новоселы в казачьих областях и стали так называемыми иногородними, численность их ко времени революции, прибавляя к этому население городов — Екатеринодара, Новочеркасска, Ростова и других, — начинала достигать численности самого казачьего населения.

      И вот даже старое царское правительство, стремившееся всех «привести к одному знаменателю», — все государственное население, — даже оно в отношении казаков соблюдало осторожность. Известно, что каждое новое царствование сопровождалось выдачей казачьим войскам особых грамот, в коих торжественно подтверждались незыблемые права казачества (фактически, впрочем, всегда с большими очередными урезками).

      Многовековая история казачества содержит не один драматический момент, когда оно открыто выступало на защиту своих попираемых сверху прав. Воспринимая революцию как освобождение от старой несправедливости в отношении себя, оно отнюдь не намерено было теперь терять с такими жертвами спасенные от самодержавия свои права. Оно их стремилось, наоборот, восстановить и даже расширить. Крестьянству оно желало того же, что и себе, но там, откуда пришло оно.

      Ссылка на источник






      Васильев И.Ю. «Казачья этничность: происхождение и перспективы»

      Поэтому последствия удара, нанесённого насильственным советским расказачиванием, нельзя недооценивать. Они и по сей день продолжают сказываться. Произошло разрушение традиционного уклада жизни, идентичности, в значительной степени была произведена насильственная смена населения на неказачье. В тот же период казаки искали пути выхода из кризиса. «Вольноказакийская» идеология, возникшая в первой половине XX столетия, было реакцией на разложение и уничтожение традиционного казачества. Субэтносы, державшиеся на сословном статусе, больше не могли существовать.

      Была предпринята попытка создать новую общность казаков, не привязанную к образу жизни и роду занятий (особенно это было важно для эмигрантов). Отсюда и появилась идея об отдельном от русских и украинцев, древнем и вольном «казачьем народе».

      Однако «вольноказакийство» не помогло казакам (и их потомкам) достичь консенсуса по поводу их идентичности. А породили лишь новые споры. Например, сохранялись и продолжали отстаивать свою идентичность казаки, продолжавшие считать себя русскими. Против «вольноказакийства» выступили такие видные казачьи деятели, как П.Н. Краснов и В.Г. Науменко. Журналы «Путь казачества» и «Казачий сполох». Причём и «русские» казаки не были сторонниками «староимперских» порядков, которые и читались отжившими и неказачьими. А настаивали на широкой автономии в составе России (ими уже употреблялся термин «Российская Федерация»). Это мировоззрение было скорей субэтническим, чем сословным.

      Казачества так и остались субэтносами. (Отсутствие консенсуса по поводу этнического статуса своей общности в среде идеологов – одна из характеристик современного субэтноса).

      Ссылка на источник







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.)»

      Москва, 2010

      стр.178-179

      Кубанцы А.П. Филимонов и Д.Е. Скобцов (оба представляли линейцев) события, произошедшие в ноябре 1919 года на Кубани, а точнее действия Главного командования Вооруженными силами Юга России характеризовали крайне негативно и эмоционально, что нашло отражение даже в названии подготовленных ими публикаций. А.П. Филимонов озаглавил свои воспоминания «Разгром Кубанской Рады», Д.Е. Скобцов — «Драма Кубани».

      Формулируя подобным образом названия своих свидетельств, указанные авторы тем самым не только выражали эмоции, которые пережили в ноябре 1919 года, но и подчеркивали — содержание кубанских событий не исчерпывается изменением конституции края и насильственными мерами, примененными к членам Кубанской Рады. Так, бывший Войсковой Атаман Кубанского края и названием и еще в большей мере содержанием своих мемуаров утверждал:

      Главнокомандующий Вооруженными силами Юга России применил насилие к народным избранникам, а в их лице ко всему населению края; «... этот инцидент был вопиющим нарушением прав Кубани». А.П. Филимонов был уверен: разгром Кубанской Рады, «закончившийся повешением члена Рады Кулабухова и высылкой в Константинополь наиболее влиятельных представителей оппозиции, сыграл значительную роль в общем ходе борьбы с большевиками на Юге России и был одним из существенных поводов к катастрофическому отходу Вооруженных сил Юга России от Орла до Новороссийска». Д.Е. Скобцов тяжелую драму Кубани видел во вмешательстве Главного командования с помощью вооруженной силы во внутренние дела края. Названный автор всем содержанием своей публикации, равно как ее названием стремился прежде всего раскрыть отношение кубанцев к событиям ноября 1919 года, выразить глубину пережитого ими потрясения, унижения и оскорбления. Д.Е. Скобцов считал, что Главное командование своими действиями нанесло тяжелое оскорбление всем жителям края, включая казаков-линейцев «Кубани было суждено испить до конца чашу унижения..».

      А.И. Деникин не только нарушил права Кубанской Краевой Рады, но и глубоко оскорбил правосознание кубанского народа.

      (Филимонов А.П. «Разгром Кубанской Рады» Скобцов Д.Е. «Драма Кубани»)






      Знаменский А.Д. урывок-2 из кныгы "Завещанная река"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Не-ча-а-ай!! — крычалы дэсь скраю нэмични, бэззуби диды, яки ходылы в молоди лета по Волги ще зи Стенькою Разиным.

      А колы выбрався Киндратий до майдану, якыйсь бородатый дидок пиднявся на пэрэвэрнэну бочку супротыв цэрковки, а в руках — старый стрилэцькый топоришко-тэсак з обточеным накругло лэзом. Шось знайомэ було в лыцэ. Змахнув той сокырою выще головы, оклыкнув Булавина хрыпнуло и нэ так голосно, та й вси навкругы замовчалы.

      — Атаман! Весть послухай добру! Чи памьятаеш ты мэнэ?

      Булавин коня зупыныв, шапку зняв.

      — Памьятаю! — выголосыв голосно, шоб уси чулы.

      — Ты — Иван Лоскут, шо зи Стэпаном Тымофийовычэм на Москву ходыв, знаю!

      — Ну, так ныни я ту саму сокырку одкопав, яка зи Стэпановых рук у Синбирской сичи выпала! От вона! — дидок знову змахнув сокырою.

      — Я тоди поруч був, пидибрав сокыру та й убэриг! И дэржав до часу пид буерачным дубом, у кориннях, од злых очей и боярського розшуку! А ныни одкопав, прыйшов час! У твои руки замист войськовой булавы оддаю! Владай й за законом и вэрши правэ дило, Киндратий! Постои за рускых людэй и волю вольну, а мы нэ выдадэм!

      З руки в руку прыйняв Булавин высвитлэну за багато годов сокыру, пидняв над головою обточенэ, округлэ лэзо. И увийшло в тэ лэзо сонцэ черэз хмару, брызнуло лютым вогнэм в очи, заслипыло кажного. И круг выбухнув од нового крыку:

      — Будь здрав, Киндратий!

      — Носы на здоровья!

      — Вэды!

      — Час настав!

      — Умрэм, а нэ выдадэм!..

      — Не-ча-а-ай!! — закрычалы свое стари разинцы.






      Знаменский А.Д. урывок-1 из кныгы "Хлебный год"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Из зэмлэю в хутори нашим було погано з давних часив, одни бурьяны по солончаках. Навить пры цари выходыло по чотырьох дэсятын на козака, а иногородних нэ прыймалы, хоча их набылося из блыжних воронэзкых слобод половына хутора.

      А отут — пэрэдил. У симнадцятому, як тикы хутирського атамана скынулы, Паранька Бухвостова одразу свий тын розгойдала, та й пэрэнесла на дванадцять сажен подали од своей хаты, пид сами викна сусида, багатого козака Аверьянова.

      — Вы малы, — грит, — а тэпэр мы будэм маты! Нэ вик и нам горювать !

      Мужик у нэй був сапожныком, пыв горилку бэзпробудно, и вона думала, шо пье вин од зэмэльной нэстачи. Тикы тын пэрэставыла, ще и пользы нэякой нэ видчула, а отут били в хутир прыскакалы. Атамана одновылы, Параньку Бухвостову вывэлы на майдан. Заголылы подил, двадцять пьять батогив усыпалы на пэрвый раз, а огороджу вкачалы на старэ мисто.

      Отут самэ бэзпэрэрвни бои почалыся, зи зминным успихом. У Паранькы вся спына в пухырях, а на горызонти — красни. Атамана скынулы, баба схопылася, поволокла тын пид Аверьяновы викна. Нэ встыгла як трэба закрипыть, на бугри били шашкамы розмахують. Выбылы червоных, далы Параньке пьятдэсят батогив.

      Городьбу знову одновылы в правах на старому мисти. И стояв вин довго, покы в бабы нэ наросла нова шкира. Вси вже думалы, шо ниякого нового пэрэдилу нэ будэ, колы из Сальскых стэпив налэтив Жлоба зи Сталэвою дывизиєю. Жлоба цей быв так, шо в билих колина вылиталы в стороны, а зубы сыпалыся на дэсять сажен в окружности.

      Ранком дывляться хуторяны, Паранька знову свий тын на горби тягнэ до Аверьяновой хаты.

      — Дывыся, Паранька! — грят. — До сотни батогив дийдэ — нэ выживэш!

      — Чекай, дура, зэмэльного дэкрэту.

      Дэкрэт нэзабаром выйшов, а зэмэль у хутирскому юрти нэ додалося. Колы подилылы, выйшло по дви дэсятыны на брата. Батько ж, як цэ здавна було в наший хвамилии, зовсим до подилу нэ поспил, та й нитрохы з цього нэ засмутывся, оскикы ще зи службы пройшов войськово-рэмиснычу школу, умив шить штаны и козачи мундыры. Покрий, правда, був тэпэр новый, та й сусиды обносылыся, волоклы стари сукняни ковдры и якись австрийськи мундыры, роботы було багато. Пры матэрыной хати була ще прысадыбна лэвада з вэрбамы у ричкы, травы корове выстачало.

      Почалы жить — поживать и добра наживать.






      Кухаренко Я.Г. "Вороный кинь"

      Був у нас на Чорномории козак старый, на призвыще Кульбашный; зжив вин свий вик сыротою, сыдив зымивныком на рички Сосыци Ейськой паланкы, мав дуже багато худобы всякой и був грошовытый дуже. Вин, умыраючи, вси гроши одказав на Божи цэркви.

      Раз у Ростовському ярмарку, дэ чорноморцы становляться особнэ табором, вин продавав лошакив, нэукив, а мошенныкы (яки ярмаркы бэз ных нэ бувають) давно вэштаються миж возамы та й пидглядилы, шо старый Кульбашный, продавши своих лошакив, бидкаеться, дэ б йому купыть на старисть изджалого, смырного коня пид вэрх. Одын чумак, почувши цэ та й каже:


      — Я тоби, батьку, найшов бы коня доброго, та далэко нада йты.
      — А дэ? — спытав старый Кульбашный. А чи там, дэ колэса продают?
      — Та такый , — каже, — кинь, шо й мала дытына поидэ. Як бы я, — каже, — нэ чумакував, то був бы сучий сын, колы б нэ купыв для сэбэ! Там скотына — на дыво вдалася!
      — А якый на масть? — пэрэбывае його Кульбашный.
      — Вороный, батьку, там, шо за кинь! Сказано: запорижзкый.
      — А, запорижзкый! — каже Кульбашный. — Ходым зараз.
      Пишлы.
      — Там жив, нэподалэку Савур-Могылы, в байраки, запорожец, — розказуе йдучи чумак, — та нэдавно вмэр. Чумакы, на той час случилося, поховалы старого козарлюгу, а коня взялы, шоб продать та оддать гроши на цэрквы, за душу покийного.
      — Е! Цэ благэ дило; и мэни вже час умырать, — Кульбашный каже.

      Та ,знай, дорогою обыдва йдучи, тэрэвэни правлять. А того старый Кульбашный и нэ визьмэ соби в товк, шо цэ вин з мошенныком зчепывся. Вик прывык бэрэгтыся чужакив ( та, правда, хто их и нэ бэрэжеться), а шоб з чумакив та булы мошенныкы, Кульбашному и нэ снылось. Уже оци наши ходокы давно выйшлы з Чорноморского табору, пэрэйшлы Бахмутскый поштовый шлях, пэрэйшлы возы з колэсамы, аж ось нэдалэко и Тэмэрнык. Тут на балки стоять особнэ возы чумацки з запряженымы воламы. Чумакы мотляються миж возамы, и як уздрилы свого товариша, шо йдэ з Кульбашным, зараз выступылы настрич.


      — А шо, Трохымэ! Чи розплатывся? — спытав одын чумака, якый прыйшов з Кульбашным .
      — Ни, — каже, — нэма коло воза... пишов до крамарив... Шо цэ вы задумалы пэрэиздыть, чи шо? Ось старый батько коня купуе..
      — Нэ купыть, — сказало разом чоловик з пьять. — Ци чорноморцы народ скупый з-биса; та й издять усэ на злых конях.
      Оцей останний розговор и нэ сподобалася Кульбашному, шо сказалы н э к у п ы т ь, спротывылась йому: мов бы в нього чорт-ма грошей.
      — Чи нэ куплю? — каже Кульбашный. — Я й возы ваши з воламы можу купыть.
      — Кых — кых — кых! — засмиялысь чумакы. Кульбашного взяла злисть: шо нэ ймуть йому виры.
      — Дэ той кинь? — пытае.
      — Ось дэ! — обизвався якыйсь чумак за возамы, одвьязуючи того коня од полудрабка.
      Зглянувсь на нього Кульбашный, и жижкы в старого затрусылысь. Обийшов його.
      — Кинь в литах, — каже Кульбашный. «Та й я нэмолодый», — подумав про сэбэ. — А шо за нього?
      — Дви сотни з половыною.
      — «Дорого», — подумав старый, та й каже:
      — Шоб нэ клопотатысь — пивторы сотни.
      — Та одступайтэ, браття! — промовыв прыхожий чумак.
      — Хиба для тэбэ! Дви сотни та й годи, — видповив одын старый чумак.
      — Давай, батьку, гроши, — каже прыхожий звэдэннык : упустым цього коня, другого нэ знайдэш такого, бо вже кращого нэ будэ.

      Пидступывсь старый, озыраючи коня. Взяв за повид коло морды и погладыв по голови, повив руку по шии, поляпав долонэю по спыни, одступывсь, зайшов ззаду, глянув вздовж спыны.


      — Хороша скотына... Нэхай же я, — каже Кульбашный, — на старисть поизджу такым конэм, як змолоду в мэнэ був: бэрить гроши.

      Пидийшов до того, шо торгувався, зняв шапку, пэрэхрэстывся, вдарылы по руках. Выйняв Кульбашный з кышени хустыну, найшов гроши, одличив дви сотни и оддав продавцю, взявши коня за повид полою.


      — Тоби батьку, судывсь цэй кинь, поживай на здоровья, — оддаючи коня продавэц сказав.

      Закынув Кульбашный поводы коню на шию, взявся за грыву, посмакувавшись, пидскочив — уже и на кони. Проихавсь гэть од возив шлаптю, скрутнув поводамы коня, кинь як у казани, окрутнувся назад. Попустыв повода — вороный рыссю, — добиг до возив, спыныв коня, схопывся з нього — нэ надякуеться продавцу за доброго коня. Зализ ще раз до кышени — тягнэ карбованця:


      — От вам, панове чумацтво, на могорыч.
      — Спасыби ! Нэ будэш , батьку, лаять за цього коня и згадувать покы жив на свити....А подайтэ, хлопцы, боклаг, — загулы чумакы. — Покы батькова будэ, то мы своею почастуем.

      Досталы боклаг, знайшлы рогову чарку — пишло частування! — Тут, звычайно, було пыто и балакано, а бильше — про запорожця, шо выкохав такого коня, и трохы другэ...


      Почув старый Кульбашный, шо вже закружила чумацька горилка в його лоби, сказав:
      — Нэ хочу, сидать на коня охляп, бо то козаку сором бэз сидла ихать по ярмарку, мов на крадэному.
      — Е! е! — загулы козакы. — Правда!
      — Ходим, — каже прыхожий звэдэннык, — разом, батьку, бо мэни по шляху трэба зайты за своим дилом.
      Пишлы, понэслы гыли, дорогою йдучи. Старый Кульбашный и нэ бачить, шо ззаду робыться!.. Ось и шлях Бахмутскый, уже и выйшлы на нього, звэдэннык як забидкаеться:
      — Шо цэ я, дурный, наробыв? Мэни трэба б швыдче людям гроши нэсты, шоб нэ назвалы мошенныком...а я з вамы, батьку, заговорывся та й байдуже! Побижу лыш швыдэнько попэрэду.
      Та й потюпав попэрэд нього. Нэобачный Кульбашный ще в слид йому гукав разив скилько:
      — Заходь же, справывшись, до наших возив на могорыч! — покы його зовсим нэ выдно стало.

      Пройшовши ще трохы, задумав Кульбашный на коня подывытыся. Гульк назад: свят есы, Господы!.. замисть коня чернэц загнузданый стояв у пидрясныку, обшарпаный, трусыться, мов нэсамовытый.


      — Дух свят з вамы! — проговорыв Кульбашный, пэрэхрэстывшись. Поглянув кругом — никого нэ выдно: сам з ченцэм сэрэд поля, коня нэмае, мов и нэ було.
      — Ей, батьку, як маю тэбэ зваты? — заговорыв чэрнэц. — Спасыби тоби на сим свити, а на тим свити царство!

      Та бац Кульбашному в ногы: рэвэ, лэжачи, мов заризаный, а од плачу слова нэ промовыть. Кульбашный, схопывши з ченця узду, кынув додолу, зняв шапку, та взявши ченця пид рукы, пиднимае, плаче и просыть:


      — Устань, чоловиче добрый, устань, паноче, будь ласкав та розкажи мэни, шо ты е такэ.

      — Я був ченцэм год двадцять, и зробывся гришныком вэлыкым — зазнався з клятыми еврэямы и за тэ мэнэ проклято на сим год и зроблэно конэм, шоб спокутував свои грихы. Я и чув усэ: як ты балакав з чумакамы, — та нэ миг ничого сказать, бо був конэм. У цю самэ пору кинэц клятьбы прыйшов, и я знов став чоловиком, — проговорыв чернэц та знов Кульбашному в ногы. — Тэпэр тоби дистався, поможи мэни, батьку, гришмы: я и за сэбэ и за тэбэ Бога благатыму!


      — Ну вже колы тэбэ прощено, то годи плакать — вставай, паноче! От тоби на обихидку.
      Давши йому карбованцив з пару, взяв в рукы узду и пишов до свого воза, в чорноморськый табир.
      А шо? Нэ обробылы Кульбашного гаспыдськи мошенныкы? Чи нэ було догадатыся, шо то був нэ чернэц, а клятый мошеннык?

      Прыйшов Кульбашный в чорноморськый табир, сив на вии свого воза, зийшлось до того товарыство и дыво розказуе им Кульбашный! Вси об полы вдарылы рукамы, дывуються, аж нэ тямляться од Кульбашной прытчы. Пишлы другых розповиди, якэ вэлыкэ дило клятьба. Той каже, шо як проклялы Мазепу, и як його застыгла та клятьба в Бэндэрах, то вин и луснув. Другый каже: було колысь, як прокляла сына маты, то вин од нэй так и побиг вовкулакою. Пишлы всяки тэрэвэни. Повалыло козацтво з усього табору розпытувать про дыво нэсказаннэ.

      Пройшло днив зо два; уже из ярмарку пора рушать. Пишов Кульбашный на розторжа купыть дигтю на дорогу. Справывшись як слид, идэ старый з мазныцэю назад: гульк — продаеться той самый кинь, шо в нього вин ченцэм зробывся. Шо ж вы думаетэ, пановэ? Адже ж того продавця з конэм за штым, та й до обакты? Так ни ж бо! Нэ так Кульбашный вирыв, шоб усумнытыся! Поставывши мазныцю на зэмлю, пидийшов до коня, нахылывся йому до вуха та и каже нышком:


      — А шо, паноче! Чи впьять согришив? Кайся, нэбоже!
      Да вхопывши мазныцю в рукы, мыттю в табир и, запригши волыкы у виз, — та гэй швыдше додому.





      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-2

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Та шо тэпэр? Тэпэр так, шо хоч вольный, та нэвдоволэный, а тоди було так, шо и вольный, и всим вдоволэный. Нэдарма ж кажуть, шо як жилы мы за царыци, йилы паляныци, а як сталы за царя, то нэ стало и сухаря. Тэпэр, якшо сказать, як воно колысь було, то и нэ повирять. Тоди всиляки цвиты цвилы, тоди вэлыки травы рослы. Ось тут, дэ тэпэр у нас цэрква, тут була така высока тырса, як от ця палыця, шо у мэнэ в руках: як глянэш, а вона мов жито стоить; а очерэт рис, мов лис: здалэка так и билие, так и лысние на сонци.

      А шо ж до пырию, ковылы, муравы, орошку, кураив та бурунчукив, то як увийдэш у ных, то тико нэбо та зэмлю и выдно, — в отакенных травах диты губляться бувало. От вона пиднимэться вгору, выростэ, та й знову падае на зэмлю, та так и лэжить, наче хвыля морска, а над нэю вже и друга ростэ; як запалыш йи вогнэм, то вона тыжнив тры, а то и чотыры горыть. Пидэш косыть, косою травы нэ одкынэш; поженэш конэй, за травою и нэ побачиш их; заженэш волив у траву, тико рогы выдно.

      А выпадэ сниг, настанэ зыма, то й шо з того: хоч якый будэ сниг, а травы надовго нэ закрые. Пустыш соби конэй, корив, овэц, то воны так пустопаш и пасуться, тико биля отар и ходылы чабанцы; а як заженэш овэц у траву, то воны миж нэю наче мурахы, — лыше увэчери и побачиш, та й тоди вже биля ных роботы — тырсу выбырать, яка поналазыла им у вовну!.. А шо всэ миж тою травою та ризных ягид, и говорыть ничого: оце було як выйдэш у стэп та як розгорнэш траву, то так и бэры рукамы полуныци. Цией погани, шо тэпэр порозводылась, ховрашкив та гусэни, тоди и нэ чувалы. От яки травы булы!

      А бджолы той, а мэду? Мэд и в пасиках, мэд и в зымивныках, мэд и в бурдюгах — так и стоить у лыповых дижках: скилькы хочеш, стилькы и бэры, — найбильше од дыкых бджил. Дыка бджола скризь сыдыть; и на очерэти, и на вэрбах; дэ буркун, в буркуни, дэ трава, у трави; нэ було як и пройты черэз нэй: вырубують, було, дупла, дэ вона сыдыть.

      А лису того? Бузыны, свыдыны, вэрбы, дуба, груши — сыла. Груш як нападае з гилок, то хоч бэры грабли та горны у валкы: так и лэжать на сонци, докы нэ попэчуться. Сады як цвитуть, то наче сукном вкрываються; так патока з ных и тэче. А товщина дэрэв? Вэрбы, то ей-богу, дэсять аршинив у обводи… Зэмля свижиша була, нихто йи нэ мучив так, як тэпэр, снигы лэжалы вэлыки, и воду пускалы вэлыку, тому и дэрэво росло добрэ. А звиря, а птыцы? Вовкы, лысыцы, борсукы, дыки козы, чокалкы, выдныхы — так однэ за одным и бижать, так и шугають стэпом. Вовкив така сыла була, шо их кыямы былы, а из шкиры чоботы та шкирянкы робылы. А ижакив тых, ижакив?.. Годи и казаты!

      Булы и дыки свыни, товсти та здоровэнни; воны бильше по плавнях шасталы. Ото як побачиш у плавнях яку-нэбудь свыню, то бигом кыдайся до дэрэва, а то хро-хро, чмак-чмак! та до тэбэ, та так рылом и прэ! Выставыть морду впэрэд та и слухае, чи хто нэ йдэ; як побачить людыну, одразу ж до нэй, товкыць рылом! Звалыть з ниг, а тоди давай рвать… Булы и дыки кони, воны ходылы цилымы табунамы, — косякив по тры, по чотыры, так и ходять…

      А шо вже птыци було, то боже вэлыкый! Качок, лэбэдив, дрохв, хохитвы, дыкых гусэй, дыкых голубив, лэлэк, журавлив, тэтэрукив, курипок — то хо-хо-хо! Одна курипка выводыла штук двадцять пьять пташенят на мисяц, а журавли як навыводять дитэй, то тико ходять та крукають. Стрэпэтив сыльцямы ловылы, дрохв волокамы тягалы, а тэтэрукив, як настанэ голольод, дрюкамы былы. И яка ж сыла той птыцы була? Як знимэться з зэмли — сонце застэлыть, а як сядэ на дэрэво — гилок нэ выдно; высыть купою, а як спустыться на зэмлю, то зэмля, мов доливка у хати, так и зачорние. Лэбэди, бувало, як завэдуться бытыся миж собою, то знимуть такый крык, шо батько выскочить з бурдюга та давай стрилять з ружныци, шоб порозганять их; а воны як пидхопляться вгору, то тико порось порось-порось!..

      Тэпэр нэма и той сылы рыбы, шо була колысь. Оця рыба, шо йи тэпэр ловлять, то и за рыбу тоди нэ вважалася. Тоди всэ чечугы, пистрюгы, коропы та осэтры на всэ; за одну тоню вытягалы йи стилькы, шо на вэсь курэнь выстачало. Та всэ тоди нэ так було: тоди и зымы тэплиши булы, ниж тэпэр, — це вже иногородни своимы лычакамы понаносылы нам холоду, а в той час його нэ дуже и чуты було.

      Тому тоди и сино мало хто заготовляв, хиба шо на той час, колы збыралыся йты в похид, для вэрховых конэй. Тоди и врожаи луччи булы, — хоча сиялы и нэбагато, а родыло достатньо: чотыры мишкы як посиють, то нажнуть трыста кип, — лыше женцив трэба було висим чоловик, шоб зибрать всэ до Покровы.

      Батэчку мий, и дэ ж воно всэ тэ подилося? И очам своим нэ вирю!

      От тут, дэ стоить тэпэр наша Чэрнышивка, тут ни одной хаты нэ було, тико батьковэ прывилля, а тэпэр дэ и того люду набралося и колы це всэ позаводылы?

      Тэпэр и вода пэрэмиряна, и зэмля пэрэризана, а шо до лису, то и казаты годи: шо на саны, шо на полудрабкы, шо на олийныцы, шо на тэ, шо на сэ, та так всэ и повырубувалы. Дэ прямэнькэ, хороше, крипкэ дэрэвце, то його зараз же и зрубають. А тут як пишла ще по лиси рогата худоба, то и пэнькив нэ лышилося, а шо вцилило, тэ самэ позасыхало и пропало. Та й сама худоба ходыть, мов нэжива.

      Як вырубалы лисы, пишла на сэла мошкара; за нэю тэпэр и свиту божого нэ выдно, а бидний худоби и пэрэпочинку нэма; так и ходыть вся облыта кровью. Тэпэр дайтэ вы ций свыни, шо ходыть, шматок хлиба, то вона здохнэ. А чому? Тому, шо нэ звыкла йисты!.. Та всэ тэпэр пэрэвэлося: гадюк мэнше стало, — повыорювалы; у болотах и жаб нэ чуты, — повыздыхалы; та хто зна, чи и е тэпэр болота».

      — Колысь тут, — каже другый дид, Сэмэн Герасименко, — по плавнях та по скэлях було стилькы вовкив, лысыц, зайцив та дыкых свынэй, шо за нымы и нэ пройдэш. Дыки кабаны малы пудив по дэсять, а то и бильше вагы; шестэро чоловик лэдвэ клало на саны. Тут була така маса звиря, шо з города прысылалы верховых, чоловик сорок чи пьятдэсят, шоб их розганять. Та куды там? За нымы ганяються стэпом, а воны у плавни бижать, йиздылы з ружныцямы та шаблямы по плавнях та всэ палылы очерэты; то вже тоди трохы налякалы их, а то просто страшно выйты було.

      Рыба, то та, сэрдэшна, навить задыхалася од власной килькости, а ракив штанамы ловылы. А шо до птыцы, то и казать ничого. Як пидэш на охоту, то нэсэш йи додому, мов на коромысли. Стрэпэты, огари, лэбэди так и ходять по стэпу пишкы. Травы высоки-прэвысоки рослы по сами груды, а то и выщи; а роса по трави мов вода: якшо хочеш иты стэпом, то пэрэдусим скынь штаны та пидбэры сорочку, бо як намокнуть, то и нэ дотягнэш. Як идэш по трави в постолах, то вода тико чвырк чвырк! Лис рис густый та высокый: груш, калыны, дыкого вынограду — нэ пролизэш. Уночи страшно було и ходыть. А врожаи булы таки, про яки тэпэр и нэ чуты. Та й дэшевызна на той час яка була: пуд проса дэсять копийок, пуд пшеныцы сорок копийок, та й то ще дорого.







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.)»

      Москва, 2010

      стр.215

      11 ноября 1919 года Главнокомандующий издал приказ, в котором давалось следующее объяснение причин кубанских событий: «В казачьем представительном учреждении в течение целого года небольшая кучка людей вела поход против русской армии и русского национального единства в содружестве с отторгнувшимися от России и изменившими ей окраинами. Я долго ждал, что учреждение само осудит вожаков, ведущих казачество к гибели, но этого, к сожалению, не случилось. И потому ... я применил власть главнокомандующего к преступникам». В заключительной части приказа А.И. Деникин призвал командующих армиями, правительственные власти, войсковых атаманов, Войсковые Круги и Раду в пределах принадлежащих им прав, помочь ему «суровыми и беспощадными мерами расчистить тыл». О договоре властей Кубани с союзом горских народов, связи его с «кубанским действом» в данном акте не было сказано ни слова. Приказ не оставляет сомнений в том, что договор был лишь поводом для расправы с парламентом Кубани. Он является убедительнымсвидетельством того, что А.П. Филимонов и Д.Е. Скобцов, в отличие от А.И. Деникина, П.Н. Врангеля и К.Н. Соколова называли в своих воспоминаниях истинные причины кубанских событий.

      Главнокомандующий также выступил с речью на заседаний Донского Войскового Круга, «в которой коснулся больных вопросов текущего момента». Особенно сильное впечатление на членов Круга произвело высказанное генералом Деникиным пожелание, «о прекращении игры в политику, о создании твердой власти и о том, чтобы выборные атаманы выбирали правительство».

      Главнокомандующий таким образом ясно указал южнорусскому казачеству, что стремление последнего принять участие в строительстве освобождаемой от большевиков России он считает «игрой в политику» и категорически его отвергает, предлагает изменить во всех казачьих республиках существующую систему власти, требует безусловного ему подчинения, дабы обеспечить твердую власть — диктатуру, установить ее и в казачьих республиках.







      В. П. Поротников "Князь Святослав. «Иду на вы!»"-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Стояло лито 966 года...

      Чотырыста чайок Свенельда, спустывшись по Днипру до моря, задэржалыся в Олешье, торговому городи уличей, розмищеному биля днипровського устя. Багато з чайок протиклы. Рэмонт судив зайняв биля двадцяты днив. Из той прычины флотылия Свенельда з бильшим запизнэнням прыбула в Тмутаракань, дэ йи ждав Святослав. Свенельд, якый добырався до Тмутаракани по штормовому морю, выглядав змученым. И всэ його Войсько писля морськой бовтанкы валылося з ниг.

      Дворэць хазарського тадуна, звэдэный з билого и рожевого камэню, уразыв старого варяга товщиною стин, крипостю оббытых миддю двэрэй, пышнотою внутришньой обробкы; було выдно, шо тут потрудылыся зодчи из краины ромеев. У всим одчувався византийськый стыль! Та й ще бильше Свенельда вразыв зовнишний выгляд Святослава, якый наголо поголыв голову, оставивши довгый чуб. У ливэ вухо князя була просунута золота сэрга, прыкрашена дорогоцинным камэнямы з карбункулом и двома пэрлынамы. Свенельд так здывувався ций змини у выгляди Святослава, шо навить забув прывитать князя.

      —  Очам нэ вирю, княже! — выклыкнув старый варяг. — Почто ж ты обстрыгся, як стэпняк? Чи прыстало такэ руському князю? Хто ж надоумыв тэбэ на таку нэрозсудлывисть?

      —  Сядь, воевода. И нэ гарчи! - Святослав указав Свенельду на стилэц. - За Тмутаракань мэни довэлося з касогами бороться. Трэба вызнать, хоробрэ плэмья! Касогы выгналы хазар из Тмутаракани ще килька год тому назад. Хазары боролыся за Тмутаракань запэкло, однак касогы их здолалы. Свою ставку вэрховный касожськый князь дэржить в городыще Чангир нэдалэче звидсы, на бэрэгу Кубани. Свого вэрховного князя касогы называють ак-ябгу, шо означае "билый князь". Городыще Чангир мэни довэлося брать штурмом, а головного касожського князя я вбыв у двобои. Писля цього мэни скорылыся вси князи касогов. За звычаем цього плэмэни, жинка и диты вбытого мною вэрховного князя дисталыся мэни як войськова баранта. Касогы вызналы мэнэ своим вэрховным князем. Тому-те я и обстрыгся наголо и вставыв сэргу у вухо, тому шо так прыйнято в касожськой знати. Вси касожськи князи брытоголови, ты сам цэ хутко побачиш, воевода. А сэргу цю носыв колышний ак-ябгу, убытый мною в чесному двобои.

      Святослав торкнувся сэргы у своему вуси вказивным пальцэм.

      — Ця сэрга пэрэдавалася од одного вэрховного князя до другого, а пэрвым йи хазяйном був Инал, родоначальнык всих князив касожськых. От так-тэ, воевода.

      —  Печениги тэж голять головы наголо, — прогарчав Свенельд, — и сэргы носять. Тэбэ, княже, стало буты, и за печенежського князя прыйнять можна. Про касогов на Руси нэ чулы, а от печенежськи звычаи русичам вэдомы. Побачать тэбэ кыяны в такому выди и скажуть, мол, здурив наш князь! Звычаи стэпнякив ставыть выще своих славянськых! Шо жинка твоя скаже, княже? Шо маты твоя подумае?

      —  А я в Кыив вэртатыся нэ збыраюся, — заявыв Святослав. — Мий стил князивськый ныни тут, у Тмутаракани. Мэни цэй город по сэрцю! Зэмля отут родюча, сонця багато, рыбы в Кубани навалом. Знову ж морэ поруч, Таврида пид боком, до Кавказу рукою подать. Торгивля тут идэ жвава, купцы ромейськи, арабськи, пэрськи и усяки други злитаються сюды, як мухы на мэд, кажного лита . Дворэць у мэнэ, сам бачиш, якый благолэпный! Нэ як кыивськый тэрэм. — Святослав обвив рукою навколо сэбэ. — От пэрэвэзу сюды Предславу и сынив, заживу, як сыр у масли!







      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Ногайська кавалэрия, яка мае досвид виковых набигив на руськи зэмли була в нэдалэкому мынулому, гризною сылою. Кочивныкы в набиг ишлы ордамы, и кажна орда йшла своеридною колоною. У кажному ряди було по ста вэрховых и кажный мав по двох конэй, тому фронт займав до 800-1000 крокив, а в глыбыну колона була до 1000 конэй. У походи колона розтягувалась на 8-10 км. Страшным був выд багатотысячного войска з гулом надвыгающегося зза горызонту, як вэлыка хмара.

      Кочивнык завсигда був воином, вин був з дытынства добрый наизнык и добрый стрилэць из лука. Та й сами набигы на руськи зэмли мало чим одризнялыся од своих мэждуусобыць або пэрэходив з кочовыща на кочовыще. Умовы життя прывчалы кочивныкив до труднощив, нэвыбаглывости в ижи и побути, вытрывалости. У набигу воины на скаку пэрэстрыбувалы з одного коня на другого, шоб дать им одпочиты. Та й всэ цэ пишло в мынулэ. Вогнэпальна зброя, особлыво артылэрия, позбавыло ногайську кавалэрию йи колышньой сылы.







      Соловьев В.А. "Суворов на Кубани"-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Нэзабаром головный дозор казакив наткнувся на караул ногайцив, яки бэзпэчно спалы навколо загасаючого багаття. Казакы так хутко звязалы их арканамы, шо нихто з ных нэ смог дать сыгнал трывогы.

      Полонэных одразу ж доставылы до Лешкевича. Швыдкый допыт показав, шо ногайцы стоялы уздовж Лабы, починаючи од городыща Керменчик и нагору по Лаби вэрст на дэсять. Суворов выришив послать стэпом до Лабы вси козачи полкы, шоб одризать ногайцам дорогу до гир.

      Войско Лешкевича пишло до городыща Керменчик. Зи свитанком по гарматному пострили казакы и драгуны пишлы в атаку. Сэрэд ногайцив почалася паника: крычалы воины, рэвила худоба, з дыкым иржанням скакалы коныкы, грюкалы пострилы. Та й нэзабаром Тав-Султан и його мурзы зумилы организувать килька сыльных мисць опору. Ногайцы обгородылыся кыбыткамы и сталы отстрэлываться. Для ихнього прыдушення трэба було пидвэзты артылэрию.

      Тав-Султан пишов на прорыв. Корыстуючись нэчислэннистю руськой пихоты, вин прорвав кильцэ оточення и пишов нагору по Лаби. Бий в урочыще Керменчик закинчився на дэсяту годыну ранку. Вэсь стэп протягом у дэсять вэрст уздовж правого бэрэга Лабы був покрытый кынутыми кыбыткамы, миж якымы валялыся козачи и драгунськи кони, а зридка и люды, яки уткнулы головы в зэмлю.

      Писля короткого одпочинку донски полкы и драгуны, пэрэйшовши на ливый бэрэг Лабы, пэрэслидувалы заколотныкив до самых лисив, одбываючи полонэных, яких воны угонялы. "одна доба выришила всю справу", — пысав пизнише Суворов.

      Опэрацыя, блыскуча по скрытности и швыдкисти, увинчалася повным успихом, и ногайська кавалэрия як войськова сыла, яка постийно загрожувала пивдеэнным зэмлям Росии, пэрэстала иснувать. "од часив Мамая николы татары нэ тэрпилы такой жорстокой поразкы, як у той нэщасный дэнь..." — пысав пэрвый биограф Суворова, його сподвыжнык Ф. Антинг.







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.)»

      Москва, 2010

      стр.180-192

      По мнению А.П. Филимонова, причины антагонизма между Главным командованием и кубанским представительным учреждением заключались в резких политических разногласиях в оценке методов и способов борьбы с большевиками и того положения, которое в этой борьбе занимало казачество вообще и Кубань в частности.

      Бывший глава Кубанского края был убежден, что именно высказанные А.И Деникину настойчивые пожелания южнорусского казачества о необходимости привлечь его представителей к управлению освобождаемых белыми областей и вообще к государственному строительству России, встречавшиеся у Главнокомандующего отрицательное отношение, «способствовали образованию почвы для подготовки разгрома Кубанской Рады».

      Д.Е. Скобцов рассматривал кубанские события как следствие борьбы сначала скрытой, а потом и открытой двух начал: «кубанского - демократического, и добровольческого — начала единоличной диктатуры, усваивавшей на практике все более и более откровенные реставрационные устремления». Он был уверен, что Главное командование «приняв однажды решение о применении репрессий к кубанцам, шло безостановочно по намеченному пути»...

      Примечателен тот факт, что 9 октября 1919 года, когда на совещании у Лукомского был принят план Врангеля по решению казачьего вопроса, Главнокомандующий Красной Армией С.С. Каменев утвердил план контрнаступления советских войск. Оно началось 11 октября 1919 года.







      Яворницкий Д.И. "История запорожских казаков"-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Зи зброи у войску запоризькых козакив булы гарматы, ружныцы, пистоли, ратыща, шабли, кэлэпы, стрилы, сагайдакы, якирцы, кынджалы, ножи, панцеры. Исторык Зеделлер пыше, шо ружныцямы, як и шаблямы, запоризькых козакив пэрвым озброив 1511 г. Остафий Дашкович. Напрыкинци XVI столиття Ерих Лясота зи зброи запоризькых козакив называе лыше гарматы, постриламы з якых Запоризькэ Войсько стричало и проводжало посла гэрманського импэратора.

      В козацький думи про Федора Безридного кинця XVI столиття сказано, шо колы товарыши його ховалы, «то шаблямы зэмлю копалы и з сэмыпьядэльных пыщалэй стрилялы». Якив Собеский на початку XVII столиття каже, шо багато хто з козакив нэ мав шабэль, та й ружныцы булы у всих. У тому ж столитти про зброю козакив пыше Боплан: за його словамы, у запорожцив булы фальконэты, ядра, порох, пыщали и шабли; збыраючись в похид, кажный козак брав одну шаблю, дви пыщали, шисть фунтив пороху, прычому тяжки боепрыпасы складав у човэн, а лэгки залышав пры соби.






      Покрышкин А.И. урывок из кныгы "Небо войны"-1

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Одын раз я на чоли висимкы вылитив на прыкрыття своих назэмных войск. На захид од Новоросийска нам стрилыся тры групы ворожих самольотив. Висимдэсят одын бомбардувальнык у супроводи дэсяты "мэсэров". Я наказав Федорову скувать чэтвиркою выныщувачив супротывныка, а сам разом з парою Речкалова пишов в атаку на "юнкэрсив".

      Мы напалы на ных звэрху. Пэрвым же ударом я збыв вэдучого головной групы. Лад бомбардувальныкив розсыпався. Друга атака - и ще одын "юнкэрс" падае на зэмлю, охоплэный вогнэм. Вдало атакуе ворога и пары Речкалова.

      Супротывнык у паники бэзладно скыдае бомбы. "Юнкэрсы" зныжуються до зэмли и рятуються хто як може. Мы навалюемося на другу групу. Картына повторюеться. У мэнэ дух захоплюе од цього выда. Вдрух чую по радио:

      — Покрышкин! Покрышкин! Я "Тыгр". Над намы гэрманци. Атакуйтэ!

      Це клыкала станцыя навэдэння. Трэба було поспишать до пэрэднього краю. Я зибрав висимку и взяв курс на схид. Позаду, нэмов сыгнальни багаття, догоралы збыти намы "юнкэрсы".

      Над Крымскою мы засталы дванадцять "мэсэршмытов". Воны, звычайно, появылыся сюды, шоб очистыть нэбо пэрэд прыходом своих бомбардувальныкив. А мы самэ тилькы шо розсиялы ту армаду, шо воны чекалы.

      Набравши высоту, моя висимка обрушилася на "мэсэршмытов". Та й воны нэ прыйнялы бою и хутко пишлы в напрямку Анапы. Мы нэ сталы их пэрэслидувать. Боепрыпасы и топлыво в нас булы вже на нули.

      У цей час зправа появылыся дви групы "юнкэрсив". Их супроводжувала висимка выныщувачив. Шо робыть? Я повив групу в атаку.

      Миткою чэрэдою мэни вдалося збыть вэдучого пэрвой групы. Та й патроны и снаряды скинчилыся. Спорожнилы контэйнэры и в других льотчикив. А ворожи бомбардувальныкы продовжувалы продвыгатыся до линии фронту.

      Тоди я наказав групи:

      — Зимкнутыся! Имитуем таран!..

      Льотчикы зрозумилы мий задум. Правда, ранише мы ни разу нэ ходылы в "псыхичну" атаку всиею групою, та й зараз другого выходу в нас нэ було.

      Гитлэривцы нэ выдэржалы нашого дружного удару. Бэзладно скыдаючи бомбы, воны литилы вныз и розвэрталыся на зворотный курс. И самэ в цей час появылыся наши выныщувачи. Тэпэр нам можна було йты. Мы свое завдання выконалы, нэ втратывши ни одного самольота.







      Пивень А.Е. "Як горилку добрэ пыть, нэ дыво й лоб набыть"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Вэлыку прыманку робыть людям горилка! На усякэ пытво люды бильше ласи, чым мухы до мэду, а чого б воно так? Здаеться од горилкы нэмае никому ни добра, ни корысти, а тилькы одын позор та усякэ роспутство, а всэ такы, хто до нейи завыкнэ, так у яку вгодно компанию влизэ, тай смокчэ чарку за чаркою, покы й ногы одкыдае. А як тилькы проспався та очи продрав, так опьять ходэ, шукае поганого пытва, як собака стэрва!

      Ридко якый пьяныця ходыть благополучный, та воно й нэ дыво: пьяный всэ одно, що дурный! На усякого вин налазыть, до всих чипляеться, у всякэ дило соваеться з дурною головою и такы, гляды и наскочыть на свое; хто нэбудь так добрэ набье пыку, що на другый дэнь и з хаты выйты соромно!

      Нэ даром сказано: у пьяныци колы нэ очи сыни, так спына в глыни. Тилькы добри пьяныци на тэ нэ дужэ потурають! То йим нэ бида, що морда быта, схожа на пня, абы горилка була щодня!

      Чого тилькы пьяни нэ выробляють: спорять, бьються, а часто бувае и такэ, що инший за гульнэю и смэрть соби найдэ!

      У пьяний бэсиди, скилькы нэ дывысь на людэй, скилькы нэ слухай - нэ розбэрэш: чы справди у йих крык та сваркы, чы в шутку? Тут тоби воны бьються и цилуються; тилькы що лаялысь та крычалы, дывысь - уже спивають; а як колы так одразу: той крычыть, а той спивае, инший плачэ, а якый так рэгочэться, аж за жывит бэрэться...

      Одно слово — дурни, тай й усэ!

      Пьяни хоч що путнэ надумають, так зараз пэрэвэрнуть його на глум, на капость; а хоч и в шутку що затиють, так воно выйдэ у них хужэ, навсправжкы!

      Для прымиру розкажу я, як одын пьяный та в уций добрий бэсиди у шутку морды понабывав, усю компанию покаличыв.

      Зибралося до одного чоловика на бэсиду чымало людэй; сыдять, пьють та гуляють, балачку вэдуть, а як колы то й писни заспивають. А дали одын из йих и кажэ:

      — А давайтэ, лыш, поклычэм Кузьму-брэхуна, нэхай вин нам що нэбудь збрэшэ, щоб вэсэлишэ було гулять.

      — А справди, — кажуть други, — давайтэ поклычэм!

      От и послав хазяйин за Кузьмою, а той швыдэнько и прыйшов до ных. Довго вин брэхав усяки брэхни, а други слухалы и рэготалысь, а як ужэ набрыдло кышкы надымать, так одын й кажэ:

      — Ну, будэ ужэ, Кузьма, брэхать! От як бы ты ищэ такэ выдумав щоб мы заплакалы.

      А Кузьма на отвит:

      — Добрэ, я й такэ выдумаю, тилькы ужэ мабудь пора до дому иты.

      — Э, ни, — обизвався хазяйин, — Будэм гулять аж до свита, а як захочем спать, так и тут полягаем!

      — А дэ ж вы мэнэ положытэ спаты?

      — А тут у хати вси ляжэм покотом!

      — Та ни, вы покажыть тэ мисцэ, дэ я спаты ляжу?

      — Та хоч и отут — у куточку! — показуе хазяйин.

      — Добрэ. Ну, тэпэр дайтэ мэни одын гвиздок та молоток.

      — На що?

      — Тоди скажу на що!

      Зараз найшлы и подалы Кузьми гвиздок и молоток. Узяв вин зи столу бублык, забыв у куточку гвиздок, та повисыв на ньому бублык, а тоди кажэ:

      — Чэрэз цэй бублык уси будэтэ плакать!

      — Чы ты нэ здурыв? — закрычалы уси — Чого мы будэмо чэрэз той бублык плакать?

      — Тоди побачэтэ! — кажэ Кузьма.

      Погулялы ищэ якый там час, а за бублык скоро забулы. От як ужэ набрыдла гульня, бо кой яки понапывалыся добрэ, та ужэ пизно було, так хазяйин положыв усих спаты у хати кому дэ понравылось: хто на кровати, хто на лави, а дэ-яки прямо ляглы покотом на доливци. А Кузьма прымостывся у куточку, коло того мисця, дэ на гвизку висыв бублык.

      Як ужэ вси полягалы и загасылы свитло, так Кузьма пидождав трохы, покы уси поснулы, а тоди встав потыхэнько, та й зачав у хати свойи порядкы уставлять: попэрэкыдав столы, стильци, лавы и усэ що було у хати: повьязав кое-дэ бичовкы, щоб було чэрэз усэ тэ падать, а як ужэ справывся як слид, тоди вэрнувся на свое мисцэта й пидняв крык:

      — Караул! Караул! Рятуйтэ! Рятуйтэ!

      Хоч и добрэ були уси пьяни, а тилькы од вэлыкого крыку сталы одын за одным просыпаться. Ну, тут и пишла у хати комэдия: хто нэ схватыться з мисця, кажный и полэтыть сторч, той чэрэз лавку зачэпэться — упадэ, другый — чэрэз стилэц, иншый — чэрэз бичовку!

      Пиднявся крык, лайка, а хто добрэ забывся, так тому и до плачу дийшло, а Кузьма одно знае крычыть:

      — Караул! Рятуйтэ!

      Насылу засвитылы огонь, прыйшлы до Кузьмы та й пытають його:

      — Чого ты? Чы нэ сказывся?

      — Чого ты крычыш?

      А Кузьма вырвав из рук свичку, а у самого аж рукы трусяться, нэначэ б то з пэрэляку, пидносыть свичку до стины, дэ висыв бублык, глянув на його, та тоди як плюнэ з сэрця на доливку та кажэ:

      — Ох! Як жэ я й пэрэлякався! Аж душа в грудях типаеться, як нэ выскочэ!

      — Та чого ж ты пэрэлякався? — пытають його.

      — Так як жэ! Мэни показалось, що хтось такый у мэнэ бублык вкрав!

      Зачалы тут кой яки рэготаться, а инши, котри булы пьяниши, сикалысь до Кузьмы, быться, а вин и кажэ:

      — Постойтэ, дурни, постойтэ!.. Вы ж сами просылы выдумать такэ, щоб уси заплакалы! От я вам и выдумав!

      — А бодай тэбэ чорты з твоею выдумкою! И нащо було отакого ирода у компанию клыкать!

      Тут ужэ вси началы рэготаться, а за тэ й байдужэ, що у одного нис у крови, у другого око сыне, а у иншого на лоби моргуля з кулак набигла! Писля того годи спать, а давай опьять горилку пыть...

      Отаки бувають шуткы миж пьяныцями!






      Пивень А.Е. "Козак задом ходыть"

      1906г.

      (правопыс автора)

      Одын армен та якось заслужыв охвыцера. Ну, звисно кажному охвыцерови даетьця денщык, от и пры тому арменови служыв денщыком одын козак. Иде раз той охвыцер у городи по улыци , а за ным иззаду иде його козак. Побачылы кой-яки армены того охвыцера, повыходылы на улыцю та й дывлятьця, бо йм, звисно, прыятно було, що охвыцер той з арменив. А дали одын з йих и каже до другого:

      — Смотрытэ, гаспада! Как дужэ добрэ заслюжили наши Карапэт!... Козак задом ходыть!...







      Пивень А.Е. "Хытра розмова"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Жыв соби колысь у наший станыци одын козак, звалы його Омелько Зубань. Невелычкого вин був росту, трошкы горбатый, дуже головатый, на одно око слипый, на одну ногу крывый, та ще до того и волосся на голови було рыжэ-рыжэ, аж краснэ, наче вогнем горило, а морда уся була ластовынням обсыпана. Незавыдный був чоловичок оцэй Омелько своею прыродою, так затэ надилыв його Бог велыким розумом та хытрою розмовою, и кажный у станыци боявся зачипать його, бо трудно було упосли одчепыться — одбрые лучче всякой брытвы! Недаром и прозвыщэ йому попалось — Зубань: зубатыще за його на словах та на речах нэ було никого у станыци.

      Одного разу йихав Омелько Зубань возом из стэпу додому, а дорога була вузенька та ще й з обох бокив мерзла рылля. Колы це дорогою наганяе його який-сь пройизжый купець та й крычыть:

      — Эй, ты, хохол! Звэртай с дороги!

      А Омелько кажэ:

      — Та це виз, а нэ дроги.

      — Я говорю тебе: звэртай!

      — А як нэ знаеш так спытай!

      Йидуть дали дорогою; купцеви на риллю звэртать нэ хочетьця, а Омелькови й подавно. Пройихалы балочку, пиднялысь на кряж, колы тут зараз выглянув панський хутир, увесь у садку, водяный млын и став, а дали уже выдно було и станыцю. От пройизжый и пытае:

      — Эй, слушай! Это село или деревня?

      — Яки деревья? Тут у пана усякого дерева багато: есть дубки, ясенкы, яблони й вышенькы, а вербы та тополя стильки, що й за день не пощытаеш!

      — Я не об этом спрашиваю! А чья это гребля?

      — Чий став, того й гребля!

      — А чья мельница?

      — Хто засыпав, того й мелэтьця.

      — А глубоко в ставу вода?

      — До самисинького дна.

      — А человек может утонуть?

      — Хоч и купця, так греци визьмуть!

      Пройихалы ище трохи мовчкы; от купец опьять пытае Омелька:

      — Сэло это или станыця?

      — Насиялы всього: ячминь есть и пшеныця.

      — Ты мне скажи: хто тут над вамы старший или хто у вас пан?

      — Хто надив добрый жупан, то той и пан.

      — Слушай, мужичок!

      — А може й козачок!

      — Ты не глухый?

      — Глухый, не глухый, а зроду такый!

      — А ты меня слышишь?

      — Та трохы недобачаю! А чого вам трэба?

      — Да мне нужно знать, хто тут у вас самый главный, хто старшый всех?

      — Старшый всих? Э, так цэ вам трэба пройихать аж на той край станыци: там жыве баба Перепелычка, нэ мала и нэ велычка; старишэ тиейи бабы вы никого в станыци нэ найдэтэ; там така стара, така стара, що так од витру й падае!

      — Я не о том спрашиваю. Ты мне скажи, хто у вас в станице выще всих?

      — Выще всих? Так бы вы й зразу пыталы! Выще всих у нас в станыци Куковелова жинка, Пыстына! Там така здорова, чортяча баба, що як увийдэ у церкву, так на цилисиньку голову выще всих людэй.

      — Ах, да на кой черт твои бабы! Ты мне скажи кого вы больше всех боитесь?

      — Нэ розбэру, чого вам трэба! Вы колы хочетэ пытать, так пытайтэ, а лаятьця ничого! Кого бойимось? Щоб же и раньшэ так спытать! Мы бойимось у станыци найбильше поповых собак та обчественного бугая: у нас бугай здоровый-прездоровый, рудый та страшный; а як идэ из черэды та заревэ, так и старэ, и малэ ховаетьця од його.

      — Ах ты, бестолковый! Ну, скажи, кто тут вами управляет, кто вашу станыцю держыть?

      — Хто ж там йийи держыть! Вона сама держытьця! Двир за двир зачепывсь, город до города прыгородывсь та так уси укупи и держаться!

      — Да что ты глухой или дурак? Много тут вас живет таких дураков?

      — Бурякив? Та бурякив торик у мэнэ чымало уродыло; жинка велику дижку для сэбэ наскребла, а що осталось, на базари продав.

      — Прочь с дороги! А то я как встану, так в рожу тебе заеду!

      — Зайидьтэ, зайидьтэ, мылости прошу! У мэнэ самэ жинка снидать наварыла, то й вас нагодуем.

      Тут купец уже добрэ розибрав, що Омелько з його тильки глузуе, а звертать з дорогы и нэ думае, та звернув сам у риллю, опередыв його и подався у станыцю. Отакый-то був Омелько Зубань. Як визьме було кого на зубы, так тильки держысь!







      Пивень А.Е. "Козаки в лагэрях"

      1911г.

      (правопыс автора)

      Що году, у мае мисяци, збираются наши жвави козаки-чорноморци з усих окружных станыць Ейського оддилу, пид станыцею Уманською, у лагери. Цилый мисяц там бувают стройови занятия, стрельбыще з ружжив, йизда на конях та джигитовка. Чого тильки нэ выробляють там козаки на своих конях, чому тильки не учаться, аж дывыться страшно, як начнуть выроблять джигитовку, та иншэ,— так начэ на войни; одначе як дадуть козакам свободу та отдых, так нэма вэселишого мисця, як у лагерях!

      Спивы, музыка та рэготы так и стоять над лагэрным мистом, начэ у ярмарку, або на вэлыкому весилли! Найбильш усього люблять козаки жартувать одын з одного, або станыця над станыцэю. Чого тильки нэ выдумують, чого нэ выгадують! Слова так и сыпляться горохом, а од смиху та од рэготу аж стэп гудэ скризь навкругы лагэрив, а як вэчором тыхим, так луна так и котыться по-над Сасыком-ричкою!

      Одного дня, уже над-вечир, скинчилы козаки свое ученья, а дэнь був ясный та тэплый, так ка и скризь бувае в мае мисяци! Хоч козаки и дужэ поморылысь, а, бач, нэ бросають своей козацькой вдачи, бо зараз скризь пишлы по лагэрях спивы та рэготы.

      — Катэрынивци! Эй, ктэрынивци! Ловыть, ловыть! Ось матка ваша полетила! — крычав одын высокый, рудый козак из шостой сотни, зобачывшы, як по лагэрю полетив здоровый жук. Сонэчко там тильки зайшло, то жуки и зачалы литать по лагэрю.

      — Яка ж то матка? То ж жук! — отозвався одын молодый козак из прыготовительных, що ищэ пэрвый раз був у лагэрях.

      — Дурный ты! По-нашему — жук, по-йихньому — матка! Воны замисто матки до бджил колысь жука пиймалы, так тэпэр йих так й дражнять!

      — Эй, катэрынивци! Нэ зивайтэ! Ось и друга полетила! Це така, що сама бэз бджил мэду наносыть!

      Зараз пидхватылы ти слова други козаки и пишлы жартувать з козакив Катэрынивськой станыци. Рэгот пиднявся такый, що аж кони попиднималы головы и понасторбучувалы вуха. Нэ втерпили и катэрынивци з такого посьмиху, та зараз узялысь за крайних уманцив.

      — Чого рэгочитэ, бисовы души, наче жеребци! Тоже розумни обизвалысь! Комышем церкву укрывалы, та отамана огиркамы навкыдя выбиралы! Розумни, ничого сказать, бесурськи люды! Вы б упэрэд з свого дурного толку смиялысь, а нэ з нас!

      — Молодци, катэрынивци! Хоч я за вас заступлюсь. Так йих, так! Допикайтэ до жывого мьяса! — крычав кущивский козак.

      — А вы тэж мовчить, лэлэшныкы! — огрызнувсь до кущивцив уманський козак — Вам тильки лэлэк быть на цэркви, собачи сыны, бильш вы ни на що нэ прыгодни!

      — Та брэшеш, то нэ мы лэлэк былы, а мабудь вы, на своий комышаний цэркви, як молоду цэркву укрывалы!

      — Ни, брат, нэ одвэртайся! Усим звисно, що вы лэлэшныкы! Та й по всьому выдно, що вы розумни люды! Вас он и кислякивци обколпачилы! Набылы яловий корови вымня халявою та й продалы вам за тильну! Ха-ха-ха!

      Од рэготу аж зэмля гула и козакы сталы збиратьця из разных кинцив лагэря до кучи, щоб охотниш було поглузовать з другых, та посмияться и пожартувать як слид. Зибрався велыкий круг козакив, а посэрэдыни поставалы сами зубати та гостри козаки из разных станыц, що зналы разни прыказкы та пидбрэхэнькы и таки, що за словом у карман нэ полизуть.

      — Що правда, то правда, никуды гриха дивать! А чы добрэ ж з яловой коровы молоко? — обизвався шкурынський козак.

      — Чия б гарчала, а твоя б мовчала! Уже як ваши шкурынци розумни, так и казать никуды!

      — Уже ж розумни! Нэ таки, як кущивци!

      — А холэру як вы из станыци выганялы? Забулы?

      — Нияк нэ выганялы! У нас йийи нэ було!

      — Та брэшеш! У вас як була холэра у станыци, так чорна корова пид мистком загрузла, а ваши шкурынци подумалы, що то сама холэра, та й давай йийи дрюкамы быть! Так й вбылы сэрдэшну корову до смэрти, замисць того, щоб вытягты! Ха-ха-ха! От розумни!

      Уси козаки покотылысь зо смиху, аж за жывоты побралысь.

      — От так шкурынци! От так молодци! Ураз выгналы холэру из станыци!

      Найбильш рэготав тонэнькым голоском нэвэлычкый козачок Крыловской станыци. На його й напавсь шкурынский козак.

      — Чего оце смиетьця, крыливскэ кичкэня?

      — Чого! Уже ж нэ з чого, як з вашого розуму!

      — А то, нэбийсь, ваши крыливци розумни?

      — Розумниши за шкурынцив!

      — Брэшеш, сукиной собаки нэдоросток! Чым ваши крыливци розумни? Хиба тым, що замисть архырэя та цыгана стричалы, ще й в уси дзвоны дзвонылы! Уже ж и розумни!

      — Цэ дило давно було, а може, й вовси нэ було! А вы, бач, нэдавно корову вбылы замисто холэры!

      — Мовчи лыш, покы нэ бытый!

      — Ты-ба! Чого б же я мовчав? Думаеш, тэбэ злякався? Я, брат, нэ холэра, мэнэ дрючком нэ вбъеш!

      — Нэ руш його! А то укусыть! Бач, якым вин на тэбэ оскилком дывыться, — крычалы други козаки, а найбильше незамайивський козак.

      — А ты чого выскочив з свойим розумом! Аже ж то у ваший Незамайивський станыци сучка вбылась из дзвиныци! Ха-ха-ха!

      Тут знову уси козаки покотылысь зо смиху. Особлыво, дужче всих, выгукував, так як у пусту бочку, здоровый та товстый козарлюга из Старолеушкивской станыци, узявшысь обома рукамы у бокы!

      — От... так... штука! Хаха-ха! Як воно там... и дзвиныця... Ха-ха-ха!

      — Чого оцэй пузан гогоче, наче обчеський бугай! Гаразд що пузо здоровэ, так ты оцэ заходывсь, щоб уси поглухлы! — огрызнувсь незамайивський козак.

      — А тэбэ завыдки бэруть, що засмиятьця ничим? У мэнэ, брат, хоч робыть, хоч йисты, хоч смиятьця, так есть у що! А ты куды годышься? А ще кажеш, що ты козак!

      — Бач, якый богатыр вышукавсь! У тэбэ должно и розуму багато, бо голова здорова!

      — Я, брат, настоящий розумный и есть, бо и прозвыще мое або хвамылия — Розумный.

      — Увва! Выдкиль вы взявся? Чы багато ж у Старолеушкивский станыци Розумных?

      — Та, може, з дэсяток набэрэтьця! А тоби нащо? Чы, може, думаеш позычыть для своей станыци, щоб розумных завэсты?

      — У нас своих хватыть! Та, по правди сказать, такый, як ты, годывся б на завод! Ха-ха-ха!

      Ище б довго козаки рэготалысь, так уже пора було пойить конэй та одгонять в табун, а козакам спать лягать, бо завтра упьять рань побудять, та упьять начнэться такый дэнь, як и сьогодня. Уже сонцэ зайшло и заря потухла, а мисяц стояв сэрпом на нэби та зтыха освичував зэмлю. Скоро розийшлысь козаки, кажный у свою сотню, повэчерялы та й спать полягалы. Стало тыхо у лагэри, так як у стэпу тильки витэрок шэлэстив травою, та здалэка у табуни ржалы козацьки кони.







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.»

      Москва, 2010

      стр.23

      Важнейшие решения, окончательно определившие статус Кубани и кубанского войска в составе Российской империи и ее вооруженных сил, были приняты в царствование Александра II.

      При проведении буржуазных реформ в стране в правительственных кругах возникло намерение растворить казаков в общей массе россиян. Так, 1 января 1863 года из столицы атаманам казачьих войск был направлен документ под названием «Общая программа главных оснований в войсковых положениях». В документе содержалась следующая программа:

      «...1) Заменить поголовную службу казаков охотниками или набором охочих людей, любящих это дело.

      2) Установить свободный доступ и выход из казачьего состояния.

      3) Постепенно вводить личную поземельную собственность, рядом с общинным владением как средства обеспечения всей массы служилого казачества.

      4) Разграничить военную часть от гражданской, судебной и административной и внести имперское право в судопроизводство и судоустройство»...

      Противники данной программы подчеркивали необходимость сохранения казачества как военно-служилого сословия, основывающегося на особых поземельных отношениях, сословной замкнутости, выборном начале, других особенностях и правах самоуправления.

      Половинчатость, незавершенность реформ Александра II выразилась кроме всего прочего и в том, что казачество было сохранено как военно-служивое сословие, объединенное в казачьи войска. Были подтверждены его права и привилегии...







      Лях А. П. "Дидовы побрэхэньки"

      (правопыс автора)

      ст. Уманьска 2011 г.

      От автора:

      З покон вику козакы любылы слухать всяки–разни байки и побрэхэньки, особлыво писля бою на роздыхи, а в мырним житти, на охоти, або на рыбальци, Сыдять, бувало, воны, биля невэлычкого костерка, закурыв цигарки, або дидови люлькы, тай слухають брэхуна, посмихуваясь в бороды тай у вусы, глыбоко засмыгуваясь черговою порциею дыму доброго тутюну. Россказни ци, обросталы новымы подробыцямы, прыпэрчалысь крипкыми словьцямы и прыбауткамы, и по прошествии якогось пэрыуду, вжэ ны хто и нэ памьятав у якой станыци чи хутори страпылась така гиштория. Мало того, бувало що, одьни козакы, з лайкою, поясьнювалы иньшим, що, цэ всэ було, именно, у ихнему, або у сусидьскому мистэчку…

      Так шо за тэ, що я отут буду пысаты й брэхаты, сыльно суворо прошу мэнэ не судыты одын грэць, вам важко будэ мэнэ пэрэспорыты доводячи що ци подии трапылыся у вашому райони, так — як, я вже й сам щиро ввирував начебто всэ цэ чув самолично й усе проходило справди у моёму мылому кубаньскому хуторочку.

      С початку познайомымося.

      Дид Савка жив у нашому хутори, на тому краи,що биля колхозного саду. Хатка – саманка, пид важкою, мисцямы зэлэною вид моха, черепыцею, прысила до самой зэмли й триснула посрэдыни. Дид, ще колысь то, позатыкав трищину старымы кухвайкамы та одияламы, жив соби бобылём, тай в вуса не дув…Диты поразбиглысь, а онукив вин бачив, ще, як ти булы мали. Хатына ж, писля того як вмэрла баба Лушка, йёго жинка, бильшь ны колы нэ мазалась и нэ билылась. Так и стояла вона з облуплэнымы угламы тай бокамы, поглядая на вулычну пыляку, давно нэ банынэмы викнамы, кризь потрискани ставни — виконныци, ти шо й з роду нэ видчинялысь тай буллы скручени рудою вид старости, проволкою.

      Дид — козак, з пупочку й аж, пошты, до самой войны, робыв у колхози пры конях, на довжности, як вин сам выражався : « Старший помичнык молодьшого конюха»… А потим йёго, по разнорядки райкома, одислалы вчитысь на курсы механныкив и трахтористив в Брюховэцку станыцю, звидки вин прывиз гумагу с гэрбованой пэчатью и своим новым статусом. Ны яка-то там «вздря кобыляча», а МЕХАННИК – МОТОРИСТ широкого прохфилю…. Якый такый широкый прохвиль тэпэрь у йёго, Савэлька тоди ще нэ врозумив, алэ на всякый случай, ходыв на прэжню працю (так як механизацию ще нэ внэдрялы), с широко разставлэннымы ногамы, выпьячэнной грудьдю и у билой вышитой сорочци пидпэрэзаной наборным сэрэбряным пояском, Ще одягав сыни диагональни галихвэ, тай блэскучи пидбыти ичиги, взутымы в галоши, бо прыходылось цилый дэнь лазыть по конячим мэмлюхам й жижи, и дорогэзну обувачку можно було уделать за тыждэнь.

      Ото ж такого важного, нэвэличкого вид роду, вэсэлого парубка и запрэмитыла молодэнька дивчинка Лукерья, з брыгады дивчаток поливодчиць. Кохалысь воны увэсь трыдцать дэвьятый год. Оженылысь жэ, писля покрова, у сороковому годи. А у маю сорок пэршого, Савэльку забралы на сборы, а видтиль вин й попав на почавшуюся в июни вэлыку войну, а йёго молода жиночка, от горя, скынула дытынку.

      Дид Савка воював с початку в мехкорпуси, був ранэтый, нагорождэный й у сорок трэтьтем спысаный в хозвзвод горновьючной роты, ездовым, дослужився до старшины, на интэндантском поприще трохи послужив у Кенигсберги (Калинингради), затем у Москви, а у сорок шостому годи був спысан пид чистую, так и нэ зробыв, як пизднише выражався сам старый, «военнои карьери»…. Писля войны вин нажив пьятэрых дитэй, двох сынив тай трёх дочок, робыв у ридному колхози конюхом. У сорок восьмому годи пийшов робыть трахтористом на МТС, потим, лит дэсять, був шохвером, напывсь за рулем, зробыв аварию (пэрэкынув машину з курчатамы), сыльнише поврэдыв, й так вжэ, ранену ногу, одробыв пив года на выселках и взнов возвэрнувся на колхозну конюшню…

      К тому момэнту найкращого балагура – затийныка, умившого и сбрыхать и пидколоть у хутори ны кого нэ було….

      Так вин и уславывся найпэршим брэхуном, алэ нэ просто трэпачом, такым – сякым балоболом, а идейным брэхуном – хвантазером, анехдотныком и вэсыльчаком. Взавдяки йёму, богато колхозных собраний було зирвано гоммерическым хохотом хуторян, вид пэрэбрэхив дида Савкы з парторгом, або з прэцыдатилем колхозу...

      Богатэнько й начальства з райёну бажалы б нэ бачить нашого дида, ни колы, у своих кабинэтах.

      Алэ бильше усёго, старый, любыв балакать з намы–малолеткамы, , прыбигавшимы усякый раз, як тилькэ була возможность, в першу брыгаду на конюшню до конэй. Слухалы мы дида тыхэнько, ридко бросалы рэпликы, а смиятысь починалы, обычно, в кинци байкы, за шо нас дидуня мабудь и любыв, що мы булы йёго найкращимы слухачамы, ни колы йёго нэ пэрэбывавшимы…

      Бувало полягаемо мы, хлопьята, на розослатых кухвайках у соломи й слухаем дидову очерэдну байку, про старэ житьтя козаче, чи про колхозну бувальщину. Мы розумилы, шо старый нам прыбрэхуе, алэ выду нэ подавалы, бо сэрэдь нас був нэгласный хлопчачий договор: «Ни колы не видмовляты диду, шо вин брэшэ», можэ жалилы йёго, алэ скоришь, нам просто нравылось, шо хоть хтось, з дорослых з намы якшаеться як з ривнымы. Мы дорожилы цими видношенньямы и намогалысь нэ обижаты дида.

      Тэпэр з высоты своих прожитых годочькив, я з задоволыньем згадую за ту нашу «конюшенно — хлопчачу дипломатию» и нэ хытру дидову мову з пидросткамы, яку б зараз назвалы «Военно-патриотична работа з молодёжью». У ту пору, ны хто нэ балакав так з чужимы дитямы, по свийскы й запросто, бо доросли строилы шось такэ, шо ий сами нэ зналы, и им було дуже николы.

      А ось тэпэр и Вы послухайтэ дидовы байки –побрэхэньки з нашои колхозний конюшни

      Байка "ЗОЛОТИ ЗУБИ"

      Шо? Шо ты мэнэ пытаешь? Звидки в мэнэ оци очко золоти зуби, чи шо?..... Да-а-а … Було врэмьячко… Подай мини вуглю з пичкы, чи кынь сирныкы, та дай оту свою цыгарку слывочну, Гы-гы-гы, цэ я так называю ваши хвильтровани… Не-е-е, сами нэ курить на соломи, хто схоче, слазьтэ доли, можетэ систы билля мэнэ… Тю-ю-ю, шо воно такэ?....«Бо-ро-ди-но» — ага, потому и гимно… Хиба цэ тютюн? От жеж колысь був тютюн… Кони нюхалы ий смиялысь… Не, ны чого, раскурывсь, наче и добра…Ну слухайтэ, раз антирэс маетэ…

      Було цэ як раз описля войны… Я вжэ перевивьсь с Кэнисбэргу у Москву, по интэндантьскому дилу в комэндантську роту. Пив году я в нэи отслужив, и оставалось мини тры тыждня байдыкувать на крэмлёвськых харчах…

      Як служив?... У-у-у, закачаешься як вспомню, кормылы як индыка пэрэд рожиством, кожень дэнь бильлё минялы, шоб ны дай Господь яка насикома нэ завэлась. У нужнык на двир нэ ходылы, тут же ж в казарми ий ср… справлялы естественни надобности… Шо, як цэ ?.. Кажу вам, нужнык був прям в помищениях…Нэ пэрэбывай, знаю шо ты в Ростови у дядька свого бачив, алэ там у их в городи воны манэньки, оти чауньци куды сидать, з хваянсив зроблэни, я у дочкы в Армавири тэж на такий сидав чуть кованым каблуком нэ цёкнув ёго. А у нашому нужныку, от такэзни буллы, мощьни, з чугуна малированого, чоловик дэсять заразом моглы систы…Що смиетэсь?... Та нэ на одын всим гуртом, дурни, а у роздильных кабинах по одьнёму, за одын раз по дэсять чоловик сидалы…. Шо, а остальни ?... А воны в череди стоялы и чeкалы… Як цэ можлыво нэ вспить?... Цэ тоби армия, а нэ комунальна хфатэра твого дядька. Там вси по расписанию ийдуть, спочатку сами нэтэрплячи, потим ти хто швыдко умие, а дали тим кому нэ трэба дуже торопытысь… Угадалы, я ходыв послидний… Про шо я, тю-ю-ю, лыхо вас зачепыв, я ж про зуби казав, а за нужныки забалакавьсь…

      Так оцэ ось…. Ийду я як-то по Красний площади, морозиво смакую иминнэ, було такэ морозиво з различнымы именамы людськимы на вахвэльном стаканьци выдавлэннымы, хочь тоби «Мыкола» хочь тоби «Одарка», я соби выбрав з именем командира роты «Хвэдир», йду и кусаю иёго, наче командира за гузно… Дывлюcь, а на зустрич мени… Сам Сталин човпэ з кимсь. Я пэрэйшов на строевый, морозиво в лэву руку пэрэкынув и прыховав коло бидра… Шаг чиканю, ризьско ручку вскынув до козырька, и так зычно, як дзвякнув: «Гав-гав-гав-гав!!!» шо в пэрэводи з комендантьского: «Здравья желаю товарыщ главнокомандущий!». Вин аж рота розъзявыв и так мени у слид вусамы посмихнувсь, А другый що був з ным крычит мини: «Старшина СТИЙ! Ать –два!», « Кру-ГОМ!». Я, як когуть на навози, на одной ноги «круть» и став, як ухналямы до мостовой прыбытый… Дывлюcь!... Мать твою зачепы! Ныначе Берия! А Берия так хытро на мэнэ подывывся и рукой своею чап, мое морозиво, понюхав, куснув, прочитав имя на стаканьци и каже так с издьёвочкой: «Кого, сукынэ ты сыно, оцэ кусаешь?». И в сурло мени, хиба ще, нэ тыкае тим морозивом…. Я стою мовчкы, Сталин посмихаеться тыхэнько в вусы, а Берия як заржэ, як наш плэминный жэрэбэць, и давай кусать стаканэць, покы нэ зъив увэсь.

      Сталин ласково так каже: «Здрастуй Савэлий Юхымовычь, як служба, колы на дэмбиль пидэшь? Лаврэнтий Павловычь не чипляйсь до моих советськых козакив, бо бузди отхватышь вид мэнэ» А я й на Берию поглядаю и сам Сталину отвичаю, та так чётко, шо сам соби удывляюсь: «Службою доволэн, Ёсиф Виссарионовыч, дэмобилизуюсь через тры тыждня!». А вин мовэ: « Можу отправыть и раньше, ты ж, кажуть, на вси рукы мастер, бачь на башнях зирочки побыти самолетамы немецькымы, як шо зробыш раньше йихний рэмонт так в той дэнь до дому и поидэшь… Слово Сталина даю». Берия посмихаеться, и мэни на вухо каже, шо я и черэз тры мисяци не вспию ны чого зробыть, и як щипнэ мэнэ за гузно, шо я аж взбрыкнув… Сталин спросыв, шо цэ я на выбрыки пийшов, а яхыда ця и каже, мов, вин вже не втэрплюе, робыть дуже хоче государствиннэ дило.

      Сталин нэ дурак був, як наш Омэлька - нимый, смикнув шо Берия шкодэ, тай мовэ: « Ну, раз дило государствиннэ, Лаврэнтий Павловычь, то, Вы, за йёго выполнение головой и отвитэтэ. Хай Савэлий Юхымовычь каже шо йёму трэба и командуе, а вы иёму пидсобляйтэ. А будэтэ шпынять козака, тай насмихатысь, лично шкуру здэру з живого… Всэ, выполняйтэ! ».

      Берия, в пидлу иёго душу нэхай, пэрэклав всэ на своих замиститэлив, и сам вшився в Ялту. А як ото кажуть: «Кит из хаты — мыши в пляс» вси зами, тэж поразбиглысь. Я зажурывсь и пийшов до зэмляка со Шкурэньской посовитуватысь, шо робыть, а вин мэни ий каже, мов, нэ пэрэживай, всэ зробымо як трэба. Вин тодди був личным водителем самолету самого Сталина, нэвэлычкий такий самолетык стояв на цэпку прывьязаный, шоб не угналы, коло дому в Крэмли, дэ жив Сталин. Вин пийшов до дочкы вождя и попросыв вынэсты ключи вид замка цэпкового…

      Як вин ийи вговоряв, о чем размовляв з нэю, того я нэ видаю, алэ ключя вона вид батька мабудь стягнула и пэрэдала нам, с правди, й сама прычепылась з намы покататысь. Мы силы у самолёт, завэлы иёго тыхэнько, щоб ны хто нэ почув, у иёго специяльный мотор був, бесшумный такый, шоб нэ будыть людэй в доми, як Сталин схоче ночью кудысь злитать. Потыхэньку облэтилы вси башни, прыкынулы, стике чого будэ потрибно для рэмонту, й швыдэнько спустылысь до дому, дочка забрала ключи й втикла. Зэмляк позвоныв до пожарныкив, до знаёмого свого, тэж наш козак, кубанськой станыци Платнировкы вродженыць, воны звязалы мени вэлыкэзьну дробыну, мабудь с дэсяты штук манэнькых, а у церквы мы выпросылы лыстового золоту. Далы… А куды воны динуться?... Воны даже не спыталы на що. Зналы шо их за лышни вопросы выштовхнуть з колокольни. У йих же взялы золоти сварочни электроди. Электроди воны, видразу, не хотилы давать, так зэмляк найшов у их разможлывого попа, тэж нашого козака, батько иёго в Тбилисьской у цэркви колысь служив, та можэ й доси, людям паморокы прочищае. От у иёго и позычилы. А вин як узнав шо бэрэмо пид виддачу, и що вэртаты будэ Берия, так злякався, шо й тут же ж сказав, шо воны, й так, бэз виддачи жэртвують…

      На другый дэнь, ничь нэ спавши, я полиз на саму вэлыку башню, а мий пидсобнычок, наш козачок з Атамановкы, протянув кабелья, и мы почалы варыты рамкы, ти шо булы побыти. Людэй зибралось у нызу уйма, як курчат на ПТХвэ, роты порозьдзявылы, хвылюютьця, гумонять. Хвосты, шо от электродив оставалысь, кыдать у ныз не став, побоявсь кому нэбудь воко выбыть, тай и всэж золото хочь и цэрковнэ, но и наше ж народнэ, так я их став складать соби у карманы, в галихвэ…

      Як нэ страшно?... Страшно було, а ну, така высокэзна башня и хытающаяся дробына, тай голубы як собакы, в голову клювалы и в вочи пометом цвиркалы… насылу отбывалысь.

      Потим прывэзлы и пиднялы на бичовках краснэ скло, мы иёго там прям на крыши поризалы специяльным «алмазом» и повставлялы, потим закрэпылы з золотого лыста, выгнутым наризаным узэньким штапиком, а я й расстарався тай аккуранэсэнько, золотимы крапэльками, всэ проварыв.

      За пять дэнь, нэ злизая доли, мы поробылы уси начисто зиркы и спустылысь на свяченну крэмлёвську зэмлю.

      Да, нэ спалы, за працей николы було, дило ж государственнэ робылы, тай и прывычка булла, щей з фронта…. Брэшу … два раза пидсобнык спав на горищи, там дэ оти часы дзвонють, тай единый раз я, и то, прывьязавшись до хиткого шпылю, подрёмав трошки ….

      Подай ще мени цыгарочку, як там вона, ага, «Бородино»… Ще раз кажу на соломи не курыть, бо спалытэ мини конюшьню… Добрый тютюн… м-м, дармовый завжди добрый бувае…. От и Сталин мэнэ угощав своимы попаросамы «Герцеговына», сам у трубку их понасмыкае натовче и курэ, а я так курыв, щей за вуха клав… Гы-гы-гы…

      Про шо я вам, онучкы, брыхав, а про зуби… От-тож, й кажу: «Вид тютюну зуби выпадають, лучьчищь вы б зовсим нэ курылы, и я б за конэй тай солому б нэ лякавсь»… Шо зуби? Мои у мэнэ скризь повыпадалы ще на войни…Вставляв мени их нимэць плэнный, добри буллы, зализни, з свого наградного хреста, тии зуби, той ахвицерь нимэцький, робыв… А, о, паморокы мени забыло, зовсим нэ маю памьяты… дякую, шо, вы хлопци, нагадуетэ… Я ж про золоти зуби вам брэхав…. Спустылысь мы на грешну зэмлю, идемо хытаемось. Хлопчика, козачка молодэнького, пидхватылы и в санчасть. А я йду и бачу, стоить Сам и криз вуса смиеться, Берия попэрэд мэнэ лизе, докладать, алэ Ёсиф Виссарионыч и каже всим: «Идить гэть звидсиль, оставтэ мэнэ з гироем». Уси зараз потикалы, крим наглого Лаврэньтия…Обняв мэнэ Сталин як батько, спытав, «Чи встоишь, сынку, ще на ногах, чи ни?». Я кажу:«Встою, батько, встою». Вин обэрнувсь до Берии: «На тоби мий кишень, сбигай у лавку, чи в який другый гамазин, купы выпыть и закусыть». Берия взмолывсь: «Та дэ я ии, к грыцям, визьму у мэнэ и талонив зараз с собою нэмае, закусыть може з столовой визьму, а выпывку бэз талонив не дадуть». Сталин промовыв, шо в кишэни е и талоны, и Берия швыдэнько побиг. Тодди и рэшив мабудь Сталин: «Трэба талоны одменяты, самому нэвдобно а людям ще гирше», ну цэ як я думаю. Их и справди потим одминылы и рэхворму грошам зробылы у наступному годи.

      Прыбиг наш посыльный, прынис дви пляшкы «Запиканкы», пляшку «Моськовьской особой», огиркы солони, сырок и ще ковбаскы поризаной з хлибом. А мы со Сталиным стоимо тай думку гадаем: « И дэ нам прысисты? На площади нэ зовсим вдобно, люды навколо ходють». А Берия й каже: «Пийшлы за мазолэй, там мистэчко гарнэньке е, ми там з товарычамы иноди сыдымо, и ялынки, хочь щей и манэньки, но всэ ж прыкрывають обзор» Тилькэ силы, разложилысь, як Берия, мац-мац по карманям, а стакана раскладного нэма, у Ялти на кровати забув мабудь. Сталин як глянув мовчкы, Павловычь, аж, бигом побиг, захэкався но швыдэнько прынис. Ну выпылы по повному, закусылы, ще налылы, я вжэ чую «поплив мий човэн от скырды до млына». А дружкы мои держутьця ничого, по нэнашому балакать тильки почалы. Берия вочкы зняв, потие, крычить, а Батько тильки курэ тай посмихуеться з ёго. Я отключивсь… Тильке чую як мэнэ на лавочку, шо билля стенки, оттянулы и поклалы… Прокынувся я вид писэнь…Ой и ловко ж воны спивалы, до нас и Молотов прыйшов, и той, як ёго, ага, Кагановычь. Слидком Ворошилов пывця ще прынис…

      Так и було кажу вам… ейбо правду кажу, може и ще хто придходыв нэ видаю, я тильке ще раз потянув стаканяку, як в коганци моему просвэтлило, тай покурыв трубку Батька, и отключивсь опять. А!..Помню ще як приходыв наш комендант и сказав, шоб все було тут прыбрано, кому казав нэ знаю, мабуть нэ Сталину ж . Окончатэльно я прокынувся у вагони поизда, хтось тягнув мэнэ за ногу и казав шо прынис мени чаю… Пиднявсь, голова гудила, вагон увэсь у коврах, я лэжу у отдельному куточку с дзерькалом и столыком, а на ёму дви пляшкы киньяка, одна цила, а друга почата й заткнута, вси документы, що я спысан начисто, у планшети пид головой, новый китель, алэ грязни чоботы и галихвэ, а в галихвэ в кармани… Шож вы думаетэ, хлопци?... Точно так… Хвосты вид золотих электродив, алэ в половыну раз мэньше чим було… Спужавсь я, що могуть наказать за тэ що я их нэ здав по назначению, рэшив покы бучу нэ пидьниматы, нэ шукать морокы на свою голову. А дали выдно будэ, як ото кажуть: «Сказав слипый побачимо, як бэзногый таньцювать будэ».

      Провиднык у вагони, зэмляк оказавсь, из Тыхорэцька, прысовитував мини зийты на станции у Кисляковци, там поизд стае на дви хвылыны, и хочь ни кому ныздя було злизаты, вин мени, всэ ж, видчиныв хвиртку, я й сплыгнув пошты на ходу, оставыв зэмляку початый киньяк, аж с пьятью зиркамы.

      Дома встрилы, одигрилы, коханьня — бздюханьня, два хвиста йи у занозу нэхай… Як й ни куды й нэ уходыв… Свий нэлигальний «золотый прыпас» заховав пид стриху, а вэсной, у сорок сёмому годи, закопав пид жэрдэлей коло хаты…. Так воно и лэжало там…

      Я поняв, шо вжэ ны хто нэ кынытьця иёго шукаты, и в пьятдесят шостому поихав до зэмляка из Староминской, добрый козак, вин в Ростови до войны стоматологом робыв, и ото вин мэни повытягав фашистьски зализьни и зробыв оци ось, золоти зуби…

      Куды дилысь остальни хвосты з карману покы я пьяндыкував?... А хто иёго знае. Но я так розумию, то их Берия спэр, як мэнэ на лавку тягнув…

      Шо?...Сталин?... Та вы шо, с гузна зъихалы, чи сказалысь? Ни-и-и, Вин чужого ныколы нэ хапав, золота людына була… Хай царствуе… А цэй паразит шкодлывый, був хытра жадоба, ото вин ти хвосты и насунув, хай йёму грэць…

      Ото так и було… Гы-гы гы


      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Берлизов А.Е. "Копыто замисть клынка"

      Случилося це на пидступах до Геок-Тепе. З боем бралы тут руськи войска кажный шматок зэмли. У запэклому бою прорвалыся до ворожого укриплэння тверськи драгуны и козакы Лабинського, Таманьского и Полтавського полкив Кубанського войська. Була ще з нымы кинна артылэрия, так у бои так пырымишалыся свои и чужи, шо стрилять пушкари ны моглы. Та й от козакы высадилы ворота крипости, стрыбнулы з конэй, насадылы на вынты пихотынськи багнэты и кынулыся на пиший прыступ. В очищени ворота вэрхы вьихав командыр войска гэнэрал Петрусевич. За ным ишлы командыр 1-го Полтавського козачого полку князь Эристов и сотнык Лабинського полка Есаков из шашкамы наголо. Град пуль сыпався отовсюду. Командыры штурмовой групы знэважалы нэбэзпэкою, подаючи прыклад козакам. И пуля вбыла Петрусевича. Повалывсь вин пид кински копыта, тилькы и встыг сказать:

      — Я поранэный... Ны оставляйтэ.... Спасыть...

      З усих бокив биглы ворогы, купою забылы ворота, на багнэтах и клынках ризалысь з пишимы тверцамы, а вмыраючий гэнэрал и два козачих охвицеры осталысь одризанымы в толпи ворогив. Щастя, шо ни Эристов, ни Есаков ны встыглы спишитыся. Ворогы кынулысь до ных. Эристова прыжалы до правой стины крипосного дворыка, Есакова - до ливой. Мыттю выпустылы воны вси патроны в купу ворогив, у хид пишлы клынкы. От отут и пырыломылась навпил шашка Есакова. Эристов бачив, шо товарышу жить осталось килька мынут. Був грузынськый князь луччим фэхтувальныком у Закаспийському войску, и багато голэных голив покотылось пид його клынком у тому дворыку, та й ны спасты сотныка одным клынком. Пырыкрываючи вэрэсклывэ "Алла" текинцив, крыкнув Эристов:

      — Дэржитэсь! Щас прывэду драгунив!

      Страшнымы ударамы розкыдав вин найблыжчих текинцив и махнув черэз стину. Пошти бэз розбигу кубанськый кинь взяв высоку глынобытну пырышкоду...

      Оставсь Есаков одын, и вся лють ворогив звэрнулася проты нього. На пользу козака грало однэ: тисный був дворык, вэлыка купа зибралася в ньому, и ворогы заважалы одын одному в той бийки, оскилькы кажный хотив пэрвым одризать голову ворогу исламу, шоб хан похвалыв...

      Случилося нэймовирнэ. Добрый вэрховый, як и всякый линеець, Есаков звэрнувся до единой своей зброи — коня. Жерэбэць пиднявся дыбкы и обрушив копыта на кудлатую папаху. Його розьярыв чужий запах, гортанни крыкы, стрильба, нэзнайоми коны. Як скаженый, быв вин пырэднимы копытамы, брыкався заднимы, рвав ворогив зубамы. Це можна щитать чудом: палылы по Есакову з ружныць и пистолэтив, та й нияка пуля його ны зачепыла. Нэймовирный бий йшов од сылы пару мынут, та й Есакову здалося — сотню лит... Эристов же, выскочивши з пасткы, кынувся до заципэнилых тверцив:

      — Там ваш гэнэрал! Там сотнык оставсь! За мною!

      Драгуны и козакы кынулысь у ворота, нэзважаючи на вбывчий вогонь. Ворогы одбиглы од Есакова, однак выришилы потягты из собою тило вже мэртвого Петрусевича. Послидний бий розигравсь над мэртвым гэнэралом, та й руськи всэ-такы одбылы и його.

      Эристов очолыв войсько замисть Петрусевича. Есаков пидибрав дэсь крыву шаблю. Бий йшов дали...







      Лях А.П. "Кум спэчэный с салом и горилкой"

      2009г.
      (правопыс автора)

      Литом, покы жинка, рачки, бурякы колхозни полэ, по телехвону погукайтэ свого кума, прэдварительно убидывшись, шо кума уйихала в станыцю с хрэсныцею чобиткы купувать на осинь (колы вона ще будэ, та осинь), и прыгласыть його до сэбэ у садочок покурыть, ще трэба сказать, щоб вин заразом узяв пачку «Прымы» и сирныкы.

      Як выкурытэ по дви цыгаркы, Вы, як-бы нэвзначай, прыдложить кумови пэрэкусыть (вин зроду нэ откажеться, хочь и зранку, вжэ снидав). Дэмонстративно видчиняйтэ холодильник, одын хрэн там ничёго нэма, но обязательно, щоб кум цэ побачив. Так як вин вже пустыв слюну(як индык сок на жаровни), скажить, щоб вин нэ журывся, а сбигав до дому и прихватыв чэтвэртьну пляшку горилкы, ту, шо кума вчора у вашой жинци позычила, шоб сёдни повычерять и обмыть станычни покупкы. Дополнительно сообщите, шо сами бачилы як вона, т.е. кума, тую пляшку у колодязь спустыла. Но кажить так, шоб кум нэ чуствовав сэбэ, як собака нэ в своей шкури, зробить выд шо вы думаетэ,шо, кума пляшку спустыла нахолонуть, а нэ тэ, шоб вид кума заховать. Сами нэ забудьтэ, дать йому ще сапэтку, бо ему, мабудь, нэ вдобно будэ горилку в руках нэсты, сапэтку дайтэ побильше, лучьшишь видерну, бо зная свого кума, вы нэ единожды убеждалысь шо вин, ще шо нэбудь с дому прыхватэ…

      Вы ж, скоришь бижить на грядку, зирвить чотыри бурих помадора, вырвить шисть рыдысын, нарвить пырцив зэлэной молодой цыбульки, пэтрушечки, укрипчику, часнычку та пару огирочкив… Картоплю не пидрывайтэ, сыру йии вы жэрты нэ станэтэ, а варыть николы, та й кум може подумать, що вы прынэслы тую бульбу шоб похвастать. Нэ портить йому настроение…

      Вэрнувшись у садок трэба вытэрты овочи … кстати пидийде жинкин халат развишанный сушытысь с другой стиркою…

      Првьяжить до будкы свого собаку «Сирка», бо вин можэ пойисты прыготовлэнни овочи.Пидтянить пид жердэлю старый вулык с повыздыхавшымы зимой бджёламы, и на його крышци разложить овочи. Поставтэ гранчатни стаканы на дви пэрсоны, постэлить газету «Степные зори» (бэз программы), ту шо кума вчора забула, прэдварительно одирвав половыну страныць и однэсить остатни страныци у нужнык, може кум схоче… Бо бумагы там сроду нэ бувае, одрывный калэндарь коньчився (новый позапрошлогодьний, их сын пять штук з Ростова прывиз, накрав мабудь…), а лопухы вы позавчора повыкосылы… Дали, сядьтэ у холодочку и чикайтэ кума…

      Чэрэз пив часа прыйдэ вспотивший кум. Нэ спишить распытувать його, шо вин прэнис, дайтэ йому рыдысыну хай макае в силь и йисть, а сами закурыть цыгарку попутно зробыв выд шо пэрэтыраетэ стаканы…Прывстаньтэ, як бы похыльнувшись нэ нароком зачипить сапэтку… В ответ на рэплыку кума: «Дывысь пид ногы…», отвичайтэ: «А ты якого хера порасставляв всэ доли, шо тоби на вулыку миста мало?»

      Писля таких ласкавих рэчэй можно выставляты продукты.

      В пэрву очэрэдь достаньтэ прынэсэнного сальца кусочок (с коровий носочок). Зразу зрижте половыну шкуркы и кыньтэ своёму собаки, шоб Сирко нэ скиглыв, вин до цёго вже проковтнув, недойижену кумом, пусту рыдысыну.

      Нарижтэ сальцэ тонэсэнькимы ломтичкамы, нэ сошкрибая силь, давлэнный часнычок и чорный пэрчик. Выложить ци кусочкы на наризаный (другым ножыком), кумом хлиб. Звэрху покладить пэтрушечку и укрипчик и займиться чисткой молодого часнычка. Кум нэхай риже помадорчикы и огирочки, мелко нэ трэба, на дви части и хватэ… ище хай посыпэ силью. Рыдыску так як вона пуста, кыньтэ Сиркови.

      Начинайтэ готовку вышеозначенного главного ынгрыдиента.

      Розлыв по нэполному (по рисочку) стакану холоднэсэнькой горилочки из запотевшей чэтвэрти, заткнить ии кукурузянным качаном, и нэ давая открыть куму рота, скажить свий любымый тост: « Шобы йилось и пылось, щоб хотилось и моглось!», чокнувшись з кумом, опрокыньте содержимое стакана соби у горло. Зразу нэ закусюйтэ, хочь и пэчэ, почикайтэ покы кум цидэ скризь зубы горилку, або жэрты попэрэд гостя, нэвдобно. Потим, заразом с кумом, стэпэнно съижте прыготовлэнный «гамбургэр», хотя Ваш тэсть на його каже «кубаньбургер». Выкурить по цыгарки, попутно збрэхав парочку анэкдотив про жыдив и кацапив – розлыйте по другий.

      Пид тост кума (нэ важно якый), опрокыньтэ стакан по раннее означенной схэми, закусить огирочком, лучком або помадорчиком, кума можно нэ чикать покы вин цидэ.

      Як шо куму прыспичило до нужныку, закурить, а замитыв шо кум загружен проблэмамы, кыньтэ Сиркови кусок хлиба и остававшуюся на салови шкурку … и налывайтэ.

      Выпыв трэтий святый тост, за тих кого нэма, помыная батькив, (в кого помэрлы), дидив, бабушок и сёдняшнего прэдсэдателя колхоза, закусить цыгаркамы и налыйтэ по четвэртой.

      Выпыйтэ… и поочэрэди поцилував Сирка, одвьяжить його, хай побигае, качок потопче… Закурыв побалакайтэ, чого у Вас в цёму годи, нэ будэ мэду. Зробыв вывод, шо бджёлы подохлы вид сахарю, якый тэща чимсь отроила, бо, думала, шо вы будэдэтэ бражку нэвыгнану жэрты…. налывайтэ по пъятой Ваш кум, закусыв нэ наризаным салом, пэрэд тим як выпыть, остатний кусок кынув Сирку, а Вы заив падлюшней нэдозрилой жэрдэлей, довжни затянуть писню «Прощай ты Уманьска станыця…» Сирко выводэ трэтьим голосом….

      Выпываитэ « На коня» по шостому стакану, плыснув остаткы собакови.

      Всэ, блюдо готово, Кум спикся…

      Пидишэдьши, пид очэрэдну писню, жинка с кумою, подают вам троим дэсэрт.

      Ынгрыдиенты:

      Кум с пачкой «Прымы» и сирныкамы

      Вы з овочамы и сапэткой

      Нэ дуже злый собака

      Четвэртьна пляшка горилкы

      Сальца кусочок с коровий носочок

      На дэсэрт жинка з кумою.








      Куртин Влад. «Пластуны»

      Клочки воспоминании)

      Вместо предисловия

      ...«Нас там (в Севастополе) хвалылы, та нэ знаем за що, бо мы прывыклы pивно тягты службу, як той вил, нэ хыбылы зроду», — так, устами батька Кухаренка, говорили о себе пластуны, защитники Севастополя. Едва десяток слов нашли сказать о своей службе «московьской вармии», беспримерный свой героизм, выносливость и сметку квалифицируя как «ривно тягты службу». Сама же «московьска вармия», поставив пластуна в «панораму», не заикнулась о нем вообще ни одним словом.

      Жизнь в осажденной крепости под ядрами туркив, хранцузив та британцив казалась пластунам раем по сравнению с той, какою они жили по своим «кардонам». Какова же эта была жизнь наших легендарных предков, пластовавших по плавням Кубани и Приазовья, мы знаем очень и очень мало. Ровно столько, сколько о ней поведал нам наш старый батько Кухаренко. Видал он и сам, что пластуны заслуживают, чтобы о них написать «цилу кнышку», но, по неизвестным нам причинам, предоставил это «молодшим, до того oxoчим унукам».

      Таких охочих не нашлось. Не нашлось их и после Великой Войны, в которую пластуны пластали уже от Ефрата до Сана, проявив все качества своих предков «зимою на холоди, а литом на комарях та з голодом». В которую, как и их предки, были: «прудкыми и чуткыми, второпными й проворными». Не нашлось не по вине унукив. «Московьска вармия», в конце концов, сделала свое дело: казачество уничтожено. Немногие уцелевшие унуки «пластают» по всему земному шару. Уже «нэ одягаються в черкэську одэжу, нэ носять кинжал з ножем, жаривныцю, чабалтас, кулишныци. Hи вывэртку... Ни пиштоля за поясом, ни черкэськэ шабэлькэ збоку»... Киркою и мотыгою добывают себе право на жизнь. У станков фабричных да в глубоких шахтах доживают свои последние дни последние унуки красивейшей в мире вольницы. Без родных и родины, без роду и имени...

      После дидов курганы остались. Высокие степные могилы. А вещее око казачьих баянов по могилам — предков видело:

      ... За байраком байрак,

      А там — стэп та могыла, —

      Из могылы козак

      Встае хмурый, та хылый...

      За внуками не останется и могил. Ведь и для могилы нужно иметь «свою землю!» Положим, нашлась и такая, «своя»... где-то на куличках, в поднебесном Перу. Только — что за смысл было уходить из своих трущоб Кавказских, чтобы умереть в трущобах кордильерских. По крайней мере, знали бы, что сложили свои буйные головы за свое, за самих себя, а не за братьев королевичей. И — вольными, а не верноподданными господина президента...

      Было, как было... нас, внуков, с каждым днем остается все меньше и меньше. И эти «reliquiae reliquiorum» враздробь идут. И — куда ни кинь — всюду клин, а «клинья», как известно, с пословицей не расходятся: вышибают.

      Так вот, пока не «вышибли» (а хочется верить, что и не «вышибут») и думаю просить хмурого Перебендю Гната, чтоб принял на свою бандуру и эти несколько слов о пластунах. И то о пластунах за время Великой Войны.

      Старый Кухаренко оставил нам написать о пластунах «цилу кнышку». К сожалению, как уже сказал, между унуками не нашлось ни Киплинга, ни Джека Лондона, ни Карла Майя. Мы можем сказать и описать лишь то, что своими глазами видели, что пережили сами. А что это так, доказательством тому 55-й номер «В. К.». — Старейший из всех живых пластунов, Гейман, сказал свое о пластунах. Что? Да только то, что сам видел, что сам пережил. И еще меньше: только то, что от виденного и пережитого сохранила ему его память.

      Пишу и я, как могу, что сохранила мне моя память. А главного редактора «ВК» прошу надруковаты. Чтоб и мои несколько слов о пластунах не остались лишь на моем папиру — сумными рядамы.

      Быть может все ж найдется со временем казачий Толстой, который напишет пластунскую казачью «Войну и Мир», а наши «клочки» и «обрывки» ему пригодятся.

      * * *

      I. Козакы идуть в поход

      — Вашбродь!.. Вашбродь!..

      Я слышу, что меня будят, но проснуться не могу. Голова точно свинцом налита. В еще не отрезвившемся мозгу с чудовищной быстротой вертятся какие-то огромные колеса то вдруг меняющиеся в пятки казака Трофима, отплясывающего трепака, то в длиннющие усы командира, когда он, взявшись за бока, хохочет от «скоромных» анекдотов приказного Хитя. В ушах — гам и пьяные крики казаков, звенит гармошка, гремит Саморядовский бубен...

      — Вашбродь... па-кет!

      «Пакет» никак не вяжется с тем, что было в эту ночь. Были сардины, но они в жестяных коробках, была икра... тоже в коробках... шашлык... А пакет?.. Какая-то неясная мысль вдруг прорезала мозг.

      — Пакет? — Быстро приподнялся. — Пакет?..

      — Точно так! Нарочный сейчас из штаба бригады прискакал!

      Разорвал пакет.

      — Сотням немедленно выходить на сборный пункт.

      — Война!

      Только теперь понял, какая мысль разом снесла всю одурь прошедшей ночи. Мой есаул спит на походной кровати, свесив одну ногу на пол и широко раскрыв рот. На полу спят кутившие с нами песенники. Подошел к есаулу и, что было силы, крикнул ему на ухо:

      — Война!

      На момент на мне остановились два мутных глаза командира.

      — Пакет?

      — Извольте!

      Командир прочитал приказ.

      — Хорунжий, немедленно поднять и построить сотню!

      — Слушаюсь.

      Вышел во двор. Сразу обдало сыростью. Холодно. Нервно стучат зубы. Трусится мелкой дрожью все тело. По небу бегут низкие, быстрые тучи. На юго-востоке белеет массив Арарата. Все село полно каких-то сторожких подозрительных звуков и шорохов... Ко мне подошел фельдфебель.

      — Ну, что, ваше благородие, война? — Вижу, и он не твердо выговаривает слова. — Взаправду?..

      — Взаправду, Корчагин... Выстраивайте сотню.

      — Сотня уже готова: как только прискакал нарочный — мы уже знали.

      — Который час?

      — Два.

      Сотни не видно. Чувствую лишь, что передо мною стоит 200 человек с готовым сорваться с уст вопросом:

      — Взаправду?..

      — Здорово, хлопцы!

      — Здравия желаем, вашбродь! — сдержанно ответило 200 голосов.

      — Поздравляю вас с походом!

      — Покорнейше благодарим, вашбродь!

      — Стоять вольно!

      Меня обступили станичники.

      — Андреич, будем вместе держаться. Не выдадим...

      Большое армянское село (Игдыр) уже шумело, как потревоженное осиное гнездо. По узким уличкам между глиняными мазанками сновали люди. Отчаянно лаяли собаки. На площади взметнулась крикливая, многоголосая песня. Песня двинулась к восточной окраине села. Слышались выкрики:

      — Андроник!..

      — Ага, армянские добровольцы выступили!

      — Тоже — союзники, — презрительно замечает Корчагин.

      —Командир идет... Командир...

      — Сотня, смирно! Равнение на право! Господа офицеры!..

      — Здорово орлы! — Во всю мочь своих богатырских легких гаркнул есаул.

      — Здравия желаем, вашескобродие!

      — Поздравляю вас с походом!

      — Покорнейше благодарим, вашескобродие!

      — Господа офицеры ко мне!

      К есаулу подошли: я, прапорщик запаса Ушаков, горький пьяница, но очень дельный и неустрашимый офицер, один подхорунжий и 3 старших урядника.

      — Ну что ж, господа, война?

      — Как будто.

      — Идти со своими взводами. Вы, хорунжий, с первым взводом и знаменем вперед. В добрый час!

      Из двора вышли на кривую узкую улицу и начали месить грязь — «пластать». Лужи покрыты тонким льдом. Наступишь: брызги летят до ушей. Я в тонких чувяках. Черкеска. Белый башлык и — перчатки за поясом. Как встал, так и отправился на войну. Не знаю, что Василь сумеет уложить на двуколку.

      Из других улиц вытягиваются 2, 3 и 4 сотни. Выбрались из села. Стали. В темноте чернеют квадраты выстроившихся батальонов. Священник отслужил напутственный молебен. Тронулись. Наш батальон головным. Режет холодный восточный ветер. По небу несутся клоки облаков. Редко когда выглянет месяц. Со мной рядом идет красавец знаменщик и фельдфебель.

      — Ваше благородие, обращается ко мне фельдфебель, — а что, правда, что курды всех пленных казаков на кол сажают?

      — Говорят, что сажают.

      — А и языки отрезывают?

      — Отрезывают.

      — А что лучше: усидеть на колу, или жить без языка?

      — Как это?

      — Что лучше: или на кол посадят, или язык отрежут?..

      Я живо представил себе одно и другое и — не знаю, что бы было «лучше».

      — Да ты что разве в плен собираешься?

      — Сохрани Господи! Такого еще отродясь не бывало, чтобы казак живым в плен сдался... А может турки и воевать-то не будут. Вон пограничники сказывали, что ихние офицеры говорят, будто они воевать и не думают. Чего бы то они за немца в драку лезли?..

      Думал ли я о войне? Нет. Меня больше занимала мысль, что мои новые чувяки пропадут в этой грязи. Перед нами война. К слову «война» я привык в училище. Там мы на картах «разбивали», «обходили» и брали в плен «неприятеля» — красные и синие квадраты и точки; здесь, на земле будем делать то же, но не с квадратиками, изображающими полки и батальоны, а с настоящими полками и батальонами.

      Начало светать. Дорога пошла круто в гору. С Арарата тянул пронизывающий ветер. С рассветом подошли к пограничному посту. Казаки умудрились разложить костер. Едва стащили с меня мокрые ноговицы. Обсушились. Поели консервов, а из опорожнившихся банок напились чаю.

      — Встать! Зычно кричит наш адъютант Мишка.

      — Становись!

      Опять построились. Опять зашагали навстречу войне. Тяжело взбираться на Арарат. И как это Ной умудрился на такой высоте развести виноградник?.. А еще чуднее: как он мог спать там — голый?.. Знать добре надрызгался! Мы далеко от вершины. Можно сказать только на ногу Арарату наступили, а уже карабкаемся по льду и снегу... Ветер режет. А дорога «зигзагами» вьется все выше и выше.

      — Ваше благородие, спрашивает знаменщик, — а что, правда ли, что и сейчас еще на Арарате Ноев ковчег стоит?

      — А около него пьяный Ной спит, — ответил за меня фельдфебель...

      Дорога врезалась в сугробы. Сотни растянулись змейками. Далеко впереди едет командир батальона полковник Витинский. Наконец — ложбина на вершине перевала. Из ложбины — 50 шагов к югу и — граница! В ложбине стога сена, накошенного пограничниками. Здесь на сене уже расположился штаб бригады и перевязочный. Батальоны подтягиваются. Генерал Гулыга, потирая руки, ходит от батальона к батальону. Начальник штаба, полковник Букретов, с несколькими офицерами стоит у пограничного столба и смотрит в бинокль. Нам запрещено выходить из ложбины. Генерал Гулыга подошел к нашему батальону.

      — Пустим кровь османам!?..

      — Постараемся, Ваше превосходительство!

      Посмотрел я на ряды пластунов и думаю: Эти действительно «постараются». Весело стало. Подошел Мишка, адъютант.

      — Чуй, Володька, — заикается адъютант, — мне делать нечего, — я с твоей сотней пойду.

      — Пойдем.

      — Пустим кровь османам! — Повторяет он генералово и наливает из манерки коньяк.

      — Постараемся! — Отвечаю я пластунское, опоражнивая чарку.

      — Десятый батальон в цепь! — Скомандовал генерал.

      — Первая и четвертая сотни в цепь! — Подхватил полковник.

      — Хорунжий, с первой полусотней в цепь!

      — Развернуть знамя!

      Торжественно, медлительно снял знаменщик чехол, и развернулось наше знамя — Нерукотворный образ Спасителя... У меня прошла дрожь по всему телу. Перед этим знаменем я присягал:

      — Не щадя живота... до последней капли крови...

      Повзводно вышли из ложбины. Граница.

      — Первый взвод в цепь!

      Пластуны мгновенно разбежались, плюхнули на землю... Щелкнули затворы.

      — Второй взвод, — налево — в цепь! Разбежались и залегли и эти. Я, Мишка и два посыльных стоим. Никакого неприятеля не видно. Прямо перед нами, далеко внизу — круглая долина. На ближней к нам стороне село, а на южной, у подошвы горы, белеет Баязет. Уже самое это имя наполнило меня таким счастьем и такой гордостью, что готов был заплакать.

      Боже мой, да ведь это тот самый Баязет, где «сидел» мой дед по отцу и два дяди!.. И нам довелось... отцовскими тропами...

      — В-в-володька, кутнем в Баязете!

      — Ахо!..

      «З-зз...», — просвистело что-то над головой.

      «З-зз... з-зз...», — еще, еще... Мы инстинктивно наклонили головы.

      — А, османы нас поздравляют с прибытием, — хрипит вдруг выросший откуда-то генерал Гулыга.

      — Так точно, ваше пр-во, поздравим сейчас и мы их.

      — Знамя при втором взводе! Первый взвод! Перебежка отделениями! Первое!

      Взметнулось первое отделение, пробежали шагов 50—60, залегли. Перебежал и второй взвод. Знамя осталось с прикрытием... Цели еще не видно. Зачем же зря стрелять?

      — Батарея! — Крикнули сзади.

      — Цепь вправо и влево — расступись!..

      Вылетела из ложбины наша кубанская батарея. Вихрем пронеслась мимо нас. С быстротой молнии развернулась. Кони отцепились и опять исчезли.

      — Первое!.. Огонь!..

      Припали к биноклям. За гулким выстрелом послышался слабый разрыв. Над селом поплыло легкое облачко...

      — Второе! Третье! Четвертое!

      Еще три облачка поплыло над селением.

      — Гранату! Первое!..

      Сердитый «гук» орудия и — огромный, черный столб дыма в селе.

      — Второе! Третье! Четвертое!..

      Черные взрывы с огненными языками рушили селение. Из южной окраины села вырвалась кавалерия и понеслась по долине. Заметались люди, бегут стада овец и рогатого скота...

      Опять прилетели кони и батарея, сделав свое дело, так же быстро скрылась, как и появилась.

      — В-володька, посмотри который час... Война началась!

      Я посмотрел — было 10 40 утра. 19 октября 1914 г.

      — Да, война началась...

      Шагах в 600—700 от нас видим черные точки голов. Оттуда вырываются огоньки. А пули уже зудят, как пчелы.

      — Постоянный! Свободно!..

      Первым выстрелил взводный Пахомов. И крикнул.

      — Что, попал?

      — Точно так.

      Пробежали еще немного, залегли...

      Стволы уже горячие. Пластуны как на учении, прочно примащиваются за камнями, прицеливаются... По всему фронту идет оживленная трескотня.

      — Вашбродь, — слышу из цепи, — щось мэнэ по руци задило.

      Подошел к пластуну. Вижу, по правому локтю течет кровь.

      Первый раненый!

      — Передай патроны и иди на перевязочный!

      Пластун, не поднимаясь, в недоумении смотрит на меня.

      — Хиба ж я ранытый?!

      — Да, да... иди.

      Опять откуда-то вынырнул неугомонный Гулыга. Перекрестил казака. Расцеловал.

      — Н-а-граждаю тебя Георгиевским крестом!

      — Первый «кавалер». Вишь, как все это просто!..

      Связь передала, что приказано перебежками спуститься до неприятельских позиций.

      — Встать! Вперед!..

      На бегу соскочил с высокого камня и упал — на труп турка.

      Это — война!

      Турки, не дождавшись нас, убежали вниз. Начало быстро темнеть. Поднялась метель. Связь с соседними сотнями прервалась. У меня уже все 4 взвода. Кругом, в хаотическом беспорядке разбросанные голые скалы, редкий кустарник... Снег валит крупными хлопьями, слепит глаза. Ветер пронизывает насквозь. Сотня сбилась в кучу.

      — Вашбродь, что будем делать? — Спрашивает фельдфебель.

      — А чорт его знает!.. Идти вперед... Ниже теплей будет.

      Спустились еще ниже. Ветер рвет, как бешенный. Отыскали «затышок». Стоим. Где мы, где наши, где турки?.. Слышим с камней в ложбину спускается кто-то. Молчим. Подошли 5—6 человек.

      — Кто у вас командир?

      — Хорунжий К. — Ответили пластуны. Ко мне подошел принц Аманула Мирза, командир 9 батальона.

      — Хорунжий, иде мой знамя?

      — Не могу знать, ваша светлость!

      — И чорт знает, какой погод! Заблудился. И не знайт игде мой знамя!..

      — Оставайтесь с нами, ваша светлость, утром разберемся.

      Казаки раскатали бурки, две-три разостлали на земле, а сами, накрывшись, стали кругом. Получился шатер, где мы с принцем и просидели до 3 часов. Потом решили спуститься еще ниже. Когда начало светать увидели в версте от нас и ниже свернувшиеся остальные сотни, которые, выставив заставы, спали. Мы последовали их примеру. Но только что пригрелись под бурками, как на нас с гор полилась вода. Там снег сменился проливным дождем, и целые реки полились в долину. Пришлось встать и стоя ожидать приказаний свыше.

      Около 10 часов утра вся бригада спустилась к селению, разрушенному вчера нашей батареей. В селе — ни живой души. Уже было двинулись к Баязету, как на вершине хребта, замыкавшего долину с запада, показались люди.

      — Турки! — крикнул кто-то.

      Смотрим в бинокли. Черные точки все в большем числе покрывают хребет. Ген. Гулыга приказал 9 батальону рассыпаться в цепь и двинуться навстречу туркам. Батальон правильными перебежками быстро двинулся в гору. Черных точек на вершине было уже около трех сотен. Мы с захватывающим интересом наблюдаем картину «встречного боя». Наши черные ряды подбираются к вершине, черные точки турок спускаются вниз, а из-за хребта выползают все новые толпы. Наши цепи открыли беглый огонь. Черные толпы «турок» кинулись назад.

      — Бегут!.. Бегут! — закричали казаки.

      — Сдаются!..

      Действительно: черные точки побежали. От наших цепей отделилось несколько человек и пошли — к «туркам». Еще минут 10 напряженного ожидания — видим: толпы двинулись к нашим, а и наши повернули назад. Еще через 10 — 15 минут было ясно видно, что это не турки, а армяне... Первые беженцы. Вскоре они уже подошли к нам.

      — Христун!.. Христун, — бия себя в косматые груди, говорят армяне, проходя мимо нас... Оставили свое село и идут за Чингильский перевал. Посмотрел я на этот «перевал» и у меня «озябло» сердце: Арарат, точно недовольный на самого себя, что пропустил нас в Турцию, оскорбленный, что на его белых ризах пролилась кровь — фыркал вихрями метели, тряс головой, засыпая снегом, все тропинки, ущелья и проходы... А эти несчастные, дай Бог, чтобы до ночи добрались до перевала... Пронесли несколько человек раненых.

      Старшину допросили. В селении, из которого они вышли, вчера еще стоял полк сувари, но утром полк выступил в западном направлении. Воспользовавшись их уходом, все село снялось и направилось навстречу нам, т. к. боялись, что придут курды и всех перережут. По словам этих армян в Баязете войск мало. Они утверждали, что турки не ожидали нашего наступления и что более значительные их силы мы найдем, быть может, около Диадина и в Кара-Килисе.

      Вечером пришли в оставленное армянами селение и расположились «по квартирам». Оказалось, что не все жители ушли, некоторые остались, но, увидав нашу бригаду и не зная, кто это, — курды или казаки, — скрылись в горы и уже ночью, уверившись, что это пришли «освободители», вернулись... С южной стороны селения тянется высокий горный хребет, за которым (по словам армян) собираются курды. С запада, верстах в 5-6, горный кряж, куда вчера ушел полк турецкой регулярной кавалерии. С севера высятся громады пограничного хребта...

      Солнце припекает изрядно и придает нашему бивуаку праздничный вид. Около трех часов дня прибыл хорунжий Елисеев со взводом казаков 1-го кавказского полка. Кавказский полк врасплох захватил Баязет, вторгнувшись со стороны персидской границы. Пришла 2-я туркестанская горная батарея. Приподнятое настроение перешло в настоящий праздник. На кострах пеклись бараны, в походных кухнях дымился борщ. А долиною неслась могучая казачья песня...

      Что бы делал казак на войне и в походе без песни? Предположить, что казак не поет в походе или на войне или дома... Нет, это нельзя предположить. Нет казака — нет песни. Нет песни — нет и казака. Вот она широкая, могучая, бесконечная, как бесконечна слава казачья!..

      Раздолье мое широкое!.. А какие голоса!.. Тут и Шаляпины и Собиновы!

      Гремит песня. Вдруг вскрикнули, гикнули: «Наурская!»

      Кто может так плясать, как пляшут казаки?..

      Простояли три дня, потом двинулись на запад. Противника не видно и не слышно. Прошли ущельем, поднимаемся на перевал. За ним Диадин, небольшой армянско-курдинский городок на Евфрате. Поднимаясь на перевал, видели довольно много «неприятеля»: на дороге и в стороне от дороги лежали трупы курдов и турок, изрубленных нашей кавалерией. Прошли Диадин.

      Следующий пункт Кара-Килиса. Погода начала портиться: сначала пошел дождь, потом с ним смешались хлопья снега, потом повалил чистый снег. Бесчисленные притоки Евфрата вздулись, разлились. Богатейший чернозем Алашкертской долины, смешанный с глиною, цепко хватал за ноги. У меня образовалось растяжение Ахиллесова сухожилия.

      В Кара-Килису пришли в сумерки. На улицах толпы армян, курдов и турок. Около одного дома стоит большая толпа курдинских беков, «генералов» в пестрых одеждах с эполетами. Прошел слух, что это князья курдинских племен, перешедших на нашу сторону. Говорили даже, что генерал Абациев привлек на свою сторону всех курдов. Много было всяких слухов. Здесь впервые было произнесено имя турецкого наследника, якобы отправившегося в Петербург для заключения мира.

      Нас не оставили в городе. Снег падал густыми большими хлопьями. Под ногами чавкала раскисшая земля... Поздно вечером совсем неожиданно очутились на селении. Именно на селении, а не в селе, так как стояли на крышах. Развели костры, обогрелись, обсушились. С рассветом двинулись дальше на запад. Генерал Абациев с курдинскими беками остался в Кара-Килисе.

      Начальника Эриванского отряда ген. Абациева мы впервые увидели на вчерашнем переходе. Подымались к Диадину. Крутой голый подъем. Пластуны разбрелись. Большой привал был на самом перевале. Группами и в одиночку уселись за камнями. Достали консервы, хлеб. Едим. Вдруг слышим: «Встать! Начальник отряда едет!..»

      Встали. В руках у каждого или банка с консервами, или кружка с чаем. Ожидаем начальника. Внизу из-за поворота показалась группа всадников. Впереди ген. Абациев. По-видимому, вид пластунов не произвел на него особенно бодрого впечатления. Не сказав ни слова, проехал через бивуак. Он молчит, и мы молчим. Наконец нехотя промямлил:

      — Что это за толпы?.. Зда-рово пластуны!

      В ответ — с дороги, с камней что-то промычало, прочавкало и опять каждый вклюнулся в свои кружки и жестянки.

      — Що це за птыця? Якый джигит!..

      Ночь застала нас на болотистой равнине на Евфрате. Свернулись. Разбили палатки. Сверху сыплет снег, снизу выступает вода...

      — Сторожевое охранение от первой сотни!

      Пришлось вылезать из палатки... Всю ночь простояли на вершине правого берега. Всю ночь падал снег, а к утру были похожи на «сосульки», так как хватил порядочный мороз.

      II. Алашкерт

      Солнце спускалось за зубчатые цепи Клыч-Гядука, когда мы подходили к Алашкерту. Издали он был очень заманчив; а фантазия дополняла его всеми чарами из восточных рассказов. Но все наши радужные мечты рассеялись как дым, когда мы вошли в самый город. Турецкие города вообще красивы и заманчивы только издали, но как только войдешь в первую улицу — очутишься среди безобразно разбросанных плоскокрыших мазанок, среди ужасающей грязи и вони.

      Алашкерт же был из рук вон вонюч и грязен: на улицах, на крышах домов валялось множество дохлых собак, кошек; лежали вздувшиеся туши буйволов, баранов, трупы павших коней. Не знаю, военная ли это обстановка, или здесь так было и в мирное время. Судя по тому, что армянам это зловоние нисколько не мешало, можно предполагать, что так тут было и в мирное время.

      Жителей осталось мало, — немного курдов и армяне. Во всем Алашкерте едва-едва нашлось место для всей бригады. Наш батальон занял южную часть города. Штаб и офицеры 1-ой сотни поместились в школе. Учителем в этой школе был молодой армянин, окончивший в России Духовную семинарию. За день до нашего прихода этот священник умер от страшных пыток, так как турки в нем видели русского «шпиона». На другой уже день по нашем приходе армяне с диким воем приволокли к нам совершенно голого курда. Все кричали, что это тот самый курд, который замучил учителя. Курда дали армянам, чтобы они с ним сами расправились, а вечером со сторожевого охранения привели опять — того же курда. Оказалось, — он откупился от них за серебряный рубль.

      Город (будем называть эту вонючую кучку еще более вонючих «домов» — городом) ожил: трещат костры, бубнит и пищит на все лады бригадный оркестр. Песни разносятся по всей долине. Но, «главного» мы здесь не нашли — ни коньяков, ни ликеров. Прапорщик Ушаков где-то разыскал флакон одеколона, выпил и, утираясь рукавом, философски заключил:

      — Вовсе уж одеколон не такая гадость, как принято думать... Немного воняет, но пить можно...

      5-го ноября солнце выскочило из-за Диадина как-то особенно рано. По кривым улицам города побежали веселые ручьи. Снег быстро таял. С долины поднимается туман. Через туман там и сям пробиваются струйки дыма: то оставшиеся в своих жалких лачугах жители готовят незатейливый завтрак.

      Всюду мир. Такие похоже, что мы на войне! Да и впрямь — война ли это? Две недели прошло, как мы сбили турок с Чингальского перевала, прошли всю Алашкертскую долину, а неприятеля нет, как нет. Страшные курдинские беки выглядывают кроткими овечками... В Кара-Килисе нам армяне говорили, что турки войны не хотят...

      Приехал бригадный врач. Он сообщил новость, о которой мы положим и раньше слыхали, но не из такого авторитетного источника. Врач сообщил, как истину, что турецкий престолонаследник поехал в Петербург «просить мир», и что турецким войскам приказано уклоняться от боя с нами.

      — Ура, ура! — Загремело по долине.

      — Домой! Шабаш война! В Игдыр на мягкое вино!

      Подходит сияющий фельдфебель.

      — Ну, что — шабаш война? Османы испугались?

      — Не знаю... Слишком как-то скоро...

      Около полудня вдруг услыхали гул артиллерийской канонады. Мы знали, что где-то, по ту сторону долины, в горах Клыч-Гядукской цепи орудует генерал Певнев с кавалерией. «Японцы» (то есть бывшие на японской войне) так объясняли нам эту «невязку».

      Певнев тоже знает, что войны с турками больше нет, но ему не хочется вернуться без орденов и дешевых лавров. Так было в Манчжурии: многие генералы, всю войну просидевшие в тылах, когда узнали, что заключено перемирие — стали вдруг страшно ратоборными и храбрыми и бряцали оружьем... Вот так и Певнев...

      Перед вечером пальба усилилась. Слышна стала и трескотня пулеметов. Это хотя и вносило некоторую тревогу и сомненья в наше прекраснодушие, но в «мир» с турками верили.

      — Как же, когда сам бригадный врач говорит!

      8-го ноября утром видим — скачут по долине к Алашкерту несколько верховых. Ближе и ближе. Уже можно разобрать, что это казаки. Еще за несколько минут к штабу подъехали казаки 1-го Волжского полка с офицером:

      — Певнев не гоняется за дешевыми лаврами, а, наоборот, за ним гоняются турки и «замирившиеся» курдинские беки... и даже 2 орудия отняли, и терцы просят помощи...

      Вот тебе и мир!

      Немедленно снялись со своих насиженных мест и спустились в долину.

      Падает густой снег. Грязь непролазная. К вечеру загудел ветер... Подошли к притоку Евфрата — Шариан-су. Перебираемся вброд через бесчисленные его рукава. В одном из рукавов, между склонившимися к самой воде ветками вербы, видим — полы черкески. Казаки, войдя в воду по пояс, вытащили из-под корня труп казака. По черкеске видим — терец... Язык вырезан, все тело исколото кинжалом. Молча стоим, а сердце кипит негодованьем и жаждой мести...

      — А нам запрещают и пальцем тронуть курда, — послышалось негодующее.

      — Мирной, говорят... Абациев, мол, с ними договорился... Вот что «мирные» делают с нашим братом!..

      Подъехал генерал Гулыга. Посмотрел.

      — Мы их оставляем в покое, а они...

      — Всех расстреливать! И сами отомстим за брата!

      Генерал молчит. Осмотревшись кругом и видя насупленные, негодующие лица коротко бросил:

      — Кровь за кровь!

      Перешли реку. Начался подъем на Клыч-Гядукский перевал. Идем по прекрасному шоссе, проведенному, как говорили, французами. Иногда встречали одиночных терцев... Ночью поднялись к самому перевалу. Здесь, в ложбинах, укрывшись от ветра, сгрудилась 66-я пех. дивизия. Нам было приказано немедленно занять хребты вправо и влево от шоссе. Снег сыпет густыми огромными хлопьями. От снега и тумана не видно ни на два шага вперед...

      Вылез и я со своей сотней на шпиль влево от дороги. Сам с несколькими пластунами остался на шпиле, а сотню разместил полукольцом, ниже.

      Расселись пластуны. Покрылись бурками, а за 2—3 минуты они уже ничем не отличались от торчащих там и сям камней, покрытых снегом.

      Ждем басурманина.

      Перед зарей ясно слышим гортанные крики.

      — Идут... Пусть идут!

      В тумане все кажется ближе. С большим трудом обошел цепь. Взобрался опять на шпиль. Туман неожиданно исчез, а шагах в ста от нас, ниже, увидали кучку турок, как они, опираясь на винтовки, подбираются к цепи. Турки, очевидно, никак не предполагали, что мы так близко. Смешались. Стали... А уж затрещали отдельные выстрелы. Я мигом скатился со шпиля.

      — Пли!

      Резервный взвод дал залп... другой, третий...

      Добрая половина попадала, остальные бросились вниз...

      — По отступающим, часто!

      Опять нахлынул туман. Молодые казаки с неестественно расширенными зрачками глаз, впившись в густой туман, стреляли, пока их взводные не стянули с «удобных позиций...»

      Остаток дня просидели скрытые туманом и от неприятеля и от своих.

      Вечером нас сменили. Мы спустились на шоссе. Подъесаул Рубинов смастерил некоторое подобие шатра; напились чая с дымом, поели плесневого лавашу.

      Сегодня день ангела нашего адъютанта — Архистратиг Михаил. Решили было «отпраздновать», но командир позвал его и меня к себе. Скучно ему было самому. А сидел он на дороге, укрывшись буркой. Примостились и мы около него. Ветер рвет немилосердно: только отпустишь полы — летит вся бурка...

      Крупа (солдаты) развели в ложбине костры. Гомонят. С рассветом они идут в наступление.

      Едва забрезжил свет, забренчали котелки, заляскали, ударяясь один о другой, штыки... Бородатые мужички, в мокрых и грязных шинелях, в прокисших фуражках, а многие с бабьими платками на голове — полезли из котловины на перевал. Добираясь до наивысшей точки, откуда открывался вид на долину до Дутаха, крестились, весело приговаривая что-то невидимому «турке».

      По ту сторону перевала шоссе не было, но вилась узкая дорожка. Вслед за дивизией спустились и мы. Когда мы только втягивались в селение, лежавшее у самой подошвы Клыч-Гядука, солдаты уже заняли холмы к югу и юго-западу от селения. Шла довольно оживленная перестрелка. Мужички спускались с холмов в долину, турки подбирались к холмам.

      — Встречный бой!

      Мы заняли позиции, составляя резерв дивизии. Батарея, кое-как окопавшись, из-за холмиков осыпала наступающих турок шрапнелью. Солнце припекает. Выпавший ночью снег тает, открывая молодую зеленую травку.

      Первая сотня расположилась позади батареи, как прикрытие. Я и Мишка стоим на невысоком кургане. Смотрим, как все ближе и ближе сходятся наши «Крестики» и турки. За курганом развернулся перевязочный пункт. Там уже около трех десятков раненых... Вот бежит от цепи с винтовкой в одной руке, а другой смешно размахивая, солдат — маленький мужиченко. Он что-то отчаянно кричит и показывает в сторону турок.

      — Что это сукно раскричалось?

      Выходим навстречу. Видим, у мужика по всей левой руке течет кровь. Хотели было спросить, что с ним, но мужичишка сам начал:

      — Вишь, гряби яво мать, Махнут проклятый! Прямо в ладонь угодил. Гряби яво мать! Где тут лазарет? Перевязать надыть! Я яму покажу, как людей калечить!

      Перевязали солдату рану, хотели было записать его имя и какой части, но он схватил опять винтовку и, подпрыгивая, побежал к цепи, грозя туркам «показать Кузькину мать...»

      Смотрю я в бинокль на наши и турецкие цепи, обвожу турецкий тыл и, вдруг, вижу: из-за горы, что к юго-востоку от нас, со стороны Евфрата вытягивается конница, как бы в обхват правому флангу турок. Смотрит в бинокль и Мишка.

      — Это Певнев с терцами... Конницы уже 2—3 сотни.

      — Нет, Мишка, это не наши.

      Сообщили командиру. Посмотрел:

      — Подождем немного...

      Заметил конницу и командир батареи. Прищурил свои и так маленькие калмыцкие глаза...

      — Подождем немного...

      Из-за горы показываются все новые и новые ряды конницы. Передние спешиваются, рассыпаются в цепь. Коноводы отводят коней в лощину, закрытую от нас. Э, это не Певнев!.. Это турки хотят ударить на наш левый фланг и тыл...

      Спешившиеся развернулись тремя цепями и двигаются на нас, то есть на резерв, батарею и перевязочный пункт.

      И штаб наш заметил обходное движение нежданной турецкой кавалерии.

      Девятый батальон вышел навстречу. Турки его не видят, быстро приближаются к нам. Командир батареи приказал повернуть орудия налево. Назначил прицел:

      — Первое! Второе!

      Чхнули две горняшки. Зашипело в воздухе, а два белых облака взметнулись над турецкими цепями. Плюхнулись османы. Опять вскочили. Бегут на нас. Еще чхнули горняшки. Еще два облака поплыли над цепями, но турки уж не ложатся, прут на нас, а 9-ый батальон уже выплескивается из балки на гребень, уже наежининились штыками передние цепи...

      — Урра! — Доносит ветер.

      Дрогнули османы. Видимо, никак не ожидали встречу. А пластуны уже бегут на них и «ура» уже слышим ясно... И главные силы турок залегли. Трескотня идет веселая.

      — Эх... хорошо! — Кричит Мишка.

      Пехота скрылась за холмами. На правом фланге, по Клыч-Гядукскому хребту что-то упорнее. Там наш толстяк Гарибов с 3-ей сотней сбивает османов. Наши наступают полукольцом. В центре 66-я дивизия, по флангам пластуны.

      Полусотня 9-го батальона гонит пленных курдов.

      — Куда с ними?

      — Расстрелять!

      Подвели их к каменной ограде.

      — Пли!

      И груда тел в маленькой горной деревушке красноречиво говорит, что война не шутка.

      — Это вам за терца... вашу мать! — Приговаривают пластуны...

      Около трех часов дня получаем приказание сняться с позиций.

      66-я дивизия осталась. Опять карабкаемся на Клыч-Гядук. Поздней ночью спустились в Алашкертскую долину. Ночевали по селениям, а утром двинулись на запад.

      Куда? Зачем? Почему в разгаре боя оставили 66-ю дивизию? Ничего не знаем. Втянулись в ущелье. Сзади рысью догоняет нас генерал Гулыга со штабом. Проезжая мимо полковника Витинского, кричит:

      — От внутреннего врага убегаем!

      III. Первый бой с 39-й пехотной дивизией

      Ущелье вьется вверх. Суживается. Две-три версты карабкаемся по льду... Передние стали:

      — В чем дело?

      — Дороги нет. Ступеньки нужно вырубать.

      Туман такой, что ни собственного носа не видать, но зато слышно превосходно. И каждый звук повторяется тысячекратным эхом. Временами, как привидения, выступают из тумана высокие льдистые утесы. Слышно где-то глубоко под утесами шумит поток. Пластуны, как кошки, карабкаются на утесы. Взобрались: льды, снег, клубы тумана... Тишина. Такая чуткая, извечная, что чудится, будто слышишь шуршанье тумана, цепляющегося за снег и льды.

      — Хорошо бы нас могли тут встретить турки, — говорит урядник Сидоренко уряднику Пархоменко,

      — Чорта с два: как бы они сюда забрались?!

      Будто кто мгновенно сбил папаху с головы Мадур-Дага, и ослепительно заблестела его лысина... Стоим на вершине снежного хребта, а кругом, насколько хватает око, высятся снежные громады, вьются, клубятся облака:

      Как по тем горам скали-сты-ы-ым

      Едут братья казаки.

      Грянула песня.

      Бурки черные мелькали,

      — подхватывает весь батальон. А эхо разносит ее по всему скованному льдом и тишиною первородному хаосу, на крыльях тумана проносит ее по ущельям, грозным memento разбрасывает по селениям, загоняя аскерам души в их грязные пятки...

      — Ще б трохы угору, — як раз бы до Бога у гости на чай прыйшлы, — говорит урядник Пархоменко.

      — Йок, — не соглашается Истомин, — нашего брата ни к Богу, ни к чорту не пускают. Вот у кавкаев в монастыре картину страшного суда видал. Всякого народу и в раю и в пеклу. А казаков ни там, ни там...

      — Потому — ни к какому корпусу не приписаны. Отдельным отрядом орудуем, — поясняет Ханин.

      — Встать! Вперед!

      Доносит эхо из тумана, который опять также быстро и незаметно скрыл от нас и наши носы, как быстро и незаметно перед тем обнажил снежные вершины на десятки и сотни верст.

      — Э, легко пластуну спускаться вниз: завернись в бурку и — падай с утеса на утес, катись катком по откосам, пока не докатишься до теплой сакли...

      Переночевав в Даяре, который похож на дно глубоченного колодезя, в снегу выкопанного, опять втягиваемся в ущелье. Из ущелья выбрались на долину, замыкавшуюся с запада высокими совершенно отвесными горами. Идем прямо к тем отвесным горам-стенам. В белой стене чернеет трещина. Это и есть знаменитый Карадагский проход, связывающий Алашкертскую долину с Пассинской. Вот мы уже почти под стеною у самой трещины, вдруг — та-та... та... та...

      Над головой засвистели пули. Передние пластуны, мгновенно рассыпавшись в цепи, согнувшись, побежали к стене; задние, укрывшись за камнями, открыли огонь по хребту, но — кто это?

      — Да ведь нам сообщили, что проход свободен!

      — Дербентский полк его занимает.

      — Но кто ж тогда стреляет?

      — Да они же и стреляют!

      — О, мать вашу так!

      Мишка, который имел поистине бычье горло, взобравшись на холм, кричит тем, что стреляют по нас с хребта:

      — Е... вашу... картузники! Не стреляйте! Ка-за-ки!

      Но «картузники» перестали стрелять только тогда, когда увидали наши подошедшие лазаретные двуколки. Вниз сошли два прапорщика. Смотрят все еще недоверчиво.

      — Чорт вас разберет — кто вы... Мы думали, что курды. И они так же замотаны, как и вы...

      Когда подтянулись все части, вошли в трещину. Трещина в некоторых местах суживалась так, что идти приходилось по самой речке Иделе. Особенно тяжело пришлось нашим верблюдам, буквально раздиравшимся на скользких камнях.

      Вблизи селения Дели Босба вышли из этой горной утробы на свет божий. Перед нами развернулась широкая Пассинская долина. Здесь где-то занимал позиции генерал Пржевальский с первой пластунской бригадой, на соединение с которой мы и убежали от 66-й дивизии и генерала Абациева.

      IV. В Пассинской долине

      Пришли в Мешки и Пинадуз. Сменили быстрых и юрких как черти «действительных» первой бригады. Выкопали в снегу окопы «с колена». Засели. Ждем турок. Ждать их пришлось не долго. В одну прекрасную лунную ночь вылезли они из своих окопов и с грозным «Алла» черными густыми рядами двинулись на нас... Все ближе и ближе «Алла». Все острей и острей впиваются пластуны глазами в черные ряды катящихся лавиной турок. Но, ни одного выстрела. Даже ни одного слова не слышно на протяжении всего нашего боевого участка. Гробовая тишина. А уже ясно видны аскеры, как, со штыками наперевес, ряд за рядом бегут на нас... «Алла» уже точно рев взбесившихся зверей индийских джунглей, или грохот разоренного осенней непогодою моря.

      Еще момент и — неудержимые волны его зальют наши окопы, зальют нашей кровью девственно чистые снега Пассинской долины... Нервы напряжены до сверхъестественной восприимчивости и малейших оттенков надвигающейся бури. Но, ни одного выстрела. Тишина. Смертная тишина. Как на море за несколько секунд до всеразрушающего, страшного водного вихря смерчи. Турки приблизились еще шагов на сто. А навстречу им все тоже убийственное молчание. И — грозное «алла» — разбилось. Как разбиваются волны моря о прибрежные скалы, не достигнув самого берега. По инерции уже выплеснулись отдельные языки из первых рядов.

      — Алла! Алла! — Но уже не прежнее страшное, от которого кровь стынет в жилах, а бич, подхлестывающий аскеров на ужас нашего молчания. И вдруг — передние и задние с нечеловеческим криком: «алла, алла» хлынули — назад...

      Пластуны почувствовали, что их нервы победили.

      — По отступающим! Частый!

      Лихорадочно быстро, но методически точно прицеливались, щелкали затворами, выбрасывали гильзы.

      А утром пили чай и подсчитывали расход патронов.

      V. На Сарыкамыш!

      Наступательное отступление или отступательное наступление.

      ... Та-тата!.. та-тата!..

      — Кто зовет?

      — У телефона генерал Мышлаевский.

      — Слушаюсь. Начальник связи пластунских бригад хорунжий Старнинский.

      — Генералу Пржевальскому: немедленно сняться с позиций и усиленным маршем идти на Сарыкамыш... 20 часов похода, 4 — отдыха.

      — Ваше превосходительство, генерал Пржевальский и генерал Гулыга успешно развивают наступление. В настоящий момент не знаем, где они находятся, так как все время с боем продвигаются вперед. Турки отступают по всему фронту.

      — Разыскать и передать мое приказание!

      — Слушаюсь.

      Начальник связи послал несколько ординарцев разыскивать пластунских генералов. Бог весть, где и как нашли они одного и другого. Передали приказание и — началось знаменитое отступательное наступление на турок, обложивших Сарыкамыш.

      Удиравшие до сих пор турки, увидав новую «обстановку», энергично нажали на пластунов. Пластуны, отбиваясь 4 часа, двадцать бегом спешили на выручку Сарыкамыша... А снег по горло. Мороз до 30 градусов... А на каждом шагу — Чертовы мосты...

      В такой передряге военноначальствующим некогда «разрабатывать операции», а подчиненным исполнять их «директивы» и приказы.

      Пластунов спас и привел к прогремевшим на весь мир победам чудотворный инстинкт, унаследованный от дедов, которые при всякой обстановке были и прудкыми и чуткыми, второпными и проворными.

      От сапог и чувяк — ни воспоминаний. Черкеска — в лохмотьях. Ноги с отмороженными пальцами... А идут, будто пружинные на парадном смотру... Бо от дидов навчилысь: «Зымою на холоди, а литом на комарях та з голодом...»

      И пришли. И увидали отборную армию Энвер-паши. И — уничтожили отборную армию. А сам Гази (Прим: непобедимый) едва спасся на быстром своем дромодере...

      Турки — и те, что с Кепри-Кея гнались за «отступающими» пластунами, и те, что на Сарыкамыш облизывались — в спину пластуна никогда не видали. Потому то и мог генерал Гулыга в Батуме, на банкете «хвастнуть» перед врачами:

      — Раненого пластуна не перевертывать без толку — отыскивая входную и выходную раны: входных в спину не может быть!

      На высотах было

      Саганлукских...

      История повторяется. По следам крови дидов идут унуки. По унукам можно судить о давно умерших дидах. Историей утвержденное лицо дидов выявляют внуки. Расовые признаки нелегко затереть. История поставила внуков в условия времен их дидов, а внуки оказались — дидамы...

      Караурган, Меджин-Герт, Зивин, Хасан-Кала... страшные этапы смерти для турок и тяжелый экзамен унукам, который они и выдержали с честью. Зима все жестче. От козачой зброи — животрепещущие лохмотья. Кухни с борщем — в чертях на куличках. А бои — и днем и ночью. Правда на этот раз уж «отдыхательно-наступательные».

      Пластун этого периода уж не унук из Душета, Лагодсков или Елисаветполя, а справжний пластун, що як и дид «зачавка, як лысыця, зачмыше, як кабан... завые вовком»... Приспособились и к горам, и к лесам, и к снегам и — к ночевкам в саклях вперемежку с пленными аскерами. Или, вернее, не приспособились, а вспомнили, выявили старое дедовское и прадедовское: «Душа дедов всегда всплывает на поверхность, когда для народа наступают критические часы и с этим должны считаться те, кто пробует отнять у народа его природное право на свободу и развитие». (Прим: Ле Бон: Психология новых времен).

      Первое его положение пластуны доказали, как и все казачество. Доказали и справедливость вывода (заключения). И только те, кто не желает видеть, не видят в казачестве вольное казачество, имеющее природное право на независимость, свободу и свободное развитие.

      * * *

      Наступление приказано остановить. Непроходимыми тропами разбрелись отдельными батальонами и закупорили все проходы и подходы к границе Российской Империи.

      Сидим в «волчьих ямах», а на высоты заставы выставляем. Границу оберегаем от всяких сюрпризов, вроде рейда Энвер-Паши, когда мы на Эрзерум направление держали, а он на Тифлис...

      К царю в Меджин-Герт на смотр «кавалеров» новых снаряжаем. Ломают головы сотенные с взводными:

      — Хоменка бы к первому представить...

      — Так вин же зовсим босый!..

      — Ну, Пахомова...

      — А он в курдинской бабьей кофте!..

      — Тогда Хитя...

      — А в нього штанив чорт ма...

      * * *

      Турки пострадали жестоко. Их отступление от Сарыкамыша оказалось повторением отступления Великой Армады Наполеона из Москвы. А к снегам и метелям «Саганлукским» были так же «приспособлены», как и сардинцы к снежным полям России.

      В один поздний зимний вечер, когда ветер бросал в нас тучами снега, моментально сглаживая следы «пропластовавших» пластунов, мы спустились в глубоченную воронкообразную котловину селения Хадык на отдых. Селение небольшое, всего 3—4 десятка придавленных снегом сакель. Входим в одно довольно просторное «помещение» — ужасающий трупный запах заставил нас, зажав носы, выскочить наружу. Входим в другое — то же самое. Обошли десяток хат — всюду нас встречает убийственная вонь разлагающихся трупов.

      А ночевать-то где-нибудь надо?.. Да еще во время отдыха!.. Идем опять в первый дом. Электрическим фонарем осветили внутренность помещения: здесь в самых невероятных позах лежало до 30 аскер. Но не все были мертвые, — на свет фонаря послышались стоны, невнятное бормотанье... Посредине помещения — а на нём, на груде угасшего пепла, остатки туши буйвола с вывалившимися внутренностями. А около этой зловонной туши — аскер, вцепившийся зубами в мясо, да так и застывший. Около него лежит другой аскер с ногами на пепле, с запрокинутой головой, оскаленными зубами...

      Пораженные страшной картиной, стоим...

      — Кто здесь? — Слышим вдруг из груды тел. А от этого вопроса на чистом русском языке у вошедших мороз пробежал по коже... Направили фонарь в сторону, откуда услыхали вопрос.

      — Уже и сюда казаки забрались? — Теперь видим, что это говорит чернобородый турок. Руки его замотаны каким-то невероятным тряпьем...

      — Что с вами?

      — А посмотрите...

      Турок протянул руки, пальцы которых представляли клочки черного зловонного мяса.

      — Таких, как я, тысячи разбросал Энвер по горам...

      Турок (новороссийский пекарь) не преувеличивал: на таких замерзших и полузамерзших наталкивались мы на каждом шагу.

      О, высоты Саганлукские, кто вас усеял мертвыми аскерами?..

      Мороз и пластуны. Пластуны и мороз.

      * * *

      Недолго простояли мы в снегах Зивина. Нас оттянули на отдых и пополнение в снега Карса. Вольготно расположились в молоканских селах и живем припеваючи. Ожидаем, когда растает снег, чтобы по зеленой травке опять на Эрзерум пластовать. А пластуны все:

      — Никак нет. На теплое море нам дорога.

      И вышло по ихнему: очутились в Батуме. Теплое море, теплые квартиры... Нужно же и тыловой жизни отведать!..

      Но, непосидяча козача доля: Проехали родную Кубань, поели пышек и бурсачков, помяли бока казачкам, до Ростова и очутились в Севастополе.

      Сидим в палатках. Ожидаем, когда англичане Дарданеллы пробьют, чтобы в Царегороде караульную службу у Ильдиз-Киоска нести. Гарнизонный устав в памяти возобновляем. А пластуны опять:

      — Никак нет. На Галицию нам путь.

      Сам царь приехал. Посмотрел пластунов. В кругу их сняться пожелал.

      Видно было — расстроен царь...

      — Желаю вам благополучно море переплыть... А на суше я за вас спокоен...

      Уехал царь. А на другой день и пластуны плясали по станциям неньки Украины, направляясь в Галицию.

      Сплошной праздник. Разгул. На каждой станции толпы дивчат в белоснежных сорочках, молодух в кокетливых расшитых хустках. Толпы дидов и бабусь со всевозможной снедью и «спотыкачем» домашнего изготовления...

      Гремят песни. Плачут гармошки. Бренчат бубны... Пластуны, опьяненные словно, поцелуями дивчат, песнями, слезами, криками «ура» и — «спотыкачем», — кружатся, вьются, временами будто летят... «выделывая» все новые и новые «фигуры» и «па» — гопака и лезгинок... на крышах вагонов идущего полным ходом поезда...

      * * *

      Садова Вишня. На западе тяжелый гул орудий. На станции пришибленные офицеры и солдаты русской вармии... Обступили пластунов и смотрят на них с каким-то тоскливым любопытством.

      — А что они (пластуны) христиане? — Спрашивает какой-то подпоручик.

      — А почему вы думаете, что они нехристи?

      — Уж больно не похожи на наших, — не то с завистью, не то с плохо скрытым недоброжелательством процедил подпоручик.

      Вытянулась сотня на дорогу. На западе зарево пожара. На западе тяжелый гул канонады...

      — Ой, гук, маты, гук!..

      Как один человек вздохнула сотня и под эту несколько минорную в историческом смысле и по мелодии песню, пластуны зашагали навстречу новой войне, навстречу новому противнику — немцу...

      * * *

      Ну ж был денек!

      Редкий лес. Зыбкий песок. Жужжанье, свист и чмоканье миллионов пуль и катострофические разрывы «чемоданов»... Вздымаются вулканы огня, стали, песка, раздерганных дубов и бука... Фейерверками надают звенящие, фырчащие осколки... Летят от ствола к стволу, сносят кроны, обугливают, сжигают...

      Черный дым смешался с сиво-желтыми реками отравных газов... А в том дыму, через кратеры вулканов, меж лижущими языками пламени, со штыками наперевес бегут навстречу смерти пластуны...

      Немногие дорвались и до окопов. А оцепеневшие от чуда баварские гвардейцы, сдаваясь толпами — одиночным пластунам, как загипнотизированные смотрят на этих людей в «Langharigen Peltz Mitzen...»

      -- Нас сковал ужас... Так страшно было смотреть, как вас уничтожает наш огонь... А как же вы?..

      Нашему красавцу знаменщику осколок гранаты разбил ногу. Уткнулся Петренко где-то под срушенным дубом. Искали, искали — не нашли. Но — через 3—4 месяца он сам нас нашел: подлечился в немецких госпиталях и — деру...

      — Петренко, — ну, как в плену?

      — Скучно... Козакив нэма — сама крупа...

      * * *

      Как и почему нас вырвали из пекла немецкого и бросили в пекло австрийское — про то пусть штабные пишут. Сидим это мы в каком-то полуеврейском, полуруссинском городишке, борщ варим, обедать собираемся.

      Вдруг — тревога. Подъем... Вперед!.. Из городка сразу в лес вошли. На ходу полусырой борщ из котелков едим. А навстречу нам мчатся двуколки, фургоны, зарядные ящики... Ездовые коней хлещут...

      — Сторонись, станичники!.. Отступаем!.. Австрияк преть за нами!

      По лесу, вправо и влево от шоссе, точно тысячи косолапых медведей, ломая валежник, бегут солдаты «Лейб-беговой» дивизии. Многие вынырнут из леса на шоссе, посмотрят на гомонящих, поющих пластунов, широко перекрестятся...

      — Помоги вам Господи!..

      И опять шмыгнут в лес. И опять трещит валежник...

      Вышли на опушку. Здесь, прикрываясь за деревьями, стоят части «Дикой» дивизии. Черкесы, увидев пластунов, смешались с ними, смеются, отыскивают кунаков:

      — Айда, айда пошол... Мы поможем.

      Вышли на большое картофельное поле. На зеленом поле картофеля ясно видны сивые мундиры наступающей австрийской пехоты. Мы быстро идем на них цепями повзводно. Наши пулеметчики уже посыпают австрийцев, те очевидно не ожидали контрнаступления, стали. Загрохотали батареи. Над нами лопаются, рвутся снаряды. Шрапнель, будто град, сыпется на зеленую ботву картофеля. Перед нашими цепями бегают туда-сюда ошалелые зайцы. Пластуны с улюлюканьем и свистом гоняются за ними. И не заметили, как пробежали поле. Опять редкий лес. Стреляли уже в спины и ранцы сивых мундиров. Прем, как на маневрах. Австрийцы откатываются с быстротой встреченной нами «Лейб-беговой» дивизии.

      Наступила ночь. Заморосил мелкий дождь. Связь между частями прервалась. Каждая сотня орудует сама по себе... Раскатали бурки, поднимаемся по пригорку... По кукурузе шелестит дождь, посвистывают пули... Направление держим на огни беспорядочно стреляющих по нас австрийцев. Вспышки огоньков и ракет все ближе и ближе...

      Урра! Бешенно заорали пластуны и бросились на окопы. Передние со свистом и криком уже орудуют штыками... Свист, торжествующие крики, гаканье, стоны, вопли... толпы обезумевших от страха австрийцев. С поднятыми вверх руками... Между ними — черные крылья бурок, черные космы папах и — штык из-под крыльев...

      Наспех отправляем пленных в штаб. А где он — чорт знает!..

      Свернулись в цепь погуще. Залегли. Отдельные партии и одиночки пластунов пластуют по кукурузе. Приводят пленных...

      Утром вошли в окопы, оставленные христолюбивой дивизией.

      * * *

      Ведем ленивую перестрелку. Собственно «ленивы» только мы и наши батареи в особенности. Австрийцы же долбят нас усердно гранатами. Около полудня видим — солдат идет по окопам, ищет что-то.

      — Эй, земляк, что ищешь?

      — Да вещевой мяшок тут остался.

      — Как это!

      — Да правду сказать, — не везет мне: Хороший вакант был в плен сдаться — ротный послал за патронами... а теперь не знаю ни где рота, ни где мешок и вакант пропустил, — разводя руками, закончил солдат. А пластуны смеются и опять просят «земляка» рассказать, как это он упустил «хороший вакант в плен сдаться».

      * * *

      Одной из характернейших черт коллективной психики пластунов, присущей впрочем, и всем казакам, является чувство братства. Не теоретического, абстрактного, а кровного, инстинктивного, заставлявшее их жертвовать собой и без приказа свыше, чтобы помочь братам, облегчить их положение.

      Обе пластунские бригады представляли единый живой организм. Одиннадцать батальонов — одиннадцать родных братьев крепко спаянных не только узами кровного родства, но и сознанием своей обособленности, своей исключительности в море русских солдат. Как раз в то время наш генерал Гулыга «обвинялся» в «казако» и «черкеско-мании», а он, сам казак, прекрасно знал дух и настроение пластунов и — и даже и в мелочах отделял и выделял казаков от окружающей их солдатской массы. То есть делал лишь то, что было в духе казака, что отвечало их настроению. Фаворизировал их «классовую», по русским понятиям, гордость, считался с особенностями их коллективной психологии, смотрел «сквозь пальцы» на некоторые их «выходки», иначе наказуемые с точки зрения «военно-полевых уставов».

      Между отдельными батальонами могли быть (и были) соревнования. Но — никогда зависти. А тем менее — злорадства. У пластунов отдельных батальонов никогда не было:

      «Мы — тамбовские... это нас не касается...»

      Если один батальон попадал в особенно тяжелые условия — казаки других батальонов просто не могли быть безучастными зрителями. Они не могли думать: Это нас не касается, ибо страданья, гибель других переживали острее, больнее, чем свои собственные.

      В Галиции это было. Один из наступавших батальонов «зарвался» и налетел на широкое поле проволочных заграждений с волчьими ямами. Многие казаки с разбега вскочили на проволоку, перелетели несколько рядов, но — или подраненные пулеметным огнем, или просто потому, что не могли в один скок перепрыгнуть заграждение, остались на проволоке... Казакам соседнего батальона, находящимся сзади и справа на пригорке, было прекрасно видно, как те, что залегли перед проволокой, проявляют поистине безумную храбрость, пытаясь спасти или, по крайней мере, облегчить страданья висящих на проволоке и истекающих кровью казаков... Одни, встав во весь рост, прикладами разбивали проволоку, продираясь до братив и, подкошенные огнем противника, падали и сами, другие забрасывали проволоку бурками и ползли по ним, стягивая раненых под проволоку... Картина была страшная. Лица пластунов хмурились, почернели...

      — Почему нам нет приказания? Браты погибают!..

      Раздалось одновременно с нескольких мест.

      — Е... приказание!.. Айда, айда!..

      И — как один человек выскочили пластуны из окопов, под страшным артиллерийским и пулеметным огнем пролетели чистый как ладонь скат балки, будто грудьми, с разбегу прорвали задние ряды проволоки и — «высота» (Прим: А. Гейман: «Пластуны в Великую Войну») была взята.

      Могила неизвестных героев

      В Галиции недалеко от Хрумовского оврага есть, как значится на военных картах, «высота с рощей». На этой невысокой «высоте» был когда-то сильно укрепленный австрийский «кольцевой окоп», который в один недобрый час зачем то очень понадобился вр. и. д. батальонного есаулу Кублиеву. Оттянул он в резерв две сотни со всего батальона, позвал к себе сотенных командиров:

      — Вот ту «Высоту с рощей» (показал на карте) нужно взять. Осмотрите хорошенько подступы, а с наступлением сумерек — атакуйте. Вас будут поддерживать шесть наших батарей!..

      Целый день сотни предназначенные для атаки — «кубрили». Фурса неуморно играл на гармонике, а фельдфебель Саморядов проделывал поистине чудеса со своим бубном: он — то высоко-высоко подбрасывал его вверх большим пальцем правой руки и опять подхватывал на тот же палец, то, согнувшись, бросался им как мячом, по танцующим, — то как вьюном кружил им над головою... а бубен звенел, бренчал, ляскал пластинками, рассыпался трелью бубенчиков и колокольчиков... Большой виртуоз на бубне был фельдфебель Саморядов! Недаром же ему цирк в Севастополе engagement предлагал!..

      Как настоящий виртуоз играл в этот день фельдфебель Саморядов, но еще с большим чувством, с большей совершенностью плясал наурскую прапорщик Артамошкин.

      — Два раза в жизни человек так не пляшет...

      — И не буду! Потому — еще этой ночью мне — конец!..

      Не одного только прапорщика Артамошкина дорога жизни уперлась в «Высоту с рощей». Много, много веселых казачьих душ отлетело в эту ночь с «высоты» к Всевышнему. А молодые, крепкие тела их остались на «высоте с рощей...» Здесь, задолго до окончания «великой» войны, без торжественных панихид, без венков и речей, воздвиглась высокая курган-могила — неизвестных героев. Братская могила пластунов 10 и 11 батальонов.

      Наступление повела 4 сотня. Совершенно незаметно подползли пластуны к самым окопам. Вскочили. Гикнули. Засвистели. Ручными гранатами ошеломили противника, а штыками прикончили сопротивлявшихся... Принялись уже переправлять окоп, как — заговорили «шесть наших батарей...» Целый ураган гранат срушился вдруг на станичников. Будто кто кипятком муравейник полил — заметались пластуны, ища спасенья от «помочи»... А ничего не знавшие об участи своего выдвинутого вперед «кольцевого» окопа австрийцы, увидев «подготовку», густыми цепями влились в окоп и — очутились носом к носу с пластунами. Мешкать было некогда: кинулись пластуны по роще вниз, а австрийские «дум-дум» уже делают свое дело... Сотни ракет осветили высоту и рощу. Миллионы трескучих пуль будто искры гигантского пожара порхают в воздухе, а наши «шесть» все гвоздят и гвоздят и высоту и подступы к ней, — плюс десятки разного калибра австрийских...

      Вторая сотня кинулась на выручку четвертой. Быстро ликвидировали выдвинувшихся австрийцев. Ручными гранатами забросали стрелков и опять в окопах... Телефонисты связались с Кублиевым, сообщили о занятии «высоты»:

      — Закрепиться и ждать приказаний!

      О «победе» телефон татакает в штаб. Полковник Демяник приказывает:

      — Развить успех.

      Телефонограмма летит дальше. И перед носом есаула Кублиева уже маячат двухполосые погоны «за храбрость»... Как вдруг:

      — Ein, Zwei!..

      Просвистело что-то... оглушительные взрывы гранат...

      — Хурра!..

      Пластуны, большая часть которых «закреплялись», лопатами отбивают штыковой удар, другие, выскочив из окопов, залегли под бруствером и в упор стреляют на вылезающих австрийцев...

      Телефонисты по своей инициативе сообщили командиру:

      «Наши опять выбиты!»

      — Проклятие!.. Под суд командиров сотен... Взять опять во чтобы то ни стало!..

      Еще три сотни посылает.

      Прапорщик Артамошкин заметил отходное движение австрийцев, кричит об этом командиру сотни на ухо... Вдруг — яркий свет, треск... Захрипел, застонал прапорщик... свалился на сотенного... «Дум-дум» угодила ему ровно в переносицу. Стащили его в «ход сообщения» — дернулся раза два всем телом... застыл...

      «Потому — этой ночью мне — конец».

      Предчувствовал, бедняга.

      Твердым шагом, под команду:

      — Раз! Два!.. Раз! Два!.. Сомкнись!.. Раз! Два! — Подходит сотня 11-го батальона.

      — Сомкнись! Раз! два!.. Раз! два!.. Сомкнись!.. Стой!

      Выделяется фигура:

      — Господин сотник, в ваше распоряжение сотня...

      — Хорошо, хорошо... Прикажите залечь и открыть огонь...

      — Что?.. Никак нет!.. Черноморцы, равняйсь!.. Вперед!..

      Черным валом взметнулась на гребень сотня, пополняясь залегшими пластунами 10-го батальона... Опять свист, ура, гиканье, крики... Боевой прапорщик вдруг схватился за ногу:

      — Э... ривно в колино!.. Черноморцы, держись!..

      При свете разрывов видны ряды австрийской пехоты, как с широкими штыками наперевес, бегут на нас. Пластуны стреляют в них с быстротой пулеметов... А из лесу выплывают новые ряды...

      И так, вышибая друг друга, прокружились на этой чертовой высоте всю ночь, а утром передали ее первой бригаде. А та, найдя, что «высота» эта нам совершенно не нужна, опять оставила ее австрийцам уже без всякого давления с их стороны…

      На другой день заказали панихиду. Молились и, что греха таить, плакали по «на поле брани убиенным». А их оказалось немало.

      Армия Петра Амьенского

      Каменец-Подольск. Пластуны «подтягиваются», выравниваются, принимают «боевой вид», чтобы, значит, при всем своем парадном блеске предстать перед новым командующим. А объявившийся перед фронтом новый командующий, небольшого роста с сердитыми рыжими усами генерал, пробежав туда-сюда «по фронту», с видом величайшего изумления и неудовольствия отступил несколько шагов назад и крикливым голосом спрашивает кого-то невидимого из-за фронта:

      — Что это за армия Петра Амьенского?

      Пластуны зашушукали:

      — У чию мы це армию попалы?

      — Каже — якогось Петра Арменьского.

      — От туды к бисовому батькови — довоювалысь...

      Этот же самый генерал провожал позже пластунов на Турецкий фронт: держал большую речь, перечисляя боевые дела пластунов, уверял, что был счастлив и спокоен за весь свой фронт, когда в его распоряжении находились пластуны... Пожелав пластунам счастливого пути и новых побед на Турецком фронте, генерал прослезился...

      И пластуны Великой войны, как и пластуны времен обороны Севастополя с одинаковым простосердечием и недоумением могли рассказывать дома: «Нас там (в Галиции) хвалылы, та нэ знаемо за що, бо мы прывыклы ривно тягты службу, як той вил, нэ хыбылы зроду»...

      Генерал Лечицкий подробно рассказал, что пластуны сделали и чем для него были, — у самих же пластунов остались в памяти лишь отдельные эпизоды. Да и из эпизодов этих, время вытеснило много такого, что со временем послужило бы материалом для беспристрастной «Истории Кубанского Казачьего Войска за время Великой войны».

      За все время пребывания на Юго-Западном фронте пластуны были то тараном, прибивающим крепкие немецкие лбы, то гранитной стеной, о которую разбивались те же лбы. В руках главного командования пластуны часто служили бичом, подхлестывающим русскую армию вперед, а частенько и сильнодействующим, возбуждающим средством для дивизий, даже и корпусов, бросавшихся в атаку. Так было, например, в Буковине, когда пластунов пять раз вводили в окопы, мешая с ударными частями (днем, чтобы видели и русские и австро-немецкие солдаты), а ночью опять незаметно отводили в резерв.

      В Галиции, по селам, пластуны чувствовали себя как дома, на Кубани. Они не только сами не допускали никаких насилий над местными жителями, но и неизменно являлись их защитниками, когда насилия совершались другими.

      Достаточно было и краткой стоянки в каком либо селе, чтобы между жителями и пластунами установились чисто братские отношения. Сами домовитые, хозяйственные, — пластуны с болью в душе смотрели на великую «сыротынью» родных по языку и крови галичан и возмущались, видя их полную зависимость от евреев.

      Галичане, до того никогда не видавшие кубанцев, и вероятно и не подозревавшие, что где-то далеко от них на юго-востоке живет народ, который говорит одним языком с ними и — не боится евреев, — смотрели на пластунов с таким чувством, с каким бедный неудачник смотрит на своего богатого, прославленного брата...

      — Одна, мол, кровь!

      Провожать пластунов выходили поголовно все жители и тут причитаньям, слезам и — незатейливым подаркам не было конца. Был случай, когда за одним батальоном целое село шло 10 верст...

      — Та вы ж наши, ридни, та вы ж наши мыли. Та на кого ж вы нас оставляетэ...

      Голосили дорогою бабы.

      — И видкиля воны тут, — вздыхает фельдфебель Гарбуз, бережно укладывая вышитый рушник — подарок.

      — Так само, як на нашей Черномории: и мова, и писни, и одэжа жиноча... Тилькы дуже еврэив бояться...

      Пластуны, действительно, не понимали «видкиля воны тут». Об Украине и украинцах хорошо знали (удивлялись только, когда некоторые из них сами себя называли тоже «козаками»). Но чтобы здесь, в Галиции «пид еврэем» могли жить украинцы — русины, — с тем не могли мириться.

      Хорошее отношение было у пластунов и с поляками, особенно польками, которые, но выражению пластунов, «облиталы коло козакив, як мухы коло мэду».

      ...И писни вмиють гарно спиваты... В Яворове. например, казаки с полячками прекрасно пели: «Ой, нэ свиты мисяченьку», которой и научились от последних.

      Обычно, с приходом пластунов в какое-либо местечко, от них пряталось все живое, халупы запирались, а внутри их было как бы пусто. Но мало по малу женщины смелели, вылазили из своих укрытий, отворялись халупы, из погребов выносилась обстановка, съестные припасы и — казаков приглашали «на постой»...

      И только с евреями казаки не могли ужиться. Несмотря на всю их «предупредительность». Но это уж традиционное.

      Не было случая, чтобы пластуны уничтожали материальные ценности населения просто потому, что это допускает и одобряет сама природа войска. «Дух разрушения» им чужд, а грабеж покоренных редкие исключения. Вандализм же вообще не присущ природе казака.

      В австрийской (а вероятно и в другой «неприятельской») печати времен Великой войны еще и сейчас можно найти достаточно «материала», по которому казаки (в том числе, конечно, и пластуны) представляются чуть ли не людоедами, обязательно мучащими и убивающими пленных, но это — чистый вымысел (с понятной целью). На турецком фронте бывали случаи кровавой расправы с пленными курдами и чисто «азиатского» (времен Тимура) обращения с ними, но это лишь в силу известного закона: действие равно противодействию. И обратно. И явления эти были лишь как репрессии. Когда вид изуродованных наших пленных доводил казаков, как говорится, до осточертения...

      Опять в Турцию?

      Весной 1914 года, как раз в разгар боев, когда пластуны занимали фронт между Прутом и Днестром, как-то вдруг появились «пластинки» о Турции. Может быть, пластунам надоело сидеть в ямах, подкапываться под немцев и слушать, как немцы подкапываются под них, и захотелось опять «Высот Саганлукских»; может быть, тайными переговорами высших чинов воспользовались телефонисты, этот интереснейший и остроумнейший «класс» военных единиц, — только казаки упорно твердили, что нас опять перебросят на туркив.

      И потому, когда нас действительно сменили и через Черновицы направили в Каменец-Подольск, никто не удивился, никто не задавал обычных в таких случаях вопросов: куда? Все знали, что идем опять на Турецкий фронт. И все, конечно, рады были этому чрезвычайно. Ведь опять увидим Кубань, увидим свои станицы, семьи...

      Опять песни, бубны, лезгинка на крышах вагонов, опять Украина — «краю тыхый»...

      Ростов, Кущевка... Родной простор, родные степи... Толпы родных и близких на станциях... Слезы, песни, ура, поцелуи...

      В угаре разгула докатились до Новороссийска с его норд-остом, элеватором, пароходами и магазинами на пристанях. И разместились в магазинах. Приняли «пополнение». То есть, к нам просто-напросто вернулись раненые на «высоте с рощей».

      В Новороссийске мы узнали, что идем брать Трапезунд.

      Не пришлось брать Царьград — Трапезунд возьмем. Не все ли равно? Как в песне поется:

      Мы какой-нибудь город завоюем...

      Кровью казацкою поле оросим.

      Заведующие хозяйством всех батальонов тотчас же уехали в Батум к генералу Ляхову — организовать базу. Победитель персиян встретил заведующих пластунским хозяйством «по-своему»:

      — Какого чорта пришли?.. Знаете, зачем приехали, — ну и устраивайтесь.

      Пластуны под охраной всего Черноморского флота взяли направление на Ризе. Тут без помехи и высадились — десантом. Трапезунд взяли с налета, а крови казацкой для орошения его полей и окрашивания быстрой Кара-Дэрэ пролили почти 50%. Здесь пал и мой друг и первый помощник по взятии «высоты с рощей» старший урядник Пахомов.

      На высоте с рощей он получил две раны — в плечо и ногу. Отправился на Кубань. В Новороссийск приехал с «ограниченным движением левой руки и с почти зацелившейся рваной раной на левой ноге повыше колена»...

      Опираясь на штык, Кара-Дэрэ взял вброд благополучно, а когда по густому орешнику подбирались к турецким стрелкам, резануло его поперек живота. Пуля, точно нож искусного хирурга, разрезала кожу, и вывалились кишки.

      Захватил старый пластун «ограниченной» рукой свою требуху, не отставая от сотни добежал до окопов. А потом пошел искать перевязочный…

      — Если бы вовремя был перевязан, — не умер бы от этой раны ваш урядник, — говорит мне после сестра, ухаживавшая за Пахомовым. — «Сыльная это была людына...»

      Трапезунд взяли, как выразился бы генштабист:

      Комбинированными операциями с суши и с моря.

      А в Трапезунде нашли море коньяков и ликеров... Это не Алашкерт!.. Правду сказать, — надеялись пожить в Трапезунде, но, обойдя его с юга, вскарабкались опять на высоты на линии Платаны и там засели.

      Пред нами турки, над нами — туманы, под нами туманы; под туманами «утесов нагие громады» — оставленные жителями каменные лачуги... А в Трапезунд только немногие счастливцы смотались.

      Город «обрусел» в один день: русские вывески, русские названия улиц и — русские пирожки в «кофейных заведениях». А когда здесь поселился господин Яблочкин — появилась и «русская» оперетта. И мальчишки-греки уже пели по улицам:

      — Ой, яблочко, куда котишься?..

      Окрестности же, в особенности прекрасное побережье, запестрели «Заявками»:

      — Дача такого-то!

      — Земля такого-то!

      ...Мы какой-нибудь город завоюем...

      Эх, завоевывали мы и целые государства, да толк-то какой?..

      — Дача — такого-то!

      — Земля — такого-то!..

      А казакам, вместо орошенных их кровью полей, — «Слава на высотах».

      И — плач невольницкий:

      Мы как дань Тебе покорную

      Дань своей беспечности заплатили пластуны и на этих высотах. Приказано было взять еще одну высоту. Снарядился батальон. Под прикрытием тумана спустился со своего облака к самой речке; под тем же прикрытием вскарабкался на «турецкую» высоту. Дружным натиском, бомбами, согнали турок с их ненасиженных мест. Составили ружья в козлы и повалились спать. Высота-то уж была наша!.. А туман-то оказался «объективным»: скрывал не только пластунов, но и турок. И турки, не будь дураки, вернулась — да на «козлы» и на спящих пластунов. И опять слетел кубарем батальон к речке. Разумеется, не все. Несколько пластунов так и остались спать на вершине Понтийского Тавра...

      К счастью, немного, ибо и катиться вниз было сподручно, и туман от турок цель скрывал.

      * * *

      Вглубь Азии

      Кто бы сейчас точно сказал зачем, почему, да и как нас скинули с высот Понтийского Тавра, извлекли из душных лихорадочных ущелий Лазистана и «двинули» на голые, выжженные солнцем высоты Чолик-Самана, на которых сейчас курды бьются отчаянным, смертным боем — за свою независимость с турками?..

      В конце июля 16 г. зашагали мы от Черного моря на юг, стороной от Байбуртского шоссе. Была ли здесь шоссейная дорога и тогда, когда тут проходил Александр Македонский — не знаю, но только следов грандиозных, поистине циклопических сооружений вдоль всего шоссе до Гюмюш-Ханэ видно много. И, без сомнения, истинно турецкое турки из Царя-города уверяют местных курдов и айсоров, что это ихние «беглые» турчичи в свое время сооружали. Как петербургские историки учат, что прадеды и прапрадеды казачества «беглые» калужские и иные мужички из царства Московского.

      Гюмюш-Ханэ... Чудный это город! Подлез под огромную, почти горизонтально висящую скалу, точно под огромный каменный зонтик и бойко торгует мануфактурой. Турки, армяне, персы, арабы, курды, айсоры, лазы и — греки.

      Последних с армянами все еще большинство. Несмотря на то, что турки их довольно живо «сплавляли» по Кара Дэрэ — в Черное море. В Гюмюш-Ханэ нас смотрел Великий Князь Николай Николаевич.

      Батальонные постарались: в переднюю шеренгу поставили таких лыцарей, «живописность» костюма которых могла поспорить с костюмами «персидских дервишей». Хмурый Великий Князь еще более нахмурился, прошел по всему фронту и — уехал.

      А батальонные надеялись, что он «смилуется» и пошлет пластунов куда-нибудь на «обмундирование»...

      Идем, идем, идем... Днем жара и едкая известковая пыль, ночью — трясемся от холода. Узкие ущелья бесконечными кривыми коридорами вьются на юго-восток. Редкие, заброшенные селения... Так дотянулись до Байбурта: Алашкерт № 2. Только — побольше. И потому еще грязнее. Прошли мимо...

      Ущелья то раздвинутся в неширокую долину с предательскими зелеными лужайками — трясинами, на которых погиб не один конь наших обозчиков-осетин; то сузятся так, что едва-едва протискиваются двуколки. То взбираемся на голые, бурями изгрызенные вершины, то спускаемся до самых ворот в преисподнюю... От Ора (на море) до линии Байбурт — Гюмюш-Ханэ продирались боем, а тут хоть бы пес какой на дорогу выскочил!

      Операции на Орском направлении очень интересны и очень поучительны, но по памяти, после стольких лет, да еще каких лет: революции, борьбы за Кубань, «поворотов на Москву», эмиграции — восстановить невозможно. Не забылось лишь главное: турки умелым и смелым маневром хотели выйти нам в «глубокий» тыл, отрезать Трапезунд и нас, сидевших далеко за Трапезундом. И, наверное, вышли бы к морю у Ора, так как легко сбили стоявшую там ополченскую дружину, да нарвались на тех же пластунов. На этот раз, если не ошибаюсь, на 17-й батальон, который со своим командиром п. Сидоренко, в исключительно тяжелых условиях, на страшном солнцепеке (какая-то высота), без воды с патронами «на счету» отбил все атаки турок и задержал их до тех пор, пока не подошли батальоны 2-й бригады морем.

      По дороге вглубь Азии мы уже мало интересовались прошедшими операциями на Орском направлении. Ругали проклятый рододендрон, вконец изорвавший нам одежу... Вспоминали убитых. В том числе и вр. ком. 10-м батальоном В. Ст. Кублиева. Сейчас нас едино занимала новая «пластинка» о Персии, не оправдавшаяся. А видно было, что пластунам очень хотелось побывать в Персии.

      Не дойдя верст 8—10 до Эрзерума, свернули на юг и через Шайтан-Дагский перевал зашагали в пределы давным-давно исчезнувшей Ассирийской державы, этого прототипа всех империалистичных государств.

      Являются ли теперешние айсоры потомками тех грозных тиранов, методами и способами управления которых ныне пользуются коммунисты, — не знаю. Айсоры не выглядят особенно воинственными. Впрочем, ассирийцы «прославились», главным образом, как бесподобные кожодеры, а не как вояки. Повернули на юго-восток. Прошли по линии фронта туркестанских стрелков и — опять на юг.

      Земля, видимо, плодородная, а рыбы в реках больше, чем лягушек в Челбасах... Идем долиною речки, имя которой длиннее самой речки: Ашаги-Чар-Хаснави-сун!

      Выбрались на Чолик-Симанские высоты. Прошли и их. Опять река. Эту взяли вброд, поднимаемся по заросшим густым лесом горам... Нашли прекрасное горное озерцо с водою, как Кисловодский Нарзан... Пораздевались и — в воду. Блаженствуем. Высоко над озерцом вспыхнуло сиво-белое облако... еще и еще и — на купающихся посыпалась шрапнель... ага, значит, добрались таки до турок! Тут — ни взад, ни вперед — простояли целое лето. И здесь был один очень интересный «эпизод», на котором нужно бы было остановится. Но пусть это сделают другие участники или свидетели, у которых, быть может, сохранились о том какие записки, или которые могут припомнить этот эпизод обстоятельнее.

      Мы занимали обрыв высокого плато, а вправо от нас, по холмам значительно ниже наших позиций, стояли армейские пехотные части. Нам были хорошо видны как позиции солдат, так и турок. Однажды, среди белого дня и без какой-либо «подготовки» аскеры жидкими цепями вышли из своих окопов и направились к окопам солдат. Спустя несколько минут холмы и равнины между холмами покрылись бегущим «сукном», а вскоре несколько солдат добежали и до наших позиций и, ругаясь на чем свет стоит, требуют от нас — офицеров!

      — А то наши побегли прежде нас!

      И несколько наших молодых офицеров действительно пошли к солдатам и вступили в командование расстроенными ротами.

      Однажды меня позвал в лазаретную палатку наш батальонный доктор.

      Я вам покажу одну болезнь, которую можно видеть только в Кавказской Армии.

      Я увидал с десяток невероятно распухших пластунов.

      — Отчего это?

      — А слыхали, как говорится: «пухнуть с голоду?»

      — Ага!

      Действительно, за всю войну пластуны не страдали так от голода, как именно здесь. Наш командир (полк. Ткачев) и тот собирал колосья с жалкой курдинской «нивы» и грыз сухую пшеницу.

      Генерал Букретов однажды приказал силою захватить транспорт с хлебом, направлявшийся в армейские части, а хлеб разделили пластунам.

      Не знаю, как и почему к нам доставляли хлеб нерегулярно, с большими перерывами. Да и тот, что доходил до нас, был гнилой. О других продуктах и говорить нечего. Страдали курящие. И когда, бывало, пластуны запоют:

      Сено в трубочках курили...

      Это не была только песня. Хотя и не курили сено, а сухие листья шелковицы и бурака. Наши обозные кони превратились в скелеты, едва переставляющие ноги. Для прокорма послали их на пастбища верст за сорок, к Мушу.

      Зимою пластунов оттянули на «зимние квартиры» к Эрзеруму в «глубокий тыл». Здесь их застала «великая, бескровная». Разумеется, и сам фронт оттянулся к Эрзеруму в глубокий тыл. Потому — русские солдаты не желали «аннексий».

      Как пластуны на фронте «восприняли» революцию, мне мало известно, так как я эвакуировался за 2—3 недели до революции и «солнце свободы» мне впервые засияло в серно-банном городе князей Мдивани.

      Пластуны и в Великой Войне «нэ хыбылы». Их бросали с фронта на фронт. Ими затыкали все дыры. Их не признавало за своих ни одно интендантство. Для них в русской армии не существовало «вещевого довольствия». Пластуны, это «армия Петра Амьенского», играли в Великой войне роль, по своему значению во много раз превосходящую их силу числом. В самом деле: что значит каких-нибудь двадцать жидких батальонов в сравнении с миллионной русской пехотой?!

      Но... но это были пластуны. Это были внуки тех рыцарей, что «зымою на холоду, а литом на комарях, та з голодом» добывали Кубань. И от людей и от природы. Это были достойные внуки тех кремневых землепроходцев, жизнь которых была много тяжелее, опаснее и богаче приключениями, чем даже жизнь героев Джека Лондона в далекой снежной Аляске, у берегов Арктического моря.

      Пластуны, эти — представители казачьей «Голытьбы» (ибо в пластуны набирались беднейшие из казаков) являются вернейшими носителями рассовых признаков казачества и среди казаков должен найтысь унук, охочий напысаты вси пластуньски порядкы, как это завещал дид Якив Кухаренко.

      25 ноября 1931 года







      Гейман А. А. "Документ"

      1960г.
      (правопыс автора)

      С шестидесятых годов прошлого столетия, с расширением наших кавказских границ до рек Чороха и Аракса и до восьмидесятых, когда были заменены настоящей пограничной стражей, два старых пластунских батальона: 1-й и 2-й, эти родоначальники шести в мирное и восемнадцати в военное время, Кубанских пластунских батальонов, те самые на скобах Георгиевских знамен которых начертано: — "За беспримерную оборону крепости Севастополь в 1854-55гг." — несли пограничную стражу.

      Служба была неимоверно тяжела. Пограничные курды — отчаянные и ловкие контрабандисты и разбойники. Шайки тех и других беспрерывно и днем, и ночью нападали на посты пластунов, снимали их и мгновенно исчезали, так как местность дикая и грозная, им до мелочей известная, благоприятствовала этому. Часто они, предварительно, посылали безоружного курда разведать по постам, где стоят часовые, и, конечно, эти "безоружные" были для казаков тоже зло не меньшее. Изворачиваясь, как умели, и, применяя всякие способы борьбы, пластуны крепко держали границу, хотя много крови пролито и белых костей казачьих зарыто на этих диких границах.

      Время было строгое: всякий случай на границе вызывал расследование властей и вот этих-то расследований и офицеры, и казаки боялись пуще курдов. Донес — беда. Не донес — другая. Неосторожное одно слово вклеил, или не дописал другое — опять беда. Следователю дай только зацепиться — "он тебе такое разведет, что не только тебе, а и бисовому батьке никогда не снилось".

      В наших архивах сохранился документ, показывающий, как ловчились тогда простые казаки, выворачиваясь из беды.

      Пол листа бумаги, свернутого пополам — " по положению". На первой странице написано:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Кубанского войска казачьего батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Высоко-Благородию доносю, що у комышах биля поста № 5 объявилося мэртвэ тило. 25 августа 1874 года.

      Урядник Пирикипний.

      На обороте этой первой четвертушки написано:

      — Старшему поста № 5 уряд. Перекипнему.

      Я тебе, такой-сякой сын, дам лазить по комышам, та мэртви тила розыскувать. Командир сотни есаул Билый.

      На следующей четвертушке, на первой странице — опять надпись:

      — Командиру 3-й сотни 2-го пешего Куб. войска каз. батальона.

      Старшего поста № 5 урядника Пирикипнего.

      Рапорт.

      Сим вашиму Високо-Благородию доносю, що бившим сего числа наводнением, мэртвэ тило с комышив унесино нэ звисно куда.

      27 августа 1874 года.

      Урядн. Пирикипний.

      Чтобы избавиться от "безоружных" соглядатаев-курдов, стрелять которых было запрещено, казаки под рукой пустили слух, что будут бить и безоружных. Такой, вероятно, казус и произошел "биля поста номэр пьятый"

      Крепко и долго думал урядник Пирикипний. Донести - следователь. Не донести — не такой командир сотни есаул Билый, чтобы не пронюхал: "попадэ и тутэчкы". Донес, а "тило" спрятать "побоявся" и только надпись на 1-й четвертушке на 2-й стр. разрешила все его сомнения и сразу успокоила. "Мэртвэ тило унесино наводнением". Даром, что в августе на Араксе жара 50 градусов и уж какое тут наводнение, когда и Аракс местами пересох.

      Интересна и заключительная резолюция командира сотни на последней надписи от 27 августа:

      — То-то-же! К делу.

      Кто же так срастил их и научил понимать один другого?

      А это тот самый, скромный, загнанный на далекую границу кадровый офицер, который вместе с казаком родился, рос, учился, женился, кумился, служил и зарыт там, на далекой границе, или на родном станичном кладбище.

      Да еще трехсотлетняя боевая служба — доля казачья.







      Абаза К.К. "Чорноморцы пид Лэйпцыгом"

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Наполеон, оточеный пид Лэйпцыгом войскамы союзныкив, хотив прорвать посэрэдыни линию наших войск и одризать им шляхы одступу в Богэмию. Хвранцузька кавалэрия, яка спустылася из высот пид прыкрыттям 60 гармат, кынулася на полкы руськой пихоты. Йи нэ моглы задэржать ни багнэты, ни картэч. Вона проскочила миж карэ, захопыла 2 батарэи и задэржала гвардийську кавалэрию, яка була на ходу, пры чому впав начальнык дывизии, гэнэрал Шевичь.

      Удар хвранцузкой кавалэрии був страшный: вона розтоптала всэ, шо стричала на шляху, и прорвала наш центр. Попэрэд йи по ту сторону грэбли, на пагорби стояв Импэратор Александр, зи своею свытою. Хвранцузы мчалыся прямо на його, а пид рукою войск нэ було, крим звычайного конвою.

      Козакы дывылысь на свого монарха: воны чекалы лыше одного помаху, шоб стрить ворога своимы грудьмы, задэржать, остановыть, хоча б самым загынуть. Государ точно вгадав ихню думку. Вин наказав Орлову-Денисову выклыкать на помоч кирасырив, прыдвынуть з рэзэрвив артылэрию, а козакам зараз же вдарыть у фланг полкам Латур-Мобура. Сколыхнулыся в козакив сэрця, колы воны це почулы. Воны розумилы, як страшно пропустыть хоч одну мынуту, якэ мынуту — одну сэкунду! Грэбля була така вузька, шо по ний проижджав тикы одын кинь. Попэрэд усих проскакав Ефремов, за ным тры эскадроны донцов, потим — чорноморци, управо за грэблэю тягнувся пагорб, якый трохы прыкрывав козакив. Отут наздогнав свий полк Орлов-Денисов, по дорученню Государя, хвранцузы продовжувалы рух, прыдушуючи своею гризною сылою нашу лэгку кавалэрию, яка усэ ще пробувала закрипытысь.

      Вдрух на фланги показалыся лэйб-козакы. Удар их був нэсподиваный и сыльный. Найблыжчи ряды хвранцузив булы зимьяти и розсияни; далэки ряды задэржалы свий натыск, захвылювалыся. Ця мыттева задэржка дала час пэрэстроиться нашим полкам, яки втратылы свого начальныка. Воны оправылыся, у свою черэду атакувалы хвранцузив из фронту, з другого флангу врубылыся пруськи кирасыры и драгуны. На кинэць всих лых, ядром одирвало ногу хороброму Латур-Мобуру. У вэлыкому бэзладди вкрывся його корпус за линиею пихотных колон; загрымила наша рэзэрвна артылэрия, пидийшлы лэйб-егэря, прыбиглы лэйб-грэнадэры. Хытра задумка Наполеона нэ вдалася. Наша линия знову зимкнулася; тэпэр вона стала вдвичи гризнише.

      Черэз 19 год одбулося Высочайшее вэлиння лэйб-козачому полку пэрэнэсты свое полковэ свято на 4-е жовтня, годовщину Лэйпцыгськой бытвы, и памьять про славный подвыг дидив живэ и поныни в рядах цього полку.







      Щербина Ф.А. "Баба-кавалер"

      (правопыс автора)

      В шестидесятых годах, в базарные дни в Екатеринодаре часто можно было встретить старуху-казачку, на груди у которой красовался военный орден св. Георгия. Старуха была высокого роста и прекрасного сложения. Она ходила медленною, самоуверенною поступью, с приподнятой головой и держала себя с достоинством, как человек, знавший себе цену. Чуть заметная улыбка скользила у нее по лицу, когда в базарной толпе раздавался чей либо голос: "Дивись! Дивись! Баба с хрестом!". Это льстило старухе. Она гордилась своим знаком отличия.

      Баба-кавалер, как называли ее на базаре, привозила из соседней станицы продукты своего хозяйства в Екатеринодар для продажи. Все у нее охотно покупали масло, сметану и яйца. И много рассказов ходило о ней, из которых впоследствии я слышал от одного из казачьих офицеров следующий.

      Когда черкесы убили мужа у старухи, она была еще молодой женщиной и осталась в семье одна с малыми детьми. Она не пала духом, не стала ныть и жаловаться на судьбу, не ожидала помощи со стороны, а крепко взялась за хозяйство. Оставшийся после мужа скот был сбережен, посевы производила она со своими малышами, хлеб молотила и сено возила тоже сама с детьми. Только косарей приходилось ей нанимать, но на это она умела припасать деньги. Одним словом, хозяйство спорилось у казачки и казачка сходила за казака.

      Так казаком она и держала себя. Когда требовалось, то выставляла подводу в станичное правление, возила арестантов или солдат и давала хату под постой. Даже военной частью занималась. За ружьем мужа она ухаживала не хуже любого пластуна, чистила и смазывала его, умела заряжать и разряжать и держала в исправности все принадлежности к ружью — отвертку, баранчик, жирницу и шомпол. Когда она выезжала со двора в поле, то брала с собой ружье, бережно укладывая его на возу рядом с собой, чтобы оно было во всякую минуту под рукой, делала это точь в точь, так как ея покойный муж.

      Казаки, иногда, шутя, спрашивали казачку:

      — Шо то у тебе, Марино? — показывая на ружье.

      — Самопал — невозмутимо отвечала она.

      — А мы думали рогач — шутили казаки.

      — Эгеж. — спокойно обрывала она казаков.

      — И на що ты таскаеш ружжо с собою? — приставали казаки.

      — Побачуть его у тебе черкесы, однимуть, та тебе-ж из нього и убьють!

      — Нехай попробують! — говорила вызывающе Марина.

      Казаки шутили, а сами были уверены, что при случае Марина может дать сдачи хоть и черкесу.

      И такой случай действительно произошел.

      Осенью Марина ехала на быках с пустым возом в поле за тыквами, которые хорошо уродились в этом году, и думала о том, как она откормит ими к Рождеству старую свинью и какие прекрасные колбасы и сало получатся из откормленной свиньи. Она там замечталась, что не заметила, как подошел к возу черкес и даже как он взобрался к ней на воз.

      Черкес был вооружен и, по-видимому, намеревался овладеть быками и казачкой. Он несколько раз бросал взгляд в сторону Кубани, намечая спуск к реке. Он был уверен, что джигиту легко справиться с женщиной и бесцеремонно потянулся к ней.

      Марина оторопела, увидевши черкеса у себя на возу, но ловко отпихнула от себя не прошеного гостя, толкнувши его так удачно в грудь, что он чуть не свалился кубарем с воза.

      "Що його робыть?" — мелькнуло в голове Марины.

      "Попробую прогнать его" — подумала она, но сообразила, что, пожалуй, он не поймет русского языка. Вдруг блестящая мысль озарила ея голову. Марина припомнила подходящее, казалось ей, черкесское слово.

      — Якши с воза! — обратилась она к черкесу.

      Черкес оправился от толчка и, с улыбкой, повторил:

      — Якши! Якши! (т. е. — хорошо). Он понял Марину в том смысле, что казачка спрашивала его, хорош ли тот тумак, которым она угостила его, и весело рассмеялся, покручивая лукаво головой.

      — Чого ж ты зубы скалиш? — напустилась Марина на черкеса.

      — Толком кажу тоби: якши з воза, ну - й, якши!

      Черкес снова уселся на воз и, показывая на войлок, сказавшийся у него под сиденьем, твердил с улыбкой:

      — Якши! Якши!

      — Ось тоби! — озлилась казачка и запустила в него поленом, которое подобрала она по дороге.

      Марине почему-то казалось, что это был мирный черкес и что с ним, как со своим человеком, женщине дозволяется расправиться по-домашнему.

      Но черкес вспыхнул как порох, он понял, что казачка не шутит с ним. Прошипевши: "Яман марушка" (гадкая женщина), он вынул шашку из ножен и, с угрожающим видом, поднял ее вверх, но в том момент, когда сверкнула шашка, Марина успела вытащить из-под войлока ружье и когда шашка опустилась на нее, она, со всей силы, ударила черкеса штыком в живот и, одновременно, произвела выстрел.

      От двойного удара черкес грохнул на возу мертвым, но и его шашка захватила плечо Марины, причинивши ей рану.

      Марина крепко стянула себе раненое плечо, уложила черкеса на возу, прикрывши его войлоком, и поехала обратно в станицу. Здесь она направилась прямо в станичное правление и передала казакам убитого черкеса, рассказав как было дело.

      Через месяц храбрая казачка была награждена военным орденом.



      Деникин А.И. "Очерки русской смуты" Смэрть гэнэрала Корнилова
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      З самого ранку 31-го, як звычайно, почався артылэрийськый обстрил усього району фэрмы. Корнилова знову просылы пэрэмистыть штаб, та й вин одповив:

      — Тэпэр уже нэма колы, завтра штурм. Пэрэкынулыся з Корниловым килькома нэзначными фразамы — я нэ почував тоди, шо воны будут послидними... Я выйшов до схидного краю садыбы глянуть на полэ бою: там тыхо; у цэпях нэ чутно вогню, нэ помитно руху. Сыв на бэрэгу биля фэрмы. Вэснянэ сонце стало яскравише и тэплише; дыхае паром зэмля; унызу пид стримкым обрывом тыхо и линыво тэче Кубань, черэз головы раз у раз проносяться зи свыстом гранаты, борознять гладь воды, здиймають стовпы брызгив, яки грають ризнобарвными пэрэлывамы на сонцэ, и одкыдають од мисця падиння в стороны широки кола. Пидийшлы два, тры охвицэры. Та й розговор нэ вьяжеться, хочется побуты одному. У души — тяжкэ почуття, навиянэ вчорашньою бэсидою з Корниловым. Нэ можна допустыть нэпоправного...

      Завтра мы з Романовским, якому я пэрэказав розговор з командуючим, будэм нэвидступно биля нього...

      Була восьма годына. Глухый удар у гаи: розмэталыся кони, заворушилыся люды. Другый зовсим поруч - сухый и ризкый... Пройшло килька мынут...

      — Ваше прэвосходытэльство! Гэнэрал Корнилов... Пэрэди мною стоить адьютант командуючого, пидпоручик Долинский з пэрэкошеным лыцом и од судорогы, яка здавыла горло, нэ може вымовыть бильше ни слова. Нэ потрибно. Всэ ясно. Гэнэрал Корнилов був одын у своий кимнати, колы ворожа граната пробыла стину биля викна и ударылася об пидлогу пид столом, за якым вин сыдив; сылою выбуху його пидкынуло, мабудь, догоры и ударыло об пичку. У момэнт розрыву гранаты у двирях появывся Долинский, якого отшвырнуло убик. Колы потим Казанович и Долинский увийшлы пэрвыми в кимнату, вона була наповнэна дымом, а на доли лэжав гэнэрал Корнилов, покрытый уламкамы штукатуркы и пылом. Вин ще дыхав...

      Кров сочилася з нэвэлыкой ранкы в скрони и тэкла из пробытого правого стэгна... Долинский нэ докинчив ще своей фразы, як до обрыву пидийшов Романовский и килька охвицэрив, прынэслы носилки и поставылы биля мэнэ. Вин лэжав на ных бэзпомично и нэдвыжимо; из закрытыми очамы, з лыцом, на якому якбы застыгли останни важки думкы та биль. Я нахылывся до нього. Подых ставав усэ тыхише, тыхише и згас. Стрымуючи рыдання, я прыпав до холодиючой рукы покийного вождя...

      Доля — нэвблаганна и нещадна. Щадыла довго життя людыны, яка глядила сотки разив в очи смэрти. Уразыла його и душу армии в часу йи найбильшого томлиння. Ворожа граната впала в дом тилькы одна, тилькы в кимнату Корнилова, колы вин був у ний, и вбыла тикы його одного. Мистычный покрыв прэдвэчной таемныци покрыв шляхы и здийснэння нэвидомой воли. Спочатку смэрть головнокомандуючого хотилы сховать од армии до вэчора. Дарэмни старання: звистка рознэслася, нэмов хвылэю. Здавалося, шо самэ повитря напоенэ чим тэ моторошным и трывожным и шо там в окопах ще нэ знають, та й вже почувають, шо свэршилось фатальнэ. Нэзабаром довидалыся вси. Враження прыголомшлывэ. Люды плакалы навзрыд, говорылы миж собою пошепкы, начебто миж нымы нэзрымо був прысутний володар ихних дум. У ньому, як у фокуси, зосэрэдылося адже всэ: идэя боротьбы, вира в побэду, надия на порятунок.

      И колы його нэ стало, у сэрця хоробрых почалы закрадатыся страх и болисный сумнив. Повзлы чуткы, одын другого трывожнише, про нови бильшовыцьки сылы, яки оточують армию з усих бокив, про нэмынучисть полону и загыбэли.

      — Кинэць всьому! У ций фрази, яка зрывалася з вуст нэ тилькы лэгкодухых, та й и багатьох твэрдых людэй, зьедналыся вси ризноридни почуття и спонукання их: бэзмэжна гиркота втраты, жаль про загыблой, здавалося, справи и в других — звирячий страх за свое власнэ життя.

      Корабэль, начебто, йшов до дна, и в моральных нызах армии вже лыховисным шепотом говорылы про тэ, як його покынуть. Було або здавалося тикы, та й багато хто вирыв, шо ворог знав уже про фатальну подию; чудылося им за бойовою линиею — якэсь надзвычайнэ пожвавлэння; а в атаках и пэрэсуваннях бильшовыкив бачилы пидтвэрдження своих здогадив. Нэмов таемнычи флюиды пэрэнэслы подых нашой скорботы в окопы ворогив, выклыкавши в ных зловтиху и смилывисть. Визок з тилом покийного, покрытым буркою, у супроводи тэкинского конвою тыхо рухался по дороги в Елысавэтынськую. З нэю поривнявся, гэнэрал Алексеев, якый ихав на фэрму. Зийшов з коляскы, оддав зэмный уклин покийному, поцилував у чоло, довго, довго дывывся в спокийнэ вже, бэзпрыстраснэ лыцэ. Останне прощання двох вождив, якых звьязала спильнисть идэи, яких розьеднувало нэзрозумилэ почуття взаемного особыстого розладу и яких помырыть черэз пивгода смэрть...

      В Елысавэтынськой тило обмылы и поклалы в соснову труну, прыбрану пэрвыми вэсняными цвитамы. У выди нэвызначености стану армии, трэба було сховать долю останкив од увагы ворогив. Таемно, у прысутности лыше килькох людэй, яки выпадково довидалыся про смэрть Корнилова, станышный батюшка трэмтячим голосом отслужив панахыду по вбытому воини Лаври... Таемно ввэчери поклалы труну на визок и, прыкрывши його сином, повэзлы в обози армии, яка йшла. 2 квитня на зупынки в нимэцькый колонии Гначбау поховалы тило у зэмлю. Лыше килька людэй конвою було прысутне пры опусканни труны. И замисть похоронного салюту вирных войськ, помэрлого командуючого проводжав у могылу грим ворожих гранат, яки обстрилювалы колонию. Розгублэнисть и страх, шоб нэ выявыть прысутнистю старших чинив мисця поховання, булы так вэлыки, шо начальнык конвою доповив мэни про поховання тикы писля його закинчення. И я стороною, нэпомитно пройшов поруч, шоб кынуть прощальный погляд на могылу...




      Повседневный застольный этикет кубанских казаков

      Прием пищи, это неоднократно ежедневно проводимый ритуал в жизни каждого человека. В основе этого ритуала лежит не просто естественная потребность в пище, но и сложившиеся в процессе этногенеза стереотипы поведения. Естественно, что немало важную роль играет и система ценностей. Ведь как мы едим, так мы и относимся к пище, а это отношение уже предопределяет отношение к труду, результатом которого является "хлеб насущный". Вероятно поэтому, многие из носителей традиционной казачьей культуры отмечали потребительскую направленность и как следствие крайнюю расточительность современного общества в плане пищи, подчеркивая при этом, что именно это приводит к бедности.

      Не случайно Леви-Строс К., при изучении оппозиций в кулинарии (в том числе этикете), отмечал, что их природу "надо искать не в кулинарии, а в социологии, экономике, эстетике и религии, что определяется ролью таких понятий, как мужчина и женщина, семья и общество, селение и кочевая стоянка... Остается надеяться, что для каждого отдельного случая когда-нибудь удастся выяснить, каким образом кулинария является языком, непроизвольно отражающим устройство данного общества или, по крайней мере, выявляющим противоречия, в которых общество не отдает себе отчета".

      Традиционные нормы и правила поведения при приеме пищи в повседневной жизни кубанских казаков, составляющие основу застольного этикета, к сожалению не вызывали особого интереса у исследователей народной культуры кубанского казачества. Хотя значимость данного аспекта при изучении истории и этнографии повседневности неоспоримо велика. В основе данного исследования легли полевые фольклорно-этнографические материалы Кубанской фольклорно-этнографической экспедиции (1992-2006гг.), собранные в населенных пунктах Краснодарского, Ставропольского края, Карачаево-Черкесской республике и Республики Адыгея. При изучении кубанского казачьего застольного этикета учитывались различные факторы, в первую очередь социального характера: форма семьи, ее социальный статус, достаток, индивидуальные предпочтения и так далее. В меньшей степени были затронуты вопросы, связанные с традиционной пищей.

      В зимний период, когда утренний подъем членов семьи был не таким ранним, как летом, казаки ограничивались трехразовым питанием (завтрак, обед, ужин). В весенне-летний период, казаки вставали в 4 часа утра, и завтракали в 6-7 часов, что было обусловлено различными видами сельскохозяйственных работ, которые к тому же требовали больших физических усилий. Поэтому, примерно в 4 часа дня казаки "полудничали" — "три как обязательных и полуденный", но "полуденная" пища отличалась простотой: хлеб, молоко, пирожки, узвар. Если семья была небольшая, и не было свободных рук для приготовления пищи в поле, то обедать возвращались домой: "В обид сходылася вся симья обидать до дому, прыижалы, если на стэпу. Цэ варыть сталы уже як старший брат ожэнывся, так жина тоди на стэпу варыла йисты".

      За "обязательными" приемами пищи должна была собираться вся семья. Однако, во время сельскохозяйственных работ, когда "день — год кормит", хозяин мог и задержаться: "Было так, мущину покормить, я должна сидеть за столом. Сижу, подала. И даже если мы пакушали, он позже пришел, все старались то организованно, ждали ево. А если нет, то я должна сидеть пока он поест, убрать".

      В качестве наказания детей мог выступать и отказ в пище, однако это было крайне редким, и могло проявляться частично: "У нас батько був грубый, а шоб прынымав меры принуждения — нэ було цього у нього [...]. Батога нэ давав вин, а кажэ: "Хто будэ шалить — буду пайку уменьшать второго".

      Ну, а о случаях отказа в пище старикам, вообще не приходится говорить: "Еси вин [дед] тилько пийдэ пожалица, шо йисты не дают, так того как вызовут, та как дадут, ого. Вот в правление, к атаману. Атаман той вызовэ його: "Ты што сукин сын, батько тоби выкормыв, а ты не помнишь?". И плетей дадут, выпорють його: "Дайте йому, шоб вин батько кормыв". [...] А мать, то просто сусидам скажэ, што там не кормят, сусиды посрамят: "Не стыдно, мать ны кормышь". Это мало до правления доходэ. Тада люды, общество, сусиди: "Што ш ты мать ны кормышь!".

      Прием пищи регламентировался и запретами. Например, нельзя было есть во время грозы, во время прохождения похоронной процессии. Строго запрещалось нерегламентированно кушать вне дома/кухни: "Никада мы с кускамы нэ ходылы по двору или по улице" ; "Тада куски не растягивали. Паел, будь добрый жди абеда"; "Проголодався, пирошкы булы, но йишь там на кухни, в хати".

      Как видно из примеров, что в таких случаях пища получает иную "нечеловеческую" номинацию — "кусок". Наиболее жесткий запрет касался потребления пищи на огороде: "Нызя йисты на городи, всэ чирвяк зъисть".

      Стол в жилище кубанского казака может выступить вообще отдельной темой исследования, так как он стоит в одном ряду с такими центрами "своего" пространства как Святой угол, печь. Со столом связано большое количество представлений и запретов: нельзя сидеть на столе, класть на него шапку, передавать через стол ребенка, сметать крошки голой рукой, оставлять на нем на ночь нож и многие другие. Объяснением этому может служить отношение к столу носителей традиционной культуры: "Стол, это как престол".

      Соотнесение стола с престолом в церкви регламентирует все поведенческие нормы и правила сидящих за ним членов семьи (ср.: "Считается грехом стучать по столу, за которым едят, и тем, которые это делают, говорят: "Не бей стол - стол "божья ладонь".

      Из внешних проявлений можно отметить, что в отличие от праздничных застолий, в будние дни при трапезах стол не покрывался скатертью/настольником. Важнейшим в застольном этикете кубанских казаков является порядок рассаживания членов семьи за столом. Дед/отец имел строго определенное место, во главе стола в Святом углу: "Ево место было са Святова угла"; "У него свое место, мы вже знаем дэ дедушка сидыть, вин же и нэ будэ йисты" (АК№3244); "Батькови мисто однэ, а мы дэ попалы, дэ хто сив".

      Порядок рассаживания остальных членов семьи в первую очередь зависел от того большая семья или малая. В малых семьях за стол садились все члены семьи: "Папа сидае у торцах, мама биля их, а мы так".

      В большой семье бытовало несколько вариантов: прием пищи поочередный - мужчины-женщины: "Сперва садились за стол мущины. А патом уже женщины, а паследнюю очередь дети и невестки"; "Мущинов вперед пасодят, а патом бабы садяца йидят, так было".

      Другим вариантом мог быть смешанный (при этом могли рассаживаться члены семьи смешанно, либо с одной стороны стола мужчины, с другой женщины), но для детей отец изготавливал маленький круглый столик — "сырно", за которым они кушали отдельно. Необходимо сказать и о том, что "сырно", в большей степени, было распространенно на территории бывшего Черноморья, реже упоминание о таком столике встречается в Закубанье. В черноморских станицах летом, когда могли кушать на дворе, использовалось "сырно" и взрослыми, но оно было больших размеров: "Воны там сыдять [на подворье] за сырном уси. А там значить так було — дедушка, бабушка, тры сына жинатих з нэвистками, и четыри дочкы. О цэ воны сыдять уси, йидять, а другэ сырно — сыдять диты"; "Вси сидалы, и батькы и сыновья, а як у нас диты пишлы, тоди вже диты началы отдельно йисты, а стари отдельно"; «Детей отдельно, а все такие што взрослые, работают, эти на одном столу".

      В линейной традиции, если позволяла длина стола, детей могли сажать за стол: "Все гуртом садились и дети, и взрослые, все гуртом"; "Вот стол большой, и памещались все. Вот дети садяца в адном краю, а там старшие", или так же за отдельный столик. Зафиксирован ряд случаев, когда детей вообще кормили на полу: "Тада стол такой был, посадяца все, а детей атдельна. Вот такой, звали дижничок, как настольник, прастелют, паложат им там что кушать.

      Детей в возрасте до 2-3 лет матери кормили заранее, чтобы они не отвлекали от общей трапезы: "Ну, сразу, прежде садица за стол, их накормит мама и все, ани уже играют. Ну а что двух-трехлетнему рыбенку делать за сталом?".

      Ухаживала за столом назначенная невестка или младшая невестка, которая ела либо после того, как окончиться трапеза, либо с детьми: "А мине места никада не было, я так, где-нибудь прилеплюсь да дитей, я ж самая меньшая, моложая невестка была"; "Старыки, тоже душ восимь сидают отдельно йидят. А подносэ нивистка, мама ныколы нэ встанэ".

      Приведенные порядки рассаживания членов семьи за стол полностью соотносятся с обозначением А.К.Бабурина и А.Л.Топоркова данного явления как "наглядная модель половозрастной социальной стратификации".

      Перед тем как сесть за стол все обязательно мыли/банили руки, а перед завтраком: «Еси ны умыеся и ны помолыся Богу — йисты не дадут».

      Женщинам запрещалось садиться за стол, если она без головного платка.

      Глава семьи читал молитву, после чего все, перекрестившись, садились на лавки: "Памолица атец, и ани стаят все, а патом садяца".

      Все участники трапезы разбирали свои ложки. Изготовление деревянных ложек возлагалось на главу семьи, поэтому ложки были "меченные" (бороздки на ручке) или отличались по размеру, форме ручки: "Были даже меченные. Я свою лошку должен знать. Эта я ишо дитём был"; "Каждая ложка выделуется вотдельно, таки же та довенька, дедушкина большая, случае чего там по лоби можно получить ложкой. Батькина самая большая, старшая".

      Есть чужой ложкой запрещалось, особенно ложкой отца: "Толька сваей лошкой ешь, патаму-то заеды будут".

      Такая связь между членом семьи и его ложкой прослеживается и в запрете: "Ножик с лошками никада нельзя класть, никада в семьях дружбы не будет".

      Хлеб за столом резал мужчина глава семьи, предварительно перекрестив его ножом. При резании хлеба нельзя его переворачивать — жизнь перевернешь. После того как хлеб был разрезан, отец раздавал его всем сидящим за столом. Особое внимание придавалось хлебным крошкам: "Крошечка упадёт, а мы па ей будем ходить, а это хлеб Иисус Христос, тело Христово".

      Крошки глава семьи бережно собирал и либо съедал сам: "У нас папа все крошекчки саберёт, ни адной крошечки нигде не астанеца, в ладошку и в рот положил", либо отдавал кому-то из детей: "Одризав, кажному по куску поклалы хлиба, а ти крихоткы от так пощипалы, пощипалы: "Ну, кому?". И Павлыку там поклалы на хлиб, а той сразу в рот и пойив, нидэ крошечкы. Цэ як награда, поощрение".

      Таким же "поощрением" выступал слипушек/злэпок и горбушка (натеки из теста): "Парезал куски, а я знаешь: "О, Маруське слипушек даешь, а мине мякушек". Кажный старался захватить слипушек".

      Розданный хлеб необходимо было доесть до конца: "Детям говорили: "Вот недоешь, а кусок хлеба будет гоняться за табой ночью"".

      Вечером старались не начинать новой булки, однако если и начинали, но краюшку отдавали детям (если съест хозяин или хозяйка, то их телята "будут блудить").

      К особо значимым элементам будничной трапезы можно отнести соль. При отсутствии соли на столе глава семьи мог вообще не приступить к обеду: "Нивестка молодая была, ну а дед сидит, и ни йисть: "Хай паймет чиво". И пока не паставила, нихто не ел".

      По известной пословице — "Недосол на столе, а пересол на спине", глава семьи мог наказать всех членов семьи: "Сварышь борщ, ан недасолёна, грит [дед невесткам]: "Гапка, ты салила борщ?". Ана: "Салила". Он: "А ты Санька салила?" — "Салила". "Ну и я, — грит, — пасалю". Пересалил всё, и гаварит: "Ну и ешьте все, и я поем". И не вазражали".

      В соль запрещалось макать яйцо, так как считалось, что во время тайной вечери Исус Христос предсказал предательство, и назвал предателя того, кто макал яйцо в соль, коем был Иуда.

      Наличие на столе тарелок завесило от достатка и количества членов семьи. Наиболее распространенным было общее употребление первого блюда с одной чашки всеми членами семьи, в частности, если кушали за "сырном". В других случаях опять же учитывалось число "едоков": "Подавалось у некоторых в адной миске. Но стол большой, 2-3 миски первое наливалось, штоб ближним доставать. Детям особо, если нас челавек пять, нам же неудобно всем с адной. Адну миску и втарую, вот мы и ели"; "И сами пожилые так, на столе такие чашки большие, с адной чашки. Если дюже много, то на две чашки".

      В богатых семьях для второго ставились отдельные тарелки, хотя в общей среде это нередко вызывало непонимание: "Кажному старцу по подставце".

      Повсеместно на Кубани, право первой ложки принадлежало только главе семьи: "Если только сели за стол, а столы раньше на всю хату, ну, примерно челавек восемнацать сесть, пакуда старший не вазьмёт лошку, и не начнёт йисть, никто, даже вот такое дитё не будеть йисть. [...] Он первый черпанул, патом берите все"; "Гаварили так, первую лошку отец берет, втарую, третью, а после третьей тада все"; "За стил силы, пэрвый, як закон — батько брав".

      После того как отец взял первым, к еде приступали все члены трапезы, при этом соблюдая порядок старшинства: "[Отец] берет лошку, зачерпнул, кусочек хлеба под лошку, мать берет точно так. А маленький же сидит, ему не терпица, и вот па очереди ани пашли, каждый па старшенству в чашку опускает лошку, а маленький не терпит, хватает. Он ему лошкой раз по лбу, он ево понял, он больше не полезет в чашку без очереди".

      Можно выделить два вида наказания детей за неправильное поведение — удар ложкой по лбу, и наиболее строгое — изгнание из-за стола. Основные нарушения застольного этикета можно продемонстрировать примерами: "Заварочился, или таропися, с лошки течёть, предупреждает сразу, а втарой раз — лошкай стукнет"; "И никада ты не папнёшси на другую сторану чашки, если чашка большая, черепяные были чашки, и не папнешси пад тваю сторану я не палезу. А хватаешь, щас же лошкай па лбу"; "Лошкой еси зачепишь густийшэ, вин [отец]: "Нэ вылавливать!"; "Вставать — нэ встають, и воды никода нэ напьеся, як тэпэрь кушают и воду пьють, этого строго нэ давалы"; "За столом хто заговорэ — так и в лоб лошкой схватэ [...].

      Йисты мовчы — это строго настрого. А вжэ здорови булы, а смих нападэ, так попадэ лошкой"; "Хоть бы одын так по всий миски, тико биля сэбэ бэрэшь и йишь, и ны дай Бог заторохтив лошкой"; "И чашка стоит здорова, и успевай тока з нэи тягать. И вот я закапризничаю, хто-то там мэни товкнул, хто-то другой, и я раскапризничалась — мэни йисты нэ дадут. Нэ йила там, нэ успила там, больше тоби не дадут. Хочь до обед будэшь голодна, хочь до вэчира, хочь ты плачь, хоть шо. И от это научилы на всю жизнь. Научилы, шо знай врэмя йисты".

      То есть к нарушениям этикета, помимо игнорирования старшинства, можно отнести: смех и разговоры за столом, нерегламентированный выход из-за стола, спешка, непоседливость, избирательность в еде, неаккуратность.

      Особо относились во время обеда к разделу мяса и в частности курицы между членами семьи. Это распределение выполнял отец: ""Господы благословы" - а потом риже [...]. Батькови голова, батько всиму голова. Дивчатам крыльця, шоб воны литалы, хлопцам ножкы, шоб воны бигалы. А матэри шо прыйдэця"; "Ему [отцу] мясо попадало пэрвому, дитям остача, а нам пшик — кобылка гола з курыци. [...] У мэнэ кума, вже як вси выросли диты, каже: "Ну, кума, хочь тэпэрь тоби мяса остаеця"; "Первая булдыжка - старшему или атцу, или деду. А самый каму достаёца - эта женскаму персоналу, асобенно вот жена, невестка, эта им вот гарбушки, кадык и гарбушки".

      Заканчивалась трапеза молитвой: "Устаем, пазавтракали или паабедали и молимся Богу: "Спасибо Богу, Матери Божьей, всем Святым за хлеб, за соль. Царства Небесное дедушкам, бабушкам. А папе с мамой дай Бог здаровья".

      Встречается и обязательный поклон родителям после еды, и целование руки отцу: "Раньше було челом бьешь папаши, маме. А папаше обязательно бьешь челом, ну вроде як здоровкаешся и в руку цилешь, обизательно после еды, обизательно, благодарение».

      Вечером после ужина в больших семьях глава семьи проводил "совет", то есть распределение между членами семьи обязанностей и работ на следующий день: "Вот как вечером, вечерний был совет. Вот ужинали и патом саветывались — кто чево будет делать".

      В случае если во время будничного приема пищи заходил кто-то из знакомых или соседей, то следовал ритуальный обмен приветственными формулами (гость-хозяин): "Хлеб да соль" — "Спасибо, и вам за стол". В старообрядческой следе: "Ангел за трапезой" — "Невидимо предстоит". Несмотря на то, что предложение присоединиться к застолью было обязательным, случайный гость должен был отказаться, или ограничивался чаем.

      Таким образом, вышеизложенный материал позволяет говорить о том, что пространственно семейная повседневная трапеза была изолирована, закрыта от посторонних, при этом все действия участников согласовывались с главой семьи, управляющим застольным ритуалом. Повный тэкст отут






      Золотаренко Василий Федорович "Плач Василия при реке Кубани"

      (1818 — 1872)

      Рассказ об Екатеринодаре, главном городе Черноморского казачьего войска

      Miseram te, terra grae iuvenm et
      Principes habes mane opulentes. Eccl.X.

      1. Описание

      Екатеринодар лежит между 45 и 3 градусами северной широты, и 59 и 40 градусами восточной долготы. Он главный в Черноморском казачьем войске, городок первоначально заселенный запорожцами в 1792 году по уничтожении их Сечи. Расположен при реке Кубань. К Востоку составляет границу его озеро «Карасун», наливаемое полноводьем реки Кубань; к западу и югу огибает его Кубань; к северу плоская возвышенность — степь.

      От Кавказских гор отстоит в шестидесяти верстах в соседстве с черкесами, закубанскими жителями.

      В Екатеринодаре четыре церкви, из коих одна соборная, а одна богодельная. Собор, это огромное и великолепное деревянное здание, построен в 1800 году; находится на южной стороне города. Не имея каменного фундамента, он приходит в ветхость, даже опасную для молельщиков. Вокруг него казармы, в коих помещаются два госпиталя, черноморский и военно-временный.

      Казармы эти выстроены для куренных атаманов с избранными старшинами. За казармами следует крепостной вал со рвом. На бастионах, при въездах стоят пушки и часовые. Вал и казармы, окружающие собор, составляют городскую крепость.

      Улицы расположены правильно. Одною улицей можно выйти за город; ровно одною же можно пройти весь город в поперек, от Карасуна до Кубани, т.е. от востока к западу.

      Строение в Екатаринодаре вообще бедное. Дома турлучные. Только в голове города, близ крепости, зеленеют дома на шести крышах. Каменного и двухэта>кного дома нет ни одного. Самые присутственные места турлучные. На строениях сплошь и рядом крыши камышовые. При каждом доме, богат ли он, или беден, есть сад; величина и достоинство его зависят от состояния дома. По Карасуну, во многих садах остались дубы, росшие здесь еще до водворения запоро>кцев. Город имеет в длину более 2-х, в ширину более одной версты. Большая улица называется Красная. Она вымощена деревянными тротуаром для пешеходов на войсковой счет. В Екатеринодаре всех домов 3 600, жителей более 9 000. Сии последние — суть казаки, малороссияне. Господствующий язык малороссийский. Управляется, как город, так и все Черноморье, наказным атаманом, в зависимости от начальника Кавказкой области.

      2. Климат

      И воззрением Его подвижутся горы, и волею Его возвеет юг.
      Глас грома Его порази землю и буря Северова и вихрь ветра.

      Климат в Екатеринодаре нездоровый. Город заселен на месте, где росли вековые дубы. Следовательно, еще до того времени, как показались тут запорожцы, болота существовали. Когда приступили к поселению, то должны были вырубать деревья и выкапывать их корни. Такое выкапывание уничтожило число болот. К прискорбию, болота эти не высушиваются, а засыпаются навозом. Это еще более не уничтожает сырость и грязь. От этих болот постоянно исходит вредное смрадное испарило. Зной солнечный едва иссушает их среди лета на короткое время.

      Когда подует с Черного моря юго-западный ветер, то он не менее болот, портит воздух. Проходя через непроходимые болота Закубанья, он приносит с собою их гнилость. Многочисленные сады так же поддерживают сырость. Ни один ветер не освежает, можно сказать, города в летнее время, сады, загородные рощи и возвышенности служат ему большим препятствием к очищению воздуха.

      Что бы видеть до какой степени воздух получает неестественный вид, то стоит утром взглянуть на город со стороны. Здесь вы увидите не пыль, какая бывает вообще над большими городами, а туман, или правильнее, густую непроницаемую синеву. От дождей в улицах вода совершенно не имеет, никакого истока, а стоит до тех пор, пока летнее солнце или ветры, высушат ее.

      Мужчины, в такое время ездят верхом, а кому надобно проехать в коляске, то не пара, а четверка лошадей везут ничем не нагруженный экипаж. Бедняки, из опасенья лишится сапог в грязи, подвязывают к голенище, выше колен. Грязь бывает до того густа и клейка, что лошадь едва идет. Колеса телеги, в таком случае, принимают вид больших груд грязи. На многих улицах вы увидите торчащие повозки.

      Короче сказать: все улицы, особенно продольные, принимают вид, как бы одного озера, редко где пересекаемого насыпом, или самою незначительною возвышенностью. Подобная грязь бывает, почти каждый год, начиная с октября до апреля. Все это зависит от того, что город населен на низменном месте.

      Запорожцы, обитатели раздольных степей, будучи сами народ здоровый, не заботились о местности здоровой, а обратили внимания на то, что город самою природой защищается от нападения горцев. При таком положении города всякий может судить, какое здоровье, имеют жители там, где вечная сырость, а здоровому ветру закрыт вход с улицы. При этом, начиная с июля до самой зимы, жители подвергаются лихорадке, принявшей здесь название корчия, по свойству корчить. Были времена, что в целом семействе, самым многочисленным, не находилось ни одного, кто был бы, свободен, от этой обладательницы края. От этого здесь народ хил, и вы не встретите ни одного лица, совершенно здорового, а все видишь желтые тощие физиономии...

      Горячка, глазная болезнь, рожа, кашель, охриплость и т. п. На шум в ушах редкие из жителей не пожалуются. Всякий, кто бы не приехал сюда, из внутри России, должен заплатить дань лихорадке...

      Человеку более всего надобно позаботиться о собственном здоровье. Эта истина не подлежит никакому сомнению. Но тот преимущественно понимает ее, чье здоровье потерянно. Для того, кто со слабым здоровьем, жизнь Екатеринодарская есть ряд болезней.

      3. Образованность
      Образование стоит на низкой ступени. Мало людей, учившихся гденибудь и чему-нибудь. Окончивших курс в университете не более трех человек. Когда существовала Екатеринодарская гимназия, то не многие учащиеся доходили до пятого класса. От такого невнимания черноморцев к образованию, гимназия закрылась в 1830 году. Да и что оставалось делать правительству, кроме закрытия, когда во всей гимназии было не более 3-х человек. Наставники оставались без занятий. Пока был директором умный и трудолюбивый муж, протоиерей Российский, до тех пор они находились в цветущем состоянии, он умел и старался приучить черноморцев к образованию детей. Со смертью его в 1825 году угасли и желания искать просвещения.

      Молодые люди, из общения с умными людьми и занятиях при них письменными делами, получают некоторое начальное образование в штабах командующих войсками на Кавказе, и корпусом в Тифлисе. Оттуда они возвращались, умея с кем-нибудь правильно говорить, и посредственно составлять бумаги. Черноморский народ чрезвычайно переимчивый...

      В смысле: в бумагах не доискивайтесь грамматики, а тем более логики. Вы можете прочитать бумаги, и содержание ее вам останется неизвестно. При такой безграмотности царствует удивительная беспечность... Недостаток образования, он заметен и в литературном отношении. Чтением книг не многие из чиновников занимаются. Мало получают журналов, на весь город их выписали не более 5 человек...

      В домах аристократов редко заходит речь о литературе, о сочинениях того или иного писателя. Библиотеки, даже посредственной, нет ни у кого из черноморцев. Об открытии публичной библиотеки никому и мысль не приходит. Впрочем, как могло просвещение распространить свои корни глубоко, когда черноморцы только начали говорить по-русски.

      Сколько благороден этот образ, столько противоположен уму обычай строить на возвышенностях в церквах перегородки для чиновников? Когда христиане пришли в храм на молитвы, то не все ли здесь равны — свободен ли кто, или раб? Не одного ли Отца небесного имеем все? Не от одной ли чаши пьем? К чему же возвышаться тем, куда всякий должен приходить с сокрушенным сердцем и умиленною душою? Царь Давид, при всем своем величии, скидал порфиру и весон, когда становился на молитву, посыпал голову пеплом. Устройством таких перил обнаруживался в чиновниках эгоизм, презрение ко всему стоящему ниже их. Не дадут бедняку забыться хоть в храме, что он увидел стоящих его человечество...

      Они здесь гордо ведут разговоры, разговаривают так громко, нередко заглушая само чтение...

      Обнаруживая свое преимущество перед чернью, они оказывают небрежие самой святыне...

      Сердце бедняка при этом содрогнется, он пришел помолится, но ему препятствуют. Дома заботы, а здесь невежество чиновников полагает преграду к теплой молитве.

      К числу обычаев принадлежат стремление строить все не на улицу, а в углублении двора. Это делается из опасения черкесов и для сохранения от брызгов грязи. Так строя жилище (мазанки) не по длине, а поперек, чем обнару>кивается склонность прятаться, жить уединенно...

      Едва только смеркнется, как у всех ставни уже закрыты, начинается безмолвие, через пол часа город делается гробом. Нигде не увидишь огня, нигде не услышишь вечерние песни казака. Сами русские — мастеровые, которые проживают в других городах. Вечернею зарю не встречают веселыми песнями, тут молчат, не смея нарушить безмолвие. Только лай собак, которыми жители богаты, напоминают, что здесь живут люди. Исходя все улицы, вы никого не встретите, все жители, куда-то денутся. От такой прогулки и вам станет грустно, вам легко придет в голову мысль, что только вы одни населяете земной шар. И поэтому вольно будете наслаждаться вечером: таким возвратитесь домой и велите затворить ставни.

      ...По улице летом стоит пыль, а тротуары так узки, что одному человеку только пройти да при встрече посторониться. Мест для общественных гуляний нет, да и едва ли когда-нибудь будут, при не заботливости об этом.

      Нет общественных удовольствий, нет движения в жизни Екатеринодара. Жизнь в застое. То болезненность, то грязь, то однообразие сословий тому причиною. Будучи одного сословия, один пред другим гордиться. Пестрота сословий составила бы красивый контраст, подобный приятному разнообразию цветов, в одном цветник е растущем...

      Общественные благородные собрания редко когда обходятся без сплетней. Городок небольшой. Дамы все между собой знакомы. У них только и дело, что, собравшись, заниматься сплетнями. Нет сомнений, в том числе исчисленных подсчетов, есть похвальные, но есть и достойные отрицания.

      4. Промышленность

      А бедный пруд год от году все плох,
      Заволочен весь тиной глубокой.

      Народ вообще беден. Чиновники обогащаются за счет казаков, употребляя их в свои работы...

      Более семи чиновников прежних времен оставили своим потомкам табуны лошадей, стада овец и рогатого скота, немало денег. Не оборотами промышленности все то приобретено, а жадностью и работой рук казачьих. Занимаются торговлею иногородние. Казакам досталось в удел торговать мелочными товарами: железом, лопатами, мелом и т.п. Не будь здесь регулярных войск, тот же малороссийский язык и те же старинные нравы оставались бы доселе, были бы неприкосновенными.

      Занимаются чтением из числа дам самое ограниченное число. Какие из них читают, их заметно с первого слова. Многие из состоятельных отдают дочерей в Керченский институт. В настоящее время обратим особое внимание на воспитание девиц. В самом же Екатеринодаре совершенно нет средств к воспитанию женского пола.

      Что касается детей пола мужского, то до сего существует окружное училище, к которому в 1842 году присоединились первые четыре класса гимназии. Но в нем мало ищущих просвещения. Не говоря уже о казаках. Недоросль-дворянин достигает 16 лет, его записывают в полк, где года через два три выпустят с эполетами. К несчастью, преподаватели читают свои предметы, не будучи в состоянии объяснить того, что надо понимать, но заставляют ученика. Черноморье — край отдаленный, притом нездоровый. И кто поедет сюда из хорошо образованных учителей? В Екатеринодаре есть такое училище, духовно-приходское. В нем обучают малолетних детей всем черноморским духовенством. На 5 священских детей, способных поступить в училище, обучается только один. Долго ждать, пока в Екатеринодаре будет много образованных людей!

      5. Обычаи

      Suum cuidre placet

      Обычаи в Екатеринодаре общие малороссам. В оба сочельника — те же кутя и взвар на сене под образами. На масленицу всласть делают вареники. Это любимое блюдо черноморца. Каждую субботу великого поста в центре, по приобщении Святых тайн, происходит объединение: тут нещадно едят сласти, и маковки, и бублики, и медяники, а сбитень льется рекой. Незнакомый с событием края подумал бы, что тут временный базар или поминки происходят.

      На другой день Святого праздника, при обхождении духовенства вокруг собора с хоругвями, офицеры носят знамена всех полков, а урядники — куренные булавы, принесенные в Черноморию из Запорожья. На столике стоят запорожские литавры, блюда и соломка серебряная вместе с грамотой 1792 года. Ими Екатерина 11 даровала войска... Тут лежат грамоты Павла 1, Александра 1, и Николая 1. В грамотах сих изложено дозволение владеть землей, тут вы увидите многие вещи, перешедшие в войско из Запорожского.

      После выстрела из всех пушек, начинается колокольный призыв, радостные песни «Христос Воскрес». Пасха у великороссов делалась из сыру, а здесь они из хлеба, которые называются кулебякой.

      На пасхе всегда стоит поросенок с красным яйцом в зубах. Под пасху вы найдете несколько кусков сала, самогон и блюда казака. Освятили пасхи. Народ отобедал. В Великороссии в это время забавам нет предела. Мужчины запивают круговые, веселые песни под однострунную балалайку, удалые ударяют трепачи. Пошли шутки, полились своего рода забавы. Девицы и молодые парни составят хороводы и наиприятно проводят свое время. Здесь ничего этого нет. Девушки собираются в кучи, и тут кто их знает, о чем они разговаривают. Потом их набираются целые стаи, ходят по улицам, говорят или лучше визжат. Напрасный вечер. Эти недоросли спешат на вечерицы. Тут отыскивают они себе подруг, а девицы смышляют себе женихов.

      В Екатеринодаре существует один похвальный обычай. Это хождение за вербой в субботу, всякий берет по ветке и несет к церкви.

      Стройное мелодичное пение, а в толпе шумящее столкновение ветвей. При захождении солнца представляет вид величественный, напоминающий картину иерусалимского шествия Спасителя.





      Бардадым В.П. "Этюды о Екатеринодаре, 1992 г."-1

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)
      Дерзость архитектуры

      Чорноморцы и на кубаньский зэмли осталыся вирни своим старожитним звычаям, вдачам и звычкам. Як и в нэзабутний Запорижзький Сичи, в 1775 году ликвидованой царськыми войскамы, воны и у Карасунськом кути, у центри вподобаной нымы площи, поставылы свою похидну Свято-Троицкую цэркву з парусыны, з иконостасом, пысаным на полотни, крипко покрылы йи дэрэвьяным чохлом и на додачу очерэтом, шоб захыстыть од литних залывных и вэсняных дощив, од январськых лютых морозив и бур. А по чотырьох сторонах площи побудувалы з колод и заготовлэного взапас очерэту 40 курэнэй для одынокых сичовыкив, яки бачилы свий поклык тилькэ в одному - у ратних дилах. Козакы вже твэрдо ришилы остатыся на кубаньскых бэрэгах. Воны сталы мриять и про стройку храму, дывлячись на якый, "душа радувалася". Уряд жертвуе тры тысячи рублэй у дорогу церковну утварь. А чи нэ построить храм камьяный, благолэпный, розсчитаный на тысячолитття? Ни, сылоньок нэ хватыть! Остановылыся на дэрэвьяному...

      У городи Херсони, на лытэйному заводи купця Струговщикова, уже одлывалыся из шистнадцяты старых турэцькых гармат и однией мортыры дэвьять звонив для храму. Найбильший, вагою 440 пудив, самый малэнькый - 21 фунт. В 1795 году их доставылы в Тамань, а видтиля на дубах (човнах) - по рики в Екатеринодар, потим на дэрэвьяных ковзанках воны булы прыволочены козакамы в крипость. Вэлыкый спивучий звон, колы його тилькэ одлылы, як видомо, слухав и хвалыв сам Александр Суворов...

      А стройка храму йшла повильно. Тилькэ в апрели 1799 года на Волги, у мистэчку Дубивка, зроблэна була для нього закупивля трьох тысяч "сосновых брусов лису", якый и був доставлэный гужом до прыстани донской станыци Качалинской, а видтиля з бильшою турботою й задэржкамы - у град Екатеринодар.

      8 октября того ж года чорноморськый уряд уклав з козакамы Войска Донского Федором Гусельщиковым и Степаном Николаевым контракт про постройку собору и звоныци. "Выстройка сей церкви, - говорылося в договори, - должна быть крестообразной, мерою с алтарем, в длину и в вышину, как пропорция по архитектуре требует". Храм мае буты построеный "самою искуснейшею топорною, пиляною й струганою прочною роботою" и закинченый ривно черэз год. Робочих людэй, по завэршенню храму, чорноморци обовьязувалысь на своих подводах одвэзты в Кущевку. Строитэли запросылы за свою роботу 10 тысяч рублэй. Вдарылы по руках. "Сей заключенный контракт во всей его вышеописанной силе держать.., свято и нерушимо", - значилося в докумэнти. Донськи козакы чесно узялыся за дило. За роботамы слидыв головный майстэр ростовський мищанын Толстоухов, потим вин одэржав за свою стараннисть од войськового начальства похвальный атэстат, и осавул Чорноморського войска Моренко, дюже вправна у строительных дилах людына.

      Черэз усиляки нэпогоджености и нэдостачу матэриалив стройка затяглася. Тилькэ через два года собор Воскрэсиння Господня, блыскаючи зализною покривлэю и хрэстамы, пиднисся над кубаньскою зэмлэю, вражаючи погляд своею вэлыччю и красою. 5 октября 1802 году вин був з вэлыкым торжеством освяченый...

      Та й ще килька лит йшлы роботы по выготовлэнню иконостаса. Сотнык Планкевич купыв у Москви вси нэобхидни для цього матэриалы, а умильцив-майстрив найшов сэрэд кубанцив. Студэнт Омелян Иванчин накрэслыв орыгинальный план иконостаса, крипостный дворовый чоловик Иван Слезнев наризав найтонши художни узоры на дэрэви, купэцькый сын Федир Федоров грунтував дошкы, а розпысував их Московського мальовнычого цеху художнык Нычипир Чеусов. Робота выйшла чудова. Та й сами дорогоцинни церковни прыкрасы склалы прэдметы стародавни, яки налэжалы колысь козацькым Свято-Троицкой церкви и Межигорському монастырю, пры руйнуванни Запорижзький Сичи конфисковани, а в 1798 - 1804 годах знову повэрнути чорноморцям, ихним законным хазяям.

      Бильше 70 лит красувався пид кубаньскым нэбом Воскресенский шестыглавый собор, построеный народнымы умильцямы, прывэртаючи очи своею монумэнтальнистю, гармонийнистю форм, покамест, за старистю, нэ був розибраный в 1879 году. Екатеринодарцы-мыряны зи слизьмы на очах дывылыся на почорнили дэрэвьяни шматкы, былого чудового святого храму, якый лэжав тэпэр биля ихних ниг, храму, якым пышалыся и якый одэржав у знавцив строительства выщу оцинку, яки называлы його "дерзостью архитектуры".







      Трушнович А.Р. "Воспоминания корниловца (1914-1934)"

      Был дождливый осенний день. Я получил повестку явиться в обязательном порядке в совет. Когда все собрались, предсовета объявил, что в помещении клуба состоится заседание совместно с комитетом бедноты и красными партизанами. Мы пошли туда вместе с предстансовета, бывшим фельдшером.

      — Да, сегодня исторический день... С сегодняшнего дня только и начинается по-настоящему строительство социализма!

      На улице стояли большие лужи, которые приходилось обходить. Было тяжело на душе. Что еще будет?

      В помещении, рассчитанном на 500 человек, собрались все члены стансовета, беднота, активисты, несколько десятков красных партизан — всего человек двести. Руководил собранием присланный из “края” коммунист, рабочий, уполномоченный по проведению коллективизации нашего района.

      Нам раздали брошюры, в которых был напечатан Устав сельскохозяйственной артели. Так назывались вначале колхозы. Там было сказано, что это переходная стадия между частной собственностью и конечной формой социалистического общества — коммуной, что крестьяне входят в артель со всем своим имуществом, которое оценивается и записывается в приход новому члену. Урожай поступает производителю после предварительных отчислений в указанных процентах: в инвалидный фонд, в неприкосновенный запас колхоза, в культфонд, в фонд обороны, на страхование и целый ряд других отчислений, в общей сложности 35%. Члены сельхозартели выбирают совет, который выделяет из своей среды правление, ведающее всеми делами. Правление имеет право исключать из артели за проступки общественного характера с последующими санкциями совета. Все члены сельхозартели делятся на бригады, возглавляемые бригадиром. Все межи уничтожаются, из всей земли создается единый массив.

      После оглашения Устава выступил присланный из Москвы в качестве председателя правления вновь образованного колхоза-гиганта “двадцатипятитысячник” — рабочий, коммунист из Донбасса. Для проведения коллективизации на посты председателей правлений партия выбрала 25 000 испытанных коммунистов, разослав их по всему СССР.

      Сначала он рассказал свою биографию, подчеркнув, что с группой демобилизованных красноармейцев трижды пытался создавать небольшие показательные коммуны на Украине и в Белоруссии, но неудачно. Потом он говорил об обязательствах колхозника. Никогда не забуду жуткого, леденящего впечатления от его слов:

      — Кого исключат из колхоза, тот нигде не сможет найти работу, потому что другой колхоз без справки о причине ухода из колхоза не примет его. И ни один завод не примет его. Торговать он не сможет, потому что частная торговля упразднена, на железной дороге его арестуют, если у него не будет командировочной справки от колхоза. Значит, судьба колхозника в руках колхоза.

      Впечатление от его речи было большое. Всем, даже “авангарду” станицы, стало ясно, в чьих руках судьба колхозника. И название колхоза-гиганта было уже предрешено в райкоме: “колхоз имени Фридриха Энгельса”.

      Народ в недоумении. “Это что за чудило?” — шепчут позади меня.

      Выступил пожилой матрос Микита, вечно больной, завсегдатай врачебных комиссий, один из множества появившихся в те годы “советских юродивых”, под видом чудаков критиковавших деятельность власти, а то и саму власть. Ему, как бывшему красному партизану, с ворохом справок от невропатологов, из которых он больше всего любил справку с диагнозом “психастения” — “псих” ни за что не отвечает — сходили с рук выступления, за которые другим пришлось бы плохо. Он спрашивает на смеси русского с украинским, бывшей в обиходе в станице:

      — Як вы казали? Генгельс? Чи Генцес? Хвердинанд? А хто вин такий?

      Председатель, снисходительно улыбаясь, в нескольких словах объясняет значение этого имени для коммуниста.

      — Я так и думав, шо це якись важный, зробивший дуже богато за совицку власть. Но нам буде дуже тяжко выговаривать то слово, бо хвамилия якась навроде германска, иностранная. Дайте нам шо-нибудь наше, там красное чи червоное, шоб народу понятно.

      Народ одобрительно смеется, многие кричат: “Правильно!” Тут с огненной речью выступает двадцатипятитысячник:

      — Стыдно советскому гражданину не знать имени человека, являющегося одним из основоположников коммунизма!.. Разве вы не видели его на картинах вместе с Карлом Марксом?.. Мы должны знать наших вождей! Странно слушать от красного партизана “дайте нам что-нибудь русское”!.. Мы нерусские, у нас нет отечества, мы являемся интернационалистами, мы являемся гражданами всемирной революции и всемирного Союза Советских Социалистических Республик! А товарищ Энгельс — один из вождей нашего Интернационала!

      Затем выступил секретарь райкома, знакомый нам по чистке. Он также отрицал отечество:

      — Вы должны быть благодарны судьбе, что она дала вам возможность стать организаторами колхозов, которые скоро покроют собою весь мир!

      Задававшиеся затем вопросы были совсем не всемирных масштабов:

      — А блины дома печь можно будет без разрешения правления?

      — А в город можно будет ездить без командировочной бумажки?

      — А курей дома можно будет держать?

      Выступил другой красный партизан:

      — Вот вы говорите, что мы будем получать по трудодням. Сколько дней проработал, столько и получай в натуре. Денег, значит, никаких?

      — Нет, конечно.

      — А доктора, хвелшера, бугалтера и другие будут получать деньгами?

      — Пока своих колхозников не выучим, должны будем им платить. Ведь не мы платили за их учение.

      — Все равно, они за наши кровные народные деньги учились, если нам трудодни, то и всем трудодни!

      — И райкомам и обкомам тоже! — подают негромко голоса из задних рядов.

      — Конечно, вы правы, это все в проекте. Но пока, временно, советская власть этого еще не предусматривает.







      Щербина Ф.А. "Есаул Слабизьон"

      Есаул Слабизьон был очень невоздержанным на язык человеком. Не прерывая потока слов, он мог произносить самые разнообразные ругательства в течение чуть ли не целого часа. Однако, в станичном правлении, со станичным атаманом и станичным судьёю Москаленко, он держал себя сдержанно и не давал воли своему языку. Однажды есаул Слабизьон по какому-то делу отправился в станичное правление. У крыльца здания во дворе стояло несколько старых казаков в обычной своей позе, опершись на «ципки» или палки. В числе их находился и судья Москаленко. Есаул, входя в правление, бросил взгляд на старых казаков и, вопреки общеказачьему обычаю, не поздоровался первым. Казаки, в силу служебной привычки, взяли ципки в правую руку и выправились по военному; один Москаленко стоял неподвижно, опершись о ципок и как бы не замечая пришедшего есаула. Но есаул заметил его и остановился, глядя на него.

      — Що це ты, Иван Степанович, — заговорил он как бы в шутку, — стоишь, наткнувшись на ципок, неначе до ципка приклейлы тэбэ?

      — Так мени удобнише, — ответил судья, не переменяя позы.

      — Иш ты!? Суддя — вэлыка цяця! — заговорил с задором есаул. — Так ты хоч бы поздоровкався з есаулом.

      — Як же я буду здоровкаться, колы я стою, а есаул до нас з улыцы иде. Це ж нэ моя черга здоровкаться, — объяснил своё поведение судья.

      — Бач! А черга тоби горла нэ заткнула? — повышенным тоном заговорил есаул.

      — Ни! Хай Бог мылуе! — ответил судья. — Просто нэзручно якось здоровкаться пэрвим. Я ж нэ з лепортом до Вас прийшов?

      — А чом бы есаулови тоби и нэ пролепортувать? — кипятился есаул.

      — Про що ж Вам лепортувать? — заговорил Москаленко. — Ваше благородие, свини у городи. Так чи що? Так и я хоч цяця, та выборна громадою, як водилось це и в Запорижжи, и нэ водиться у панив, — отрезал судья.

      — А як за таку мову есаул начальству пожалуеться, — що на це суддя, выбранный громадою, скаже? — произнёс с апломбом есаул.

      — Нехай жалуеться, — спокойно ответил судья. — Я по правди всэ розкажу. Скажу, який гарний есаул е у нас в станици, що нэ лаеться, нэ бьеться, нэ коверзу — всэ як слид, по порядку доложу.

      Есаул хорошо знал, что судья Москаленко так распишет его перед начальством, что ему придётся свои глаза и уши глубоко в карман прятать, сильно озлился и хотел было перейти на свою обычную руготню.

      — Нэвиряка! — крикнул он судье, но, взглянувши на его спокойную позу, сдержал себя.

      — Це правда, Ваше благородие, — почтительно сказал судья. — У козакив нэма вири до тих панив, яки козачи порядки, та звичайи руйнують, а я ж — козак!

      Есаул ничего не сказал, а замахавши руками и, видимо, сдерживая себя, поспешил уйти в здание правления.

      Когда же за Слабизьоном закрылась дверь, старики, смеясь, говорили своему судье: «Дэ у тэбэ, Иванэ Стэпановичу, слова оти бэруться? Нэначе як горобци литають. Одчыкрыжыв самого Слабизьона на вси бокы; ни до чого йому и причепиться». И старики по всей станице разнесли, «як балакав суддя Москаленко з есаулом Слабизьоном».







      Завгородний А.И. «Тяжоли люды»

      (х. Бараниковский Славянского района)

      — Ну, як, кума, на новом хутори жывэтьця?

      — Та як, Таню, плохувато. Нэ успила з сосидом новым побалакать о том, о сём, як ужэ мий Мыкола узнав.

      — И шо ж вин кажэ?

      — Та ничого страшного. Просто зделав последнее кытайское предупреждение.

      — А з чим ёго едять тэ предупреждение?

      — Сказав так: ище будэш з Васылём шуры-муры водыть – то голову мини отрубае и собакам нэ дасть.

      — Ого, а чё шо и собакам нэ дасть?

      — Та, мов, собакы подохнуть…

      — Оцэ клопоты тоби, куманю. а здоровье твого кума якэ, бо я его шось давно нэ бачила?

      — На ногы упав. Ходыть багато низзя, так я вывэду ёго на грядку, сапу в рукы — робы! Ото вин и сапа капусту та помидоры. Бо як сапу бросэ — упадэ. Так я ёму пласмаску воды ставлю, щоб от жары нэ залывся. И никуда нэ ходэ…

      — Харашо ты, кума, прыдумала. Нада и свого прывьязать до грядкы, а то вин шось розбигався. А люды и вправду тяжоли. Чуть шо – уже брэшуть. Про мэнэ тоже кажуть, шо я з Пэтром ругаюсь. Так мий почув — надувся, як сыч на погоду, нэ балака по два дня.

      — А як пройдуть два дня?

      — Всё, я нэ выдержую, здаюсь в плен. А люды и вправду, кума, тяжоли у нас.





      Лихоносов В.И. "Наш маленький Париж"-3

      — Та це я заплющил очи и поехал до хаты, где батько с матерью свадьбу гуляли. Перед филипповскими заговеньями была та свадьба. Их посадили за стол, когда входит приятель Турукало и подает знак рукою: "На минутку!". Батько встал: "Зараз вернусь". И пришел аж на третий день. Щека разрублена, в левой ноге засела черкесская горошина, и трясла его лихорадка. "Я думал, шо скоро вернусь, не так вышло. Ну, ничего, зато две ружницы та шаблюка добра в очерети захованы". И мать моя видела своего Маная на масленную да на Велик день. Их никого уже, деточки, нема, черноморцев. Ось я ще живой. Никого нема.

      Та ще три моих друга, ну они помоложе: один в Каневской, один в Кущевской, один в Васюринской. В лагеря до Диониса внука поеду, так проведаю по дороге и их. Никого больше. Если не веришь, Василь, то сними мою люльку и носи в кармане. Никого. То кресты носили на черкесках, а теперь сами под крестами лежат.







      Кухаренко Я.Г. "Пластуны"

      1862г.

      Стари козакы-сичовыкы (покы ще нэ попэрэводылысь) було розказують так: шо в запорозцив на Днипри пихота сыдила в Сичи, а коминныкы жылы в Вэлыкому Луги, для доброй паши коням. Там воны пускалы кони в табуны. Кошовый насылав вийськового стадныка (бо тоди ще нэ звалысь табунщикамы). Вийськовый стаднык мав пирнач зализный; йому коминныкы наряжалы з сэбэ пидпасычив, котри зминялысь другымы почерэжно. Як пихоти, так и коминныкам, вильно було в мырнэ врэмня займатьця — кому рыбальством, кому пластунством, а рэмэсни козаки зоставалысь в Сичи. Пластуны стрилялы дыкый звирь, якого тоди в днипровых плавнях було доволи. Пластунамы, кажуть, звалысь за тэ, шо нэпосыдячи булы, всэ вэшталысь по плавнях и як бильше им прыходылось мисыть грязь, ниж ходыть по сухому, сырич пластать, то й прозвалысь пластунамы. Шо зробылось з Сиччю и запорозцямы — вси знають (бодай нэ згадувать). Дванадцять рокив ни Сичи ни Запорожжя нэ було. На трынадцятому Турчын пиднявся, стався розмыр; почалы выклыкать козацтво. Ось колы його впьять стало трэба! — Пишов и старый и молодый, зибралось вийсько; зробылы и кош: два рокы звалы його кошем вирных козакив. Як же посидала пихота на лоткы пид Очаковом, та зайшовши з Чорного моря, взяла сама бэз помочи вид московськой вармии, на острови Березани турэцьку крипость, то тоди и прозвано их вирным вийськом Чорноморськым. За тэ, бач, шо воны на Чорному мори з своих лоток пушкамы зъбандырувалы Турчына: нэ выробыв булыголова, здав крипость нашим з усима пушкамы, знамэнамы и всим запасом.

      В сьому розмыри, пластуны булы и в пихоти и в коминныках, алэ нэ було их выдно. Як же замырыв Турчын, Чорноморци прыйшлы на Кубань. Там на Кубани знайшлы воны таки ж плавни, як и на Днипри. Жонатых сталы обсэлять слободамы, а сирома — хто рэмисный — в Нову Сич по курэнях, а охочи до звиря — розсыпалысь по плавнях и на запорозькый гшталт добувалысь. Пры пластунах булы охочи хлопци, пры ных воны и зросталы, а вывчывшись характэрства, робылысь пластунамы. Цилу осинь и зыму, покы звирь порошковый, пластуны жилы в плавнях, а вэсною прыходылы в слободы и прыносылы свою добыч, звирячи смухы, продавалы их, куповалы порох, олыво и из одэжи шо трэба. На останню ж копийку, поводывши музык на пидпытку, инши зоставалысь до осэни на литню роботу в слободах и хуторах, а инши зараз одходылы в плавни: хто стрильцювать, а хто рыбалчыть. Плавни в Чорномории, нэ тилькы на одний Кубани, воны закрывають мало нэ половыну бэрэга Азовського моря; в ных водятця: олэни, дыки козы, дыки свыни, вовкы, лысыци, виддыхы, харсуны, а в ридкость попадаютця и бобры. Пластуны, окрим стрильбы з ружжя, ставляють всяки самоловы: капканы, ступыци, цивкы, пружины, сильця, ныткы, або тэнэта. Пластун нэ зна розкоши, нэ гаразд одижный, понэвиряетця, а пластунства нэ кыдаетця. Высоки комыши, полома, мистамы чагар, зхыщають його. Одно нэбо в плавни пластун бачыть, як глянэ вгору; по його ясных зорях, в ночи, миркуе вин соби дорогу, а як хмарно, то по витру, котрый нагынае вэрхы очерэтив высокых. У витэр, як у дэнь, так и в ночи, сама лучча охота. Як витэр подыхае, зашелэстыть комыш, пластун идэ ходом смило, а як витэр оддыхае, то вин стоя наслухае. Отак идучи наткнэтця блызько на звиряку. Пид витэр пластунськый выстрил нэ полоха звиря; бо пластун идэ протыв витру, то витэр од його и луну зносыть за собою. Колы ж витру нэ бувае, то пластун пидбармовуетця ходом тией звирякы, яку вин по мисту сподиваетця знайты. У кожного звиря в плавни е свий похид, прымир: олэнь мае хид ривный; свыня прошелэстыть ходом ривным, становыться и наслухае и впьять тэж; коза — прыйшовши ривно разив два, тры, скочыть; вовк мае хид ривный, та як мэнший за олэня, то й шуму од його в комыши мэнше. Так пластуны прыминывшись, зъучають похид прочого звиря. Пидпустывши звиря блызько, пластун нэ даетця йому в знакы, шоб нэ сполохаты, а понявши яка звирына, стриля на триск и мусыть повалыты. Отож и пластун, шо, нэ бачывши звиря очыма, застрэлыть його пэвно, та ще так угадае, шоб выстрил нэ пропав; прымиры: дыкого кнура бье по лопатах, або пид вухо; нэ повалэный на мисти кнур кыдаетця на дым и своимы здоровэннымы икламы порубае пластуна, як нэ вспие зхыбытысь. Убыту дыч мусыть выбандурыть, шоб нэ спортылась, и, зробывши скилько закруток на комыши, шоб писля можна було знайты, йдэ дальше. На другый, инколы на трэтий дэнь, пластун з хлопцем або з товарышем, идуть забэраты побыту дыч, якой пластун сам забрать нэ змиг. З нэзъидомого ж звиря, прымиром: вовка, харсуна и проче, дэруть одни смухы. Тым врэмям, як пластун ходыть на охоту, його хлопэць з куриня оббига розставлэни по стэжках капканы, чи ступыци, сильця; повыбэрае шо попалось, познима смухы; пэрэбаныть ловучый посуд (бо звир на закривавлэный капкан або ступыцю нэ пидэ), та знов розставыть по стэжках. Инши пластуны, чоловика по два и по тры жывуть в односумстви, в одним курэни, то отаки односумы розиходятця на охоту по сэкту в ризни стороны, шоб одын на другого нэ наткнувся. Бо трапляетця в-ридкость, шо инший нэ здэржав сэкту, та й повэрнэ в ту сторону, дэ вже ходыть одын товарыш, а як всякый пластун в плавни дэржить похид тии звирыны, пид котру бармуетця, то, обманывшись обыдва, убывае товарыша той из их, хто поспишитця попэрэду выстрэлыть.

      В плавнях бувають сухи гряды. На ных роблятця пластунськи курэни.

      Пластуны, в прыкубанськых плавнях, сталы часто натыкатьця на Черкес, котри прокрадаюця плавнямы черэз Кубань (Чорноморську гряныцю) в нашу сторону, шоб украсты корову, або вола, ато и чоловика. Як набрэдуть на шляху, або в поли, то, вставывши йому жерэбок в рот, та на бычовци и затягнуть до сэбэ в нэволю, або и порубають. От сым-то пластунам уже нэ до охоты; им охота выпада вже на чоловика, з такым же розумом, як и воны. Затым обходы пластунськи роблятця по два, ато и чатамы: одын за одным идуть нэ блызько, бо бувае, як Черкеси засядуть, то вдарывши залпом з ружжя, можуть побыть, або кынувшись раптом похапать, то и йдуть, кажу, пластуны, хотя в дэнь, хотя в ночи чатою: одын за одным ридко. Колы пэрэдний станэ, то и другый и трэтий и вси тэж, а чи прысядэ — то и вси. Як пэрэдний выслухае, так и вси. Хто кого пидстэрэже: чи пластуны впэрэд замитять черкес, то их и вэрх, а якшо черкесы, то й пластунам бида. Хиба нэ сыла тых, шо впэрэд замитять, то й пропустять сыльнищу чату, сыдячи мовчкы. Як же черкесы, то писля такого случая, або ж вэртаютця назад, або йдуть скорише на дряпаныну дальше; а як пластунська нэ-сыла, то, пропустывши черкес бьють, з потылыци. Од такой пынфы гаспыдська орда губыть рахубу, падае, дэ хто попав. Наризуватьця на черкес тэпэр нэ прыходытця, трэба умкнуть, бо пластуны сэбэ вызначылы, шо мало их, и як бы им одкрыто вдарытьця на черкес, то их ружжя нэ выстэлэнэ и всякый их выстрил будэ бэз промашкы, алэж воны дальше нэ пидуть, трэба вэрнутысь, бо од пластунськых выстрилив гряныця зтрэвожылась, то черкесам вдачи нэ будэ.

      Найлучче пластуны плюндрують черкес на их сторони. Там воны в сэбэ нэ бэрэжутця и як раз инший нарижэтця на пластуна, то й аминь йому.

      Шоб напысать вси пластунськи порядкы, то булаб цила кныжка. Може знайдутця молодци, до того охочи. Я ж, здаецця, сказав стилькы, шо выдно будэ жодному, шо то за пластуны?

      Справжний пластун загавка як лысыця, зачмыше як кабан; крыкнэ як олэнь, або як коза дыка, заспивае дыкым пивнэм, захарчыть харсуном, завые вовком, забрэше собакою. Жодэн пластун хоч одно, або двое з такых удач в соби мае. Воно бувае нужно подать, якый будэ у ных по сэкту, голос; або як розсыпавшись у плавни, нужно будэ швыдко зибратысь до купы; чи по який мови трэба подать другому гасло.

      Так як пластуны ходять от жодного кордона и жодна чата мусыть обходыть свое займыще, то у их есть по сэкту прыкмэты: або суха вэрба, або кущ чагарю, озэрце, пидкова, закрутка на комышу, або прямо комыш клячэный. Там лэжить схована прыкмэта: або цурпалочок, або шо инше; яка чата вспила дийты впэрэд, то та, знайшовши прыкмэту, пэрэклада йи на другый лад и вэртаетця. А як прыйдэ писля друга чата, то зараз и поймэ, шо товарыство з другого кордона доходыло до того мисця; пэрэложивши знов прыкмэту, вэртаютця назад другым обходом, або розсыпаютця на охоту по плавни.

      Пид засидку на стэжках кыдають протыв ночи сухого комышу, або дрибных сухых гиллячок, котри на огни засушуються впэрэд. Памятаетэ, пановэ, як пластун бье на триск звиря? Отож, накыдавши на стэжку суши, пластуны залягають, и як крадэцця черкес по тий тропи, то пид ногамы в його суш и триснэ, то отут його и пластун триснэ.

      Наши пластуны одягаютця в черкеську одэжу, и пид их бармуючысь, запускають бороды, хто хоче; на пояси рэминному носять: кинжал з ножэм, жаривныцю, чабалтас кулишныцю, видвэртку. За поясом пистоль и збоку черкеську шабэльку. На ногах онучи суконни, або портняни з шерстянымы, або прядивьянымы волокамы. Черэвыкы, або постильци, бильш свынячи навэрх шерстю, шоб нэ шамтило в трави.

      Нэ дыво пластунам буть и прудкымы и чуткымы, второпнымы и проворнымы. Зимою на холоди, а литом на комарях та з голодом. Нэ бачывши луччого, думалы, шо так на всим свити. Трапылось им буты в Севастополи, як Туркы, Франци та Брытанци дэржалы з намы розмыр. «Там, кажуть, годувалы нас добрэ, давалы горилку; нужды такой нэ прынялы, як у сэбэ на кордонах. Вик бы так служилы и додому нэ пишлы б. Нас там хвалылы, та нэ знаем за шо, бо мы прывыклы ривно тягты службу, як той вил, нэ хыбылы зъроду».



      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-4

      Диво дивное, сколько земли запахали когда-то предки: от самого Керченского пролива и до рубежей донских и терских! Всего тридцать тысяч удальцов с грамотой и хлебом-солью от матери-царицы Екатерины пришли сюда, и поставили они сорок куреней.

      — Она ж, царица Катерина, не дура была, — пискливо говорил казак станицы Васюринской, державший вожжи, — Знала, куда народ затыкать, шоб граница была невредима. Не все ж ночи засыпала под рукой Потемкина, она ж хозяйкой была...

      — Я так думаю иной раз, — вступал казак Кущевской станицы, — не иначе и наш Антон Головатый или Чепига заночевали с ней разок-другой...

      — А то шо ж! То б послала она к его столу десерт! Он казак казак, а заплакал.

      — Может, и досе в царской хате бегает какой-нибудь головатенький и не знает, на какой перине лежали его деды — решался поглумиться над историческими лицами третий, самый насмешливый из них, казак станицы Кущевской, моложе обоих на пять месяцев.

      — За то тебе и крест не дали, шо так брешешь.

      — Не-е, — опять перевел разговор всерьез васюринский, — Она не дура была. Обхитрила запорожцев.

      — Землю дала, чего ж? Слава богу! Три ковша золотых червонцев высыпала Головатому. Головатый как царь Соломон уехал. Это он ее перехитрил. Стал на колени: "Повинен, мамо, перед тобою, как перед матерью божией. Ты, мамо, отделяешь сына, даешь хлеб-соль и грамоту. Дай же, мамо, ще грошей!". Она и высыпала ему три ковша червонцев. Давайте и мы Бабыча обдурим, нехай нам бычка за хвост выводит.

      — Та хоть бы.

      — А ты, — спрашивал каневской казак, — чи был тоже у Катерины, шо все знаешь?

      — Та деды ж наши имели память не такую, как у тебя. Ты и атамана Бабыча путаешь.

      — Мне с ним жить, чи шо? Я в Екатеринодар первый раз еду. В Персии был, на Шипке был, а Екатеринодара не видел. Атаманы! Какие теперь атаманы? Зеркалов понаставили и любуются. Наш станичный атаман, пока осетрового балыка не запхнет в рот с картошкой, хлебного кваса с содой не выпьет, его в правлении не жди. Ни к черту атаманы пошли. Як шо для вас будет добрый — начальству плохой.

      — А кто у вас атаман?

      — Тю-у! У него и голос не казачий, с писком, как у тебя, — Каневской толкнул локтем васюринского: — И шея с аршин. Послали тебя к Бабычу — это точно нам бычка не выпишут, если первый заговоришь. Войдешь в кабинет, Бабыч оглядит тебя вокруг и подумает: шо це за страшилище передо мною, мощи одни? А колы мощи писку подпустят, то Бабыч скажет: неужели перевелись казаки? Кого командировали? И выпроводит нас троих. Нема атаманов. Сидят по кабинетам при открытом портрете государя. Та шоб у них задницы поотсохли. Под цинковыми крышами живут. А первый кошевой атаман Чепига в такой хатеночке спал, такое окошечко, шо курица станет и закроет свет. Чепигу в гроб положили с одним поясом, а за ним уже клали атаманов в генеральских мундирах.







      Лихоносов В.И.

      "Наш маленький Париж"-5

      Над Крепостной площадью возносился памятник Екатерине II с ажурным забором вокруг, полосатой будочкой с чахлыми еще деревцами. Казаки задрали головы, обсмотрели все стати царицы, поснимали свои шапки. До такой власти разве доберешься? — говорил их вид. Угрозой и внушением сирым и непокорным стоит с тонким длинным крестом в руке навеки уверенная царица, и — господи спаси! — вокруг ее платья в свой рост отлиты были мастерами родные запорожцы: кошевые атаманы, бандурист, поводырь с сумкой за плечами и с палкой и прочие, такие ж простые, как они, теперешние казаки.

      — Чоботы хорошие, не рваные... — сказал васюринский.

      — Слава богу, шо мы казаки, — добавил кущевской.

      — Ну, а теперь куда ж пойдем своими ногами? — спросил каневской и оглянулся, словно ждал подсказки. — В церкву?

      — Я больше не могу жить на пище святого Антония, — сказал васюринский. — Пора уже, хлопцы, за копейку гусачка взять; слыхал я, тут трактир Баграта дешевый. С музыкой.

      23 августа, на день усекновения головы Иоанна Крестителя, пучеглазого Баграта привлекали к ответственности за допущение игры в бильярде. Но он был все тот же.

      — Гусачок бараний? Шашлык по-карски? Шустовский коньяк?

      Казаки молча двинули плечами, присели.

      — А шо за напиток — шустовский?

      — Сказок мир мне был неведом, и узнал его я — как? Очень просто! За обедом пил я шустовский коньяк!

      — Вареников!

      — Кто у Баграта кушает вареники? Гусачок, к чертовой матери. Нужен милый барышня — просим оплатить, можим провести время по-семейному.

      — А зачем рюмочки? — ткнул пальцем каневской. — Рюмочками цедить до самой ночи. А нам ехать. Стаканы.

      — Бу-ди-ит!

      — Тот не казак, — похвалился васюринский, — кто горилки не пьет, тютюн не курит и чужих баб не щупает.

      — Все любят милый барышня, — сказал Баграт и ушел.

      — Родился малюсенький, хоть в кармане носи, а туда же: "милый барышня". Распрягаемся, хлопцы.

      — Ой, и выдаст нам общество волчий билет. И надо было нашим прадедам выгребать харчи аж в Тамани. Тут бы возле Баграта и начали высадку. Мы б и Бабыча застали, и с бычком были. Не зря моя бабка ругалась: "Порохня с вас сыплется, как сажа в печке, а их ходоками до наказного атамана выбрали! Та вы, стары барбосы, с ним балакать толком не сможете. Выборные ваши дурные, як овцы. Бородами трясти перед генералом? Моложе нема?"

      — Хватит скребти редьку, — приказал каневской. — Не закусил, а уже плачешь.

      — Напишем ему, — сказал кущевской, — як запорожцы турецкому султану: "Числа незнаемо, бо календаря нема; месяц у небе, год у князя, а день такой у нас, як у вас, за що поцелуй в ... нас!" Хи-хи...

      — Не будем мы казаками, если не поймаем Бабыча в цей проклятой Тамани. Харчей хватит, выпьем, за номера заплатим и погоним. Знай васюринских! И добра выдумка ця горилка, особенно в дороге... А шо б вы, хлопцы, сказали, если я на памятнике заместо Катерины стал?

      — Во такие васюринцы, матери их хрен. Недаром про вас рассказывают, шо вы церковь огурцом подпирали.

      — Та мы не каневские. Они вместо матки навозного жука в колоду подсадили.

      — Нехай тебе за такую кляузу самая здоровая жаба в рот вскочит!

      — Слава богу, шо мы казаки. А перепутают, как тимашевские, цыгана с архиреем, — ну шо ж.

      Выпили хорошо.

      — Не забрехаться бы нам... — гадал каневской. — А где наши кони? Где наши номера? Як воны называются?

      Никто не помнил, как называется подворье и на какой улице. А было уж темно.

      — Ехали утром на солнце, — гадал васюринский. — А в Екатеринодаре солнце всходит, где у нас заходит. Оце теперь будем мотаться по городу, як блохи в штанах. Стыдно и людей спытать. Подумает человек, шо мы над ним посмеяться, ще и по рылу заедет. Оце заварили каши!

      — А чего же ты не поинтересовался? Оце обмыли горе!

      Но с помощью извозчика они нашли свое подворье, поснимали чеботы и полегли спать.







      пэрэпыска Кухаренка Я.Г. з Т.Г. Шевченко

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Братэ! куринный товарышу, Тарасе Грыгоровычу! Дэ ты в Бога взявся? Год цилый, як я прошу пысьмэнно своих Черныкив, шоб далы мэни про тэбэ звистку: дэ ты дився, або дэ живэш? Алэ хоть бы одно слово об тоби од их получив. Тэпэр бачу, шо ты живый и шо в Питери обритаешся. Спасыби тоби, братэ ридный! шо згадав еси мэнэ. Скажи мэни про сэбэ трохы бильше: як ты тэпэр живэш и пры чому?

      Чи вы вже зьиздылы з Бориспольцем на билому коню в дрижках до чужозэмцив? А я миж тым порадую Харкивську громаду: шо ты охляп, нэзанузданою бидою прыихав з того свита в Питер.

      Шо ты, братэ, думаеш, з «Побытом» — напыши мэни по правди, а я нэ тилько «Побыт», готов и душу свою послать до тэбэ. Ждучи од тэбэ пысьма, на дозвилли напышу ще.

      Поклонысь вид мэнэ панам: Тихорському, Ельканови и Гулакови.

      Напыши, дэ Тихорського хватэр, може, прыйдэться пыснуты и йому колы-нэбудь.

      Прощай, братэ! Смашно цилую тэбэ. Твий покы свит-сонця

      Яцько Кухаренко.

      2 ноября

      1844,

      с. Умань.

      Пышить до мэнэ:

      в с. Щербиновскую

      Войска Черноморского.







      П. Кучеря «Охота пуще неволи»

      «Кубанский исторический и литературный сборник»

      1962г.

      №14

      стр.27-30

      (правописание автора)

      — В некотором царстве, в некотором государстве были мы с нашим пластунским батальоном на войне против турок, начал свой рассказ древний черноморец, бывший в то время сотенным командиром.

      — Был я тогда, надо вам сказать, совсем юнцом — лет этак под пятьдесят — старым есаулом, терпеливо ожидавшим у моря погоду, т.е. вакансию на производство в чин войскового старшины.

      Сотня была у меня — не пожелать лучшего. За исключением трех человек Терских казаков, все остальные были Черноморцы. Какими судьбами эти Терцы попали в наш батальон, не сумею вам сказать. Были они во всех отношениях хорошими казаками. Отношение к ним Черноморцев было такое дружеское, что они чувствовали себя в своей семье. Один из них, младший урядник Солнышкин, был общим любимцем. Легкий, с грациозной поступью, жилистый, одевавшийся «под черкеса», мастер танцевать лезгинку, храбрец, отчаянный разведчик и неугомонный охотник, он имел только тот недостаток, что в бою был слишком горячим, не обладал той выдержкой и хладнокровием, которыми обычно отличались Черноморцы.

      Был у меня в сотне взводный урядник Марченко — тоже «ухо» парень. О таких обыкновенно говорят: «хоть одирвы, та брось». Очень хладнокровный, выдержанный, до безумия смелый находчивый в бою и в разведках и тоже охотник. Вот охота и сдружила его с Солнышкиным. Были они такими друзьями, что, как говориться, «и водою их не разольешь». «Охота» по туркам их не удовлетворяла...

      Оба были Георгиевскими кавалерами. Очень часто, то один, то другой из них ходили добровольно в отчаянные разведки в тыл противника, попадали там иногда в жестокие потасовки, но всегда умело пробивались назад и приносили ценные сведения о противнике. В такие разведки они не любили ходить, ни с отделением, ни с взводом: брали с собою только двух-трех человек.

      — Хиба то разведка, як идэ цила свадьба?! — говорил Марченко.

      Однажды, воспользовавшись особо ценными сведениями, которые Марченко, пропадая на разведке целых три дня, принес с собой, командир батальона, по собственному почину, предпринял всем батальоном внезапное нападение на турок с тыла и, после жестокого штыкового боя, принудил разбитый турецкий батальон к сдаче, а другой батальон, действуя ему во фланг, обратил в беспорядочное бегство, что, в свою очередь, повлекло за собою поспешное отступление резерва. Захвачены были две действовавшие батареи, провиант и даже кухни. Разгром турок на этом участке был полный. Внезапность нападения и его стремительность, да еще с тыла, подорвали силу сопротивления противника...

      Мне с Марченком и его взводом удалось взять батарею. Лихой был этот пластунский налет!.. За это мы с ним получили Георгиевские кресты... К нашему счастью, убитых у нас было всего несколько человек, но раненых — масса, но тоже, к счастью, по большей части легко раненых, оставшихся даже в строю. Но зато скрытно, а часто и ползком, подходя к противнику на удар, через густые колючие заросли, люди наши так оборвались, что вместо одежды на них висели только лохмотья...

      — Цэ ничого!.. — говорили пластуны, — штаны пидлатаемо!.. Зато туркив потовклы, як чэрвывых мух!..

      Дело было под осень. Отбитую нами у турок позицию сразу же заняли солдаты и развили дальнейшее наступление. Нас же оттянули в корпусный резерв, чтобы мы «подлатались» и «зализалы раны». Полный отдых...

      Из местности, где помещался резерв, население ушло на десяток верст глубже в тыл, но по временам приезжало забирать с огородов овощи. Поэтому начальство строго приказало совершенно ничего не трогать на полях и огородах. Да в этом и нужды не было: от приезжавших за овощами, можно было за гроши купить уйму прекрасных дынь и арбузов.

      Однажды моя раненная рука целую ночь не дала мне заснуть и я, едва дождавшись начала рассвета, вышел из палатки прогуляться по биваку. Чтобы хоть немного отвлечься от расходившейся боли, я обошел посты, где они были, и зашел на кухню. Здесь наши «кормильцы» уже проснулись и, перебрасываясь шутками, умывались. Это значило, что начиналась повседневная жизнь: кашевары, ведь, первыми должны быть на ногах...

      Кашевар у меня был человек, можно сказать, не мысля ничего дурного, с «темным прошлым» по женской части...

      До войны он полтора года был денщиком у моего субалтерн-офицера поручика графа Шувалова, блестящего гусара, сосланного за дуэль на Кавказ, где начальство не нашло ничего лучшего, как назначить его в наш батальон - для «исправления», точно наша часть была какой-то ссыльной или исправительной. Жил он на широкую ногу, по-барски. Пехотного строя совершенно не знал и не интересовался им.

      Его барынька была очень хрупкое создание — тепличное растение...

      Привезла она кухарку — огонь девку...

      Как бы то ни было — денщик хоть и женатый, но большой ходок по женской части, вскоре сдружился с нею...

      Через некоторое время барыня отправила свою кухарку в Петербург, а денщик, в совершенстве овладевший поварским искусством, с полгода был поваром и кормил сиятельную чету, пока Шувалов, перед самым началом войны не был переведен в Тифлис, в штаб военного округа.

      По уходе сотенного кашевара на льготу, я назначил этого искусного повара сотенным кашеваром.

      Поговорив с «кормильцами», я хотел было вернуться в свою палатку, как вдруг заметил приближающихся к кухне Марченко и Солнышкина. Держа винтовку в правой руке, они несли что-то за плечами, в мешках. Шли они со стороны огородов, бывших в трех-четырех верстах от нашего бивака.

      «Неужто?.. Красть ходили?..» — пронеслась у меня в голове мучительная мысль.

      Они тоже заметили меня, но не сделали ни малейшей попытки увильнуть... Шли прямо к кухне, о чем-то весело разговаривая.

      — Что это вы, сукины дети, кражей занимаетесь?.. Вы — урядники и Георгиевские кавалеры — в кражу пустились. — Налетел я на них.

      — Никак нет, Ваше Высокоблагородие!.. На охоти булы... — спокойно и уверенно ответил Марченко, опустив на землю мешок и вытянувшись в струнку.

      — Какая ж это охота, ночью по чужим огородам... Что это у вас в мешках?..

      — Зайцы, Ваше Высокоблагородие!..

      — Что-о?.. — взорвало меня. — Значит вы, мерзавцы, зная, что в тылу резерва нельзя стрелять — стреляли по зайцам!..

      — Никак нет!.. Жывых забралы!.. Як же стрилять?.. Хиба мы мали диты — нэ знаемо, що за цэ можно попасты пид суд?..

      И, перебросив за плечо винтовку, он проворно развязал мешок, запустил в него руку и, к безграничному моему удивлению, вытащил оттуда зайца.

      — Оцэ одын... — сказал он.

      — Оцэ, ось, другый... Третий... и чэтвэртый!.. — закончил он, укладывая их аккуратно рядышком.

      — Та у Солнышкина тоже чотыри штукы!.. — пояснил он дальше и затем сказал своему сообщнику:

      — Вытягай йх!.. Щоб йих Высокоблагородие бачылы, що цэ охота, а ны кража.

      Солнышкин «пристроил» своих зайцев к Марченковым. Устроив эту выставку, оба неугомонных охотника взяли винтовки «к ноге», вытянулись и спокойно смотрели на меня в ожидании «разноса».

      Посмотрел я на них и, вместо «разноса», невольно рассмеялся. Этакая ведь страсть к охоте!.. Ну как же наказывать этих моих молодцов за их страсть?..

      — Ну, а как же быть, господа урядники, с вашей самовольной отлучкой? — спросил я.

      — А мы попросылы их Благородие, хорунжого, пустыть нас и воны разришылы, тилько напомнылы, що стрильбы нэ смие буть, — по прежнему спокойно ответил Марченко.

      Все было в порядке. Нарушения службы не было.

      — Ну, тогда расскажите, как же это зайцы попали к вам в мешки без стрельбы!

      Оказалось, когда делалась разведка окрестности нашего бивака, наши охотники подметили, что только в одном огороде была капуста. Головки уже были срезаны и сложены в шалаше, который находился в небольшом загоне для овец, огороженном плетнем.

      Дверцы загона недостаточно были закрыты и зайцы воспользовались этим, забирались внутрь и лакомились капустою. По заячьим следам охотникам удалось установить, что посещение шалаша этими любителями капусты было постоянным, чем этой ночью они и решили воспользоваться — терпеливо выждав пока в загоне соберется большая компания ночных посетителей, они подкрались, прикрыли дверцу загона, в темноте не без труда переловили зайцев, стукнули их головами о столб шалаша и вложили в мешки, предусмотрительно взятые с собою.

      — Ну, что ж, кашевар! Готовь сегодня на обед зайцев! — сказал я «повару». Но тот с профессиональной авторитетностью доложил мне, что зайцев нужно «выдержать» и приготовить можно будет только на другой день.

      — А вы, шельмецы эдакие, идите, отоспитесь, — сказал я охотникам, — всю ночь, наверное, глаз не сомкнули...

      — Да это ничего, Ваше Высокоблагородие, — ответил Солнышкин, — К этому не привыкать... Вот что курить нельзя было... Это мука большая — как в разведке!..

      — А ты шо ж, соколэ, хотив бы на охоти лежать на мнягкий пэрыни, покурювать, а зайцы щоб сами тоби прыгалы в мишок? — пошутил Марченко. — На охоти нэма такой лахвы, то вже ты звиняй!..

      На другой день мой субалтерн, хорунжий доложил мне, со слов кашевара, что зайцы удались на славу и что сотня хотела бы видеть на обеде командира батальона со штабом. Командир же, мол, и сам заядлый охотник.

      Пошел это я к командиру и докладываю:

      — Господин полковник, разрешите пригласить вас со штабом сегодня на обед в сотню.

      — Это по какому случаю? — спросил он в недоумении, сняв пенсне и внимательно всматриваясь в меня. — Не справляет ли ваша сотня крестины?

      — Никак нет... Это желание сотни...

      Во время обеда, как только увидел, что его угощают зайцем, он вдруг перестал есть и строго спросил меня:

      — Это что-о такое?.. Зайцы?.. Откуда?..

      Я доложил ему. Увидев, что никакого нарушения службы нет, он сразу же переменил гнев на милость.

      — Вот же сорванцы какие!.. Давайте-ка их сюда.

      Марченко и Солнышкин предстали пред, хотя и близорукие, но светлые очи командира.

      Усадив их рядом с собою, он как и сам охотник, поинтересовался всеми подробностями ихней охоты. Рассказали они, дополняя друг друга, просто и скромно, что тут же ничего особенного нет: пришли, залегли вблизи загона, выждали, пока зайцы соберутся на угощение капустою и — накрыли их.

      — Ах, какие вы сорванцы!.. — смеялся командир. — Мало вам «охоты» на турок, нет... давай еще и зайцев!

      — Так шо ж делать, Ваше Высокоблагородие, ны даром же стари люды кажуть, шо охота пущэ нэволи! — философски закончил Марченко.







      П. Кучеря «Народный трибун»

      «Кубанский исторический и литературный сборник»

      1961г.

      №11

      стр.28-30

      (правописание автора)

      Черноморские казаки — люди положительные, хозяйственные, гостеприимные. Не любят они «форсить», не терпят хвастовства, презирают и зло высмеивают заносчивость, спесь и вообще «задирание носа». Большие мастера хорового пения и неподражаемого юмора. Достойно похвалы, что до XX века матерная брань у них совершенно не была в употреблении. Ругаться, даже «чертыханьем», то есть с употреблением слова черт, считалось предосудительным. О человеке, любившем «чертыхаться» имели дурное мнение:

      — Э, той «черным словом» лаеться!!!

      Матерная брань, как скверная болезнь, постепенно привилась черноморцам от пришлого населения, т.е. от иногородних, а и казаки, служившие в войсковых частях, научились ей, как это ни прискорбно, там.

      Черноморцам были чужды горячность и поспешность, но и флегмами по своей натуре они не были. Трудно иногда «раскачать» даже и в бою, но когда «раскачаются», тогда уж может их остановить только смерть.

      Многие из них, несмотря на свою неграмотность, обладали природным, светлым умом, рассудительностью и такой здоровой житейской логикой, что им с правом мог бы позавидовать и образованный люд.

      Однако, как правило, не бывает без исключений, так и между черноморцами попадались «дубы». Это были люди от природы ограниченные, с детства погрязшие в примитивности своего существования, но, как говорилось о них, «з чмилями в голови», т.е. «со шмелем в голове», что значило, «воображения больше чем соображения». Они обычно были упрямы, самонадеянны и очень охотно играли роль, по их мнению авторитетов. Будучи по семейным обстоятельствам освобождены от военной службы, они были лишены даже и того опыта и наблюдательности, которые в большей или меньшей мере, приобретались их станичниками, бывшими на действительной службе. Название неслужившему казаку было «дымарь», т.е. «дымоход», «дымовая труба» в доме...

      Почему и откуда это странное название? Неоднократными, настоятельными исследованиями в свое время, установить это не удалось.

      — Так йих называлы диды и батькы наши, так зовымо йих и мы, — отвечали спрошенные по этому поводу старики.

      Если такому «дымарю» игрою случая приходилось быть выбранным в состав станичного сбора, — тогда постоянных хлопот и неприятностей было вдоволь и станичному атаману и станичному сбору. Сладу с такими не было. Он все знал — даже и то, о чем никогда не слышал. Но он знал, что «господа старыкы» т.е. выборные станичного сбора, — это хозяева станицы и тут уж к нему и на дикой козе не подъедешь...

      — А звисно... цэ дило трэба разжуваты! — с олимпийским величием заявлял он при постановке какого бы то ни было вопроса на решение сбора. И нес потом такую околесину, что сами же его коллеги, «господа старики» вынуждены были останавливать зарвавшегося недалекого «колючкового трибуна».

      С одним, вот таким, «народным трибуном» пришлось встретиться на хуторе в станице Степной во время поездки для собирания материалов о черноморской старине для Кавказского этнографического общества.

      Когда тройка подъехала к указанному нам хутору, на звук колокольчика высыпала к «тыну» вся детвора со двора, с огромным любопытством рассматривавшая нас, держа по детскому обыкновению, палец во рту. Один из мальчиков, начиная с его плутоватого лица и кончая бывшей некогда белой холщевой рубахой, — неописуемо зататуированной частым употреблением арбузов, сказался таким смельчаком, что осторожно подошел к колокольчику на дышле тройки и даже попробовал его рукою. Медленно, с нескрываемой неохотой, подошел к воротам и старик, хозяин хутора. Как то сразу же после сухого ответа на наше приветствие, он не преминул случая поставить нас в известность, что мы имеем дело не с «рэпаным» хуторянином, а с выборным станичного сбора, представителем от хуторов. На наш вопрос — дома ли «рыбалка», который еще раньше вызвался быть нашим проводником, старик ответил, что это его сын, что он еще не вернулся с лимана, куда отправился «сыпать ситкы» (т.е. ставить сети).

      В словах, в обхождении и во всей манере держать себя, этот «народный трибун» не проявил ни тени того радушия и гостеприимства, какими черноморцы отличаются вообще, а в особенности хуторяне, в отношении к приезжим, кто бы они не были.

      — А по якому цэ вы праву взялы обчественну тройку... на охоту гонять? — спросил он тоном строгого следователя. На это ему было сказано, что это право дает открытый лис, выданный Войсковым штабом на внимание бесплатно общественных и почтовых лошадей для научных целей. Услышав это, «народный трибун» махнул презрительно рукой и сказал:

      — Э, цэ стара письня... Одкрытый лыст!.. Начальство... Та начальство то дайе тилько щоб нам очи втырать!.. Дума, що у нас своей головы нэма... Ни, цэ дило треба буде добре роздувать!.. А й отамана пидтягнуть!..

      — Ну, господин выборный, што ж ты и во двор не пущаешь заехать? — спросил ямщик, бедовый мужик из курских проходимцев...

      — Лошадей-то надо выпречь, чтобы отдохнули... Муха-то как бьет их!.. Час-другой и мне возвращаться надоть!..

      — Та заижжайтэ... бо куды ж вас дивать! — ответил «народный трибун», с большой неохотой открывая ворота.

      Из дальнейшего разговора выяснилось, что он за все пятьдесят лет его жизни нигде дальше соседней станицы Новоджерелиевской (верстах в двадцати от Степной) не был и что с самого своего рождения постоянно жил на хуторе, выезжая в станицу Степную только на базар, чтобы продать рыбу и на заседание станичного сбора. Узнав, что цель нашего приезда не охота (охота только мимоходом), а расспросы о черноморской старине, он с приличествующей такому «народному трибуну» важностью возразил:

      — Цэ тилько паньска выдумка... А того, что було колысь, вжэ нэ вэрнэш!.. Запысуй його, нэ запысуй, но нэ вэрнэш... А кому воно тепер и нужнэ?!.

      Мы не возражали. Знали мы с приятелем, что имеем дело с «дубом» и этого было достаточно. Когда же угостили ямщика чаркою водки, дали закусить и потом рубль на могарыч «народный трибун» чуть не подпрыгнул от неудовольствия...

      — Так що цэ вы нам балуетэ наших людэй?! — сердито упрекнул он нас, — дывысь ты: чарка горилкы, тай йисты йому далы, а звэрху ще й цилкового!.. Платыть же ему наше обчэство, чого ж йому бильш трэба?!

      — Э-э, господин выборный, господа пример подают, как надо с людьми обращаться! — возразил ему ямщик, садясь на тройку, и затем, задорно крикнув лошадям «Эй, соколики!», исчез в клубах дорожной пыли.

      Не обращая на нас больше никакого внимания «народный трибун» ушел к рыболовным сетям, висевшим тут же невдалеке, на длинной жерди и начал их распутывать и чистить от зацепившихся водорослей. Только усевшаяся поодаль детвора, подталкивая друг локтем и о чем то перешептываясь, не выпускала нас из поля своего внимания, а старший из них известное время внимательно наблюдавший за нами и особенно внимательно присматривавшийся к нашим двустволкам, с видимой неохотой возвратился на свое место у «сырна», стоявшего под огромным, вековым тополем. Перо в его руке ясно свидетельствовало, что он был ученик и выполнял какую-то работу.

      — Чого цэ ты надувся, як сыч? — спросил его дед, видя как он в глубокой задумчивости склонился над ученической тетрадкой.

      — Та ось задав учытэль напысать самостоятэльно домашних птыць, — отвечает тот, почесывая затылок.

      — Ну, так що ж тут думать, похнюпывшы нис?.. Куры, гусы, качкы...

      — Цэ вжэ я напысав! Тилько ны «качкы», а «уткы»...

      — Ну, то по кныжному воны «вуткы» — благосклонно соглашается всеведущий «трибун», — чого ж тоби щэ?

      — Та хиба цэ вси? Есть жэй щэ, мабудь?

      — От, бач, и сам знайеш, що йе... Ну, напышы щэ «шпакы», «горобци».. Цэ ж усэ птыця домашня: колы ты бачыв, щоб дома було без горобцив, або без шпакив?

      — Ны шпакы, а скворци, та воробьи, дидусю! — поправляет внук.

      — Ну, так от — шкворци, горобьи... Та можно добавыть голубив та индыкив. Сорока — то вже ни... Вона хоть и крутытьця коло хаты, та тилькы щоб що вкрасты... Ни. Сорока то вже не домашня!.. Куды там, — була в собакы хата!.. А що ж тоби щэ трэба? — спрашивает «трибун», видимо очень довольный, что попал в роль неоспоримого авторитета.

      — Та ось тэпэр сколько конешностей имие человек?.. Ну, цэ вжэ я напысав — рукы та ногы.

      — Эгэ-э, цэ ны всэ, мий соколе! — закачал авторитетно головою «трибун».

      — Та так же учытэль казав, дидусю!

      — Богацько там твий вчытэль зна!.. Дужэ вин молодый, щоб усэ знать, зна вин батька свого лысого.

      — Ну, а яки ж ищэ есть конэшности?

      — А й тут думать ничого: ногы, рукы, голова, нис, пальци, уши... Ще б кой-що можно б було напысать, та тилько воно ны за школярив!

      — Уши? — в недоумении спросил мальчик, невольно дотронувшись до своего уха. — Як же... уши?

      — Та як жэ! А що ж ты хиба николы не бачыв, як кой-у-кого уши стырчать на голови, як малэньки варэнычкы, а у другого вэлики, як лопух, аж высять... Потому-шо воны конэшности, бо нымы кинчаетьця голова. От и нис тожэ — стырчыть спэрэди, бо й вин конэшность!..

      Домашняя работа была написана.

      А как ее оценит учитель — легко догадаться по «конэшностям» «народного трибуна».







      Плиев И.А. Разгром «армии мстителей»-1

      Разгром «армии мстителей»

      стр.54-55

      В полночь мы остановились в Цветково. Пока операторы связывались с соединениями, мы вошли в домик, приютившийся у дороги. Керосиновая лампа тускло освещала единственную комнату, у порога которой стояла печь. В углу под образами крестилась старая женщина, кланяясь ликам печальных Богородицы и Николая-угодника. Она умоляла их уберечь мужика Матвея и сынку Ивана от пули быстрой, сабли острой и навеять погибель на иноземную погань.

      — Вернутся твои мужики, мать, не горюй,— успокоил старуху полковник Компанией.

      — Так вже верталысь. Вон той, що з вамы прискакав, то ж мой Иван. Неужто не знаете? — всхлипывая и вытирая подолом фартука слезы, ответила она.

      — А как фамилия?

      — Той же Иван Шпычка.

      — Иван Шпычка? Его, мать, всяк знает. Добрый казак.

      С нами в это время был корреспондент газеты «Казак-гвардеец», он тут же бросился на поиски Ивана Шпычки.

      Но среди казаков 34-го кавполка такого не нашлось. Позже выяснилось, что этот казак из 10-й гвардейской кавалерийской дивизии. Просто он отпросился принять участие в освобождении родного села. Старушка заметалась по хате, готовясь угостить нас «чем бог послал». Она схватила лопату, ведро и заспешила во двор.

      — Сейчас, сынки, погодьте. Отрою яму с картошкой, огурчиками...— но вдруг вспомнив что-то, она открыла крышку подпола.—Эй, хвриц, вылазь, вже наши прийшлы.

      К нашему удивлению, из подпола вылез совсем еще молодой немецкий солдат. Он смотрел на нас широко открытыми, светлыми глазами, казалось, они побледнели от страха. Нам было подумалось, что старушка в героическом единоборстве пленила грозного врага. Но здесь произошло иначе. Хозяйка была во дворе и вдруг увидела, как более десятка немецких солдат и офицеров заскочили в соседний дом, вытащили оттуда солдата и тут же расстреляли. В это время через дорогу перебежали два немца и спрятались в сарай. Их тоже расстреляли. Потрясенная случившимся, хозяйка вернулась в хату и с ужасом заметила стоявшего посреди комнаты немца. Он что-то горячо говорил, показывал на свой мундир, но видя, что она не понимает, бросил автомат в печь и полез под кровать. Старушка, видя недоброе, спрятала его в подпол.

      Немецкая мать должна была быть благодарна старой русской женщине за жизнь ее сына.







      Плиев И.А. Разгром «армии мстителей»-2

      Разгром «армии мстителей»

      стр.76-77

      Все железнодорожные составы были целы и лишь один поезд, стоявший за станцией, продолжал ярко пылать.

      — А какова судьба тех колонн автомобилей с пехотой, о которых докладывали разведчики?

      — Видите ли, товарищ командующий,— Тутаринов мгновение помолчал, а затем многозначительно закончил,— эта колонна на станцию не пошла и в город не вернулась.

      — Ну, что ж, нас устраивает любой вариант, ускоряющий выполнение задачи,— ответил я уклончиво, чувствуя, что тут может быть два варианта: или они разгромлены, или «организованно» сдались в плен.

      — Их, товарищ командующий, разогнал казак

      Завьялов. Всю «обедню» испортил. Даже не знаю, наказать или наградить.

      — Потом расскажешь как это случилось, тогда и решим.

      Позже, когда были учтены результаты боя в районе станции, оказалось, что гитлеровцы потеряли сотни человек только убитыми, а еще больше — ранеными. На вокзале выстроили большую колонну пленных. Кто-то из офицеров сокрушался:

      — Что же с ними делать?

      Интересно, что ответит наш корпусной прокурор подполковник Фарбун, к которому был обращен вопрос.

      Фарбун покручивал свои длинные усы, выигрывая время, чтобы подумать. Сообразив, наконец, он подошел к офицеру и, сощурив свои без того узкие глаза, решительно сказал:

      — Як що? Повернуть направо и скомандовать: «По шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!»

      Да, именно так мы и поступали с пленными. Расчет был простой. Служба безопасности — СД и гестапо жестоко карали за попытку сдаться в плен. Не получали пощады и те, кому удавалось бежать из плена и вернуться в часть. В последнее время, когда армия их терпела поражение за поражением, карательные меры усилились и распространились на родственников в Германии. В этих условиях пленным лучше уж было числиться без вести пропавшими, чем вернуться в часть. Поэтому мы смело направляли колонны пленных навстречу войскам фронта в сопровождении отделения казаков. Те вели их по глухим местам. И мне не припоминается случая, чтобы пленные «образца 44 года» предпринимали попытку бежать.

      Фраза: «по шляху, на восток, в плен шаго-ом, марш!» стала популярной в войсках Конно-механизированной группы.







      Плиев И.А. Под гвардейским знаменем

      Под гвардейским знаменем

      стр.155

      А в марте 1942 года был сформирован 17-й казачий кавалерийский корпус. В него вошли добровольческие сотни кубанских и донских казаков, а также многие представители горских народов Северного Кавказа. Дивизии — две кубанских и две донских — были зачислены в кадровый состав Красной Армии и приняты на полное государственное обеспечение, вооружены и пополнены кадровыми командирами и политработниками. Командиром корпуса был назначен генерал-майор М. Ф. Малеев.

      В июне 1942 года его сменил генерал-майор Н. Я. Кириченко. Комиссар корпуса — полковой комиссар А. А. Очкин. Первое и довольно удачное боевое крещение кавкорпуса произошло в конце июля 1942 года в низовьях реки Кагальник. Дивизий кавкорпуса здесь на Кубани совершили бессмертный подвиг, который вошел в историю Отечественной войны славной страницей. Действия соединений корпуса на южном берегу реки Ей в районе станиц Кущевская, Шкуринская, Канеловская, Старощербиновская были проведены успешно.

      Тут казаки показали обнаглевшим фашистским захватчикам свой высокий патриотизм, наглядно продемонстрировали несгибаемую волю и решимость мужественно защищать Советскую Родину. В этом районе соединения корпуса не только остановили на время стремительное наступление врага, но и переходили в контратаки. В напряженных боях части корпуса перемололи вражеские 4-ю горнострелковую дивизию и полк СС «Белая лилия», казачьими клинками кубанцев и донцов была изрублена и 101-я пехотная дивизия «Зеленая роза». О том, какое «впечатление» осталось у фашистов от этих первых встреч, рассказывали сами захватчики, попавшие в плен к казакам. Об этом свидетельствовали документы и письма, найденные в карманах убитых в бою врагов.

      На поле боя, например, под Шкуринской в числе других двух тысяч убитых сложил голову и солдат Курц. В назидание потомкам он оставил в своем ранце такое неотправленное «завещание»: «Все, что я слыхал о казаках времен четырнадцатого года, бледнеет перед теми ужасами, которые мы испытываем при встрече с казаками теперь. Одно воспоминание казачьей атаки повергает меня в ужас и заставляет дрожать. По ночам я галлюцинирую казаками. Казаки — что какой-то вихрь, который сметает на своем пути все препятствия и преграды. Мы боимся казаков, как возмездия всевышнего...»

      полный текст книги Плиева И.А.







      Е.Я. «Тыжнева»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1960г.

      №4

      стр.32-35

      Е.Я.

      Тыжнева

      (из прошлого станичной жизни)

      Случай, о котором я хочу рассказать, имел место в станице... О нет! Лучше не назову станицы, а то станичники меня не поблагодарят, да и чужие засмеют. Было это за два-три года до войны. Пора стояла страдная, началась косовица, урожай был хороший, и казак, трудившийся над землей — кормилицей, пожинал плоды своих трудов.

      В воскресный день казак Черник приехал в станицу, купил что нужно, из провизии и уже собирался ехать в степь, как станичный десятник вручил ему повестку. Последняя гласила, что на будущей неделе Чернику нужно явиться в станичное правление на тыжневу. Почесал казак за ухом, ругнулся, но делать нечего. Уехал в степь, все время раздумывая, как быть с тыжневой. Обычно, в такое время при станичном правлении отбывают повинность старики и подростки, отсутствие которых в хозяйстве не так сказывается.

      Оторваться от работы самому Чернику никак нельзя, нанять за себя некого, да и лишний рубль нужен на непредвиденные расходы; сломается ли косилка, раскуется ли лошадь или спадет шина с колеса, вот тут-то и нужен запасный рубль. Только и разговору было о тыжневой. Порой думал Черник — не послать ли за себя сына, ведь уже в шестой класс перешел, смышленый вполне. В разговорах уже намекал о своем решении. Жене его это нравилось.

      — Отдохнет сын немного, а то другие хоть летом имеют отдых, а наш и лето и зиму не напрягается...

      В пятницу вечером за ужином Черник объявил сыну Николаю, что он пойдет отбывать тыжневу. Нужно приучаться к службе.

      В субботу рано молодой Черник заседлал лошадь и отправился в станицу. К вечеру, одевшись казаком, отправился в станичное правление и зашел в комнату станичного атамана.

      — Здравствуйте, господин атаман, — сказал вошедший, стараясь говорить басом.

      — Здравствуйте, Ладымыровыч, шо скажете нового? — ответил атаман, протягивая вошедшему руку. Атаман с большим уважением относился ко всем учащимся, какого бы возраста они ни были, всем давал руку и считал так:

      — Ничого ны зробышь — учена людына.

      — Тыжневу прыйшов за батька отдувать, — продолжал молодой Черник, переходя на родное наречие.

      — О, цэ дило, отак козацтво не згинэ.

      — Ну, добре, значить завтра в обид до дижурного; вы йому будете як нахидка.

      В воскресенье Николай Черник явился в указанный час на службу. Дежурный обрадовался и тут же заявил, что ни в какой наряд его не пошлет, а будет держать при себе.

      — Вы тилькы подумайте, Ладымыровыч, що я без вас зроблю як прийде з отдела пакет с хвостом. Вы знаете, скильки там пысать? И часы и мынуты треба роспысать та ще й до ладу, — говорил дежурный.

      Без особых приключений шла неделя, но в пятницу разыгралось событие, которое долго потом на все лады и во всех ближайших станицах высмеивалось. Накануне привели арестованного, препровождавшегося в тюрьму на два месяца, приговоренного мировым судом за кражу не то кур — не то бубликов. Сопровождать в тюрьму «арестанта» назначили деда Алистрата, который отбывал тыжневу. Взяв винтовку и книжку с пакетом, дед Алистрат, вместе с арестованным, спешил на поезд.

      Дойдя до базара, вспомнил, что нет табаку; последний раз набивал трубку из чужого кисета.

      День был базарный, народу в каждой лавке полно. Все спешили в степь. Никак дед Алистрат не мог сообразить, как же ему пролезть в лавку с арестантом да еще и с ружьем.

      Решил арестанта и ружье оставить в рядах.

      — На, подержь ружжо, а я пиду куплю табаку, — сказал он арестованному, протягивая винтовку. Последний от удивления раскрыл рот, но все же взял «ружжо». Прождав минут десять, видя, что дед-конвоир не возвращается, он пошел обратно в станичное правление.

      В коридоре сидел молодой Черник. Видит — чему сначала не хотелось верить — идет арестованный с винтовкой.

      В пяти словах объяснил дело и передал испуганному дежурному винтовку. Арестованного посадили в «дидарню» и стали ждать деда Алистрата.

      Точно молодой парубок, бежал он с базара к правлению, в коридоре которого стояли дежурный и Черник.

      — Бида, господин дижурный, бида, — запыхавшись, говорил дед Алистрат.

      — Что случилось? — с деланным испугом спросили в один голос дежурный и казак.

      — Та, бач, бида, — несколько отдышавшись, продолжал дед, — арыстан утик и ружжо вкрав!

      Собрался весь наряд, стали расспрашивать; дед рассказывает какую-то историю о побеге арестованного, запинаясь на каждом слове.

      Дежурный дал знак. Привели арестованного.

      Дед от удивления остолбенел и стоял с открытым ртом, не найдя слов выразить свое удивление...

      Со следующим поездом молодой Черник отвез арестованного в тюрьму и сдал, кому следует. В станице долго потом смеялись над дедом Алистратом. Часто, собравшись в кружок, более молодые спрашивали:

      — Ну, диду, роскажить, як вы арыстанта гонялы и як вин утик, та ще й ружжо вкрав?

      — Ну та що тут росказувать, — отвечал обычно дед, — вси знають; попутав нечистый.

      От и все...







      П. Кучеря «Былое»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1962г.

      № 18

      стр.25-27

      Петр Кучеря

      Былое

      В Кубанских войсковых частях (в полках, батареях и в пластунских батальонах) казаки одной станицы вышучивали или даже «допекали» казаков других станиц. Это была своеобразная традиция, передававшаяся из поколения в поколение и свойственная только казакам.

      В регулярной российской армии, флоте и в авиации этого не было.

      Приходится пожалеть, что те, которым в прошлое время были вверены бразды правления, совершенно не понимали высокой ценности этого богатого этнографического материала и ни сами ничего не делали в отношении его собирания для сохранения от исчезновения, но и не помогали тем немногим, что посвятили свое неслужебное время этой кропотливой работе, столь важной для грядущих поколений и истории.

      Вследствие такого недопонимания, этот богатейший материал, попавши, волею судьбы, в свистопляску российского лихолетья, обречен на исчезновение.

      Писались истории или памятки войсковых частей, перечислялись и описывались их боевые действия, приводились подвиги отдельных героев, упоминались парады, торжественные встречи или посещения высокопоставленных лиц, полковые, батарейные или батальонные праздники с непременным участием хора трубачей и песенников, джигитовки и прочее. Историки этого ранга тяготели к представлению в рамках только боевой и строевой сторон своих частей, совершенно пренебрегая иною, не менее важной стороною — честной, неофициальной или внеслужебною жизнью, что так ценно и важно для полноты подлинной истории, чему теперь суждено «кануть в Лету».

      *****************************

      Мотивом для вышучивания служили, обычно, какой-либо курьезный случай, имевший место в той или другой станице. Иногда же были и выдумки анекдотического характера. Приукрашенные неиссякаемым черноморским юмором, меткостью и образностью выражений, они являлись плодами творческой изобретательности остряков и шутников, вносили веселье в среду рядового казачества и скрашивали однообразие, а зачастую, и тяготы военной службы, как и песня — спутница казака в течение всей его жизни.

      Так, казаков станицы Полтавской «допекали» шуткой (в разных вариантах), что в ихней станице «бугай на пужарь звоныв». Это не выдумка, а действительность.

      Случилось это во времена уже никогда не повторяемого казачьего приволья, когда домашний скот частенько уходил из-под хозяйского надзора со двора «в самовольную отлучку» и попадал на церковную площадь, покрытую густым ковром сочного спорыша.

      Так вот и бугай пана Крыженя (Крыжановского) иногда не отказывал себе в удовольствии сделать прогулку на площадь и, если не с голодухи, то просто от скуки пощипать соблазнительного зеленого спорыша.

      Никаких строений, кроме церкви, отдельной от нее колокольни и церковной сторожки, на площади, конечно, не было.

      Церковь с колокольнею и сторожкою были огорожены дощатым забором, все четверо ворот которой всегда были открыты настежь.

      Колокольня была деревянная, имевшая форму правильной шестигранной призмы, с пирамидальной, тоже шестигранною крышею, с позолоченным крестом на ее вершине. Покоилась она на шести массивных дубовых столбах. С земли на колокольню вела деревянная лестница, а от часового колокола, через окно, свешивалась к земле веревка с петлею на конце, чтобы, когда надо было отбивать часы, не подниматься сторожу по лестнице и этим не утруждать его старческие ноги, особенно по темноте.

      Почему то именно из любопытства ли, или просто, чтобы убить время, но бугай Крыжаня однажды забрался в церковную ограду, а очутившись там, не мог не соблазниться, чтобы не почесаться об один из столбов колокольни, выбрав, как на грех, для этого именно тот у которого спускалась петля от часового колокола.

      Почесываясь и отгоняя мух и оводов, бугай угодил рогами в петлю и, конечно неумышленно, произвел удар в колокол. Испугался... рванулся наутек, но петля держала его на привязи, а попытка освободиться от нее привела только к беспорядочному набату, еще больше пугавшему и раздражавшему его.

      Прибежавший сторож, не без труда, успокоил не на шутку взбеленившегося невольного звонаря и освободил его из петли.

      Почувствовав себя на свободе «звонарь» со всех четырех бросился домой, но на углу площади остановился и, нервно помахивая хвостом, долго смотрел в направлении колокольни, точно желая собраться с мыслями, чтобы отдать себе отчет — что же именно произошло.

      Казалось бы — пустяк, который, как говорится, выеденного яйца не стоит, но из него возник мотив для вышучивания полтавцев.

      Возникло вышучивание совсем просто...

      В компании сослуживцев, в полку ли, в пластунском батальоне или в батарее, когда казаки из разных станиц, вспоминая семью, отчий дом и станицу, рассказывали забавные случаи, имевшие место у них. Полтавец, чтобы не быть хуже других, тоже рассказал о происшествии с бугаем. Как и всегда в таких случаях, рассказ был принят слушателями с недоверием, просто как выдумка изобретательного рассказчика, но подтвержденный другими полтавцами, сочтен потом за правду и этого было достаточно: сразу же нашлись остряки, которые использовали этот случай для вышучивания полтавцев. Пользовались всякою возможностью «зачыпыть» их — «позвоныть на пужарь», хотя, конечно, знали, что и полтавцы не останутся в долгу и угостят шутников и задирак «допеканием» не менее добросовестным и «дальнобойным».

      *****************************

      Лагерный сбор...

      Лагерь на р. Протоке под станицею Славянскою...

      В праздничный день компания свободных от наряда казаков, скажем станицы Староджерелиевской и других, сидит в тени стройных пирамидальных тополей на почтительном расстоянии от главной линейки и от офицерских табльдотов, т.е. офицерских столовых и режется в карты «дальнобойным» в «ишака», в «виз», в «хвыльку» и реже в подкидного дурака. Эта — последняя игра привилась у казаков значительно позже — уже перед 1-й Мировой войною. Вокруг стоят или сидят на корточках, или поджав ноги по-турецки, а то и лежат на брюхе «зрители» или «публика» из разных станиц.

      Хохот, шутки, подзадоривание и подтрунивание над игроками, допустившими какую-нибудь оплошность в игре, или попавшими в затруднительное положение... В это время приближается к ним «гость» из 1-й сотни, бывшей по соседству, полтавец.

      Увидев его, один из игроков, торопливо или как бы сильно озабоченный, толкает локтем стоящего около него «зрителя» и «потыхоньку», но так, чтобы это слышал «гость» говорит:

      — Роман, подывысь, будь ласка, чы нымы там на дорози бычовы..

      — Якой там бычовы? — искренне удивляется тот, не поняв сразу в чем дело. — Чого цэ тоби прийшла в голову якась бычова...

      — Эй, Романе, Романе! — укоризненно говорит игрок, интересующийся бычовою. — Якый же ты нэвэжлывый до гостэй!.. Та ось жэ йдэ до нас друзьяка Макар Васылёвыч, та щоб, нэ дай Божа, нэ заплутався у бычову, та нэ бэвкнув на вси дзвоны... на пужарь!.. Пэрэполошить увэсь лагерь, а й командыра полка... А командыр — сам знаеш — зразу ж отчита «тётю» кому ж другому, як ны нам:

      — Куды ж вы дывылысь, так и ось як вашу... тётю!.. Хиба нэ знаетэ, що полтавци запутуються у бычови та, як бугаи, звонять на пужарь!.. («Тётя» относилась к слабости командира полка, который, против обыкновения, не трогал казачьих матерей, но упоминал «тётю» с удовольствием и всегда выразительно).

      — Як бэвкнэ, так тоди побачытэ вы «тётю»...

      Это покрывается общим хохотом всех присутствующих. Улыбается и «гость», качает укоризненно головою и говорит гостеприимному задираке:

      — Нычого, нычого!.. Бэвкну я тэбэ колы-небудь по макитри (по голове) так, що з нейи повысыпаютьця не тилькы дзвоны, а й дзвоныкы и дзвонынята!..

      — А-а, то вже ни-и, Макар Васылёвыч! — не соглашается задирака, — мою «макитру» ты ны майстрював и ны тоби йийи и розбывать... Як трэба будэ, так я йийи и сам ухлудю (разобью).

      Не остается в долгу и гость.

      — Умисто щоб чипляться за чужу бычову та звоныть у чужи дзвоны, — говорит он задираке, — ты луччэ скажы чы цэй год у ваший станыци куры нэслысь, чы опьять на Вэлыкдэнь вы оддувалысь рачкамы (раками)?

      — А-а, цэй год добрэ було! — хорошо зная, что теперь придется получить ответную «порцию» на свои задирания. — Трохы було крашанок (пасхальных яиц), а трохы рачкив та Паска на славу була!.. Умиючи, нам то ны довго!

      — А для чого ж «рачки» на Вэлыкдэнь? — лукаво прищуривая глаза и придавая своему лицу выражение херувимской невинности, точно не зная в чем дело, спрашивает один из «публики».

      — А ось спытай Ивана Панкратовыча! — отвечает «гость», кивая головою в сторону задираки, но, видя, что тот плутовато улыбается и тасует засаленные до степени неузнаваемости карты, без малейшего намерения объяснять давно известные вещи, продолжает сам:

      — На гроши воны дужэ жадни: копийку, так и ту й цуркою од йих нэ выкрутыш, а вжэ полтыннык, або руб, так то вжэ й ны пытай!.. То вжэ попало в чулку та пид стриху... (обычай прятать деньги в чулок и под стреху крыши). Так от, одын год пожаднычалы, та попродавалы вси яйця, що куры нанэслы за вэлыкый пист... Продають, та продають, грошыкы згортають, копиечку до копиечки... а и ны зчулысь, як Вэлыкдэнь прыйшов. Що тут робыть?.. Як жэ цэ на Вэлыкдэнь та бэз крашанок... Сюды-туды, туды-сюды, а яйцив нэма та й нэма. А тут ще й куры вси расквоцалысь... Застав йих нэстыся, як воны намостылысь буть квочкамы!.. Прямо хватаютьця хозяйкы за голову, нэ знають що робыть!.. Та зибрався станышный збор... Сыдять господа старыкы дэнь и другый и третий, понадувалысь як сычи, та тилькы розглажують бороды — всэ думають, як из нэволи выйты... Курям же нэ прыкажеш насылу нанэсты яйця?!. Ну, всэ такы додумалысь — ны даром жэ воны господа старыкы! Постановылы: ны губэчы часу, наловыть побильше ракив, зварыть йих — та замисто крашанок!.. От тоди, як хрыстосувалысь, й давалы рачка!

      — Выбачайтэ, кумэ, — передразнивает он какую-то «кумушку». — Цэй год куры ны ныслысь та й оставылы нас без крашанок. Ось вам, замисто крашанки — рачка... И вин красный, як крашанка.

      — Так воно-то, положым, и ны зовсим так було... — начал было задирака,но остановился, изобретая наилучший выход из положения.

      — А як жэ? — спрашивает «гость». — Можэ хочэш сказать, що рачкы булы ны красни, а чорни?

      — Чого ж чорни? — будто бы серьезно удивился один из слушателей в намерении подзадорить рассказчика на продолжение.

      — А того, що дуже добри в йихний станыци хозяйкы: поставылы казан з ракамы у пия, щоб варылысь, а сами на тыну зчэпылысь з сусидкамы в разговорах... Тары-бары-растобары... Та оця ось така, а ота так ось яка, а у отией ж и рот вже скрывывся од брэхни, а у кумы Одарки и очи дывлятьця, просты Господы, кудысь на Стамбул... А отой конопатый Панько, щоб йому рукы повысыхалы, обнима куму Приську на свадьби у Гныпка пры всих, та цилуйе йийи... Цэ ж що робыть на очах у людэй, а що ж вин робыть з нэю як никого ныма!..

      А як прыйшлы у хату, а там вона така, хоч сокыру вишай... Скорий до пэчи, выхватылы видтиля казан, а воно од ракив дым пидиймаетьця такый, начэ плавни горять.

      — Ой, лышенько!.. Що цэ я наробыла?!. — схаменулась кажда така хозяйка, як побачыла, що вода вся выкипила и ракы началы горить.. Почэрнилы, як начэ у смоли булы... Ну, ничого робыть... Потом, як хрыстосувалысь, так замисто красних, давалы чорних рачкив. Бо дэ ж йих взять красних, як воны погорилы бэз воды?!. Ны йихать же чоловикам на Вэлыкдэнь у плавню ловыть ракив?.. А диты булы позайидалысь чорнымы рачкамы так, що нэ тилько губы, а й нис и вся морда од одного уха до другого була чорна як сажою, або дёгтэм вымазана... А мухы коло морды, так прямо роем, як бджолы коло улика.

      Паска була на славу!..

      Вряд ли бы нашелся смельчак, который бы поверил, что замена пасхального красного яичка «рачком» была правдой, потому что в действительности это была остроумная выдумка анекдотического характера.

      Но... из песни слов не выкинешь!..

      П. Кучеря







      Гейман А.А. «Кинжал»

      Кубанский исторический и литературный сборник

      1959г.

      № 1

      Гейман А.А.

      Кинжал

      Не задевал земли свинцом,

      На ветер пороху не тратил,

      Не мчался робким беглецом —

      Кинжалом с недругом я ладил.

      (Из казачьей песни)

      Жаркий спор загорелся у нас однажды в собрании по поводу того, что нужен ли теперь кинжал казаку, или его пора отменить. Многие из молодежи старались доказать, что кинжал уже теперь чисто декоративное оружие, лишь по традиции входит в вооружение казака, что он никогда не употребляется, что владеть им казака не обучают. Кинжал стоит денег, мешает в походе и в бою, особенно пластуну. Правда, говорили остроумцы, кинжал хорошее средство быстро распознать, честный ли в сотне артельщик или шельма, так как у последнего, уже через месяц, много два кинжал будет оправлен в серебро. Да еще когда казак, собираясь в набег на чужой огород, по привычке не снимает с пояса кинжала и в экспедиции этой попадается, то суд разбирает это дело не как простую кражу, а как кражу вооруженную, а за это уже не дисциплинарное взыскание, а куда повыше. И многое другое.

      — Я с вами не согласен, господа, — заявил молчавший до сих пор старший есаул.

      Кинжал не только что не нужно упразднить, а вот именно теперь то и настало время его использовать как боевое оружие. Не верно, что действовать кинжалом не учат: в 1-й части устава строевой казачьей службы есть даже рисунки и объяснения, как владеть кинжалом; указано три способа нанесения им удара: сверху вниз, снизу вверх и слеванаправо — наотмашь. Кинжальные клинки, которые вот уже несколько десятков лет Войско заказывает и получает для казаков на Златоустовских заводах, высокого качества по сорту стали, а величина и вес мало чем отличаются от штык-тесаков и штык-ножей, принятых в иностранных армиях и, по моему, нужно упразднить не кинжал, а штык, к слову сказать, довольно таки слабый и жидкий на нашей винтовке. Необходимо только приспособить его для надевания на ствол винтовки, не изменяя его внешнего вида. А чтобы судить как сами казаки относятся к своему «декоративному», как вы говорите, оружию, расскажу вам, что сам видел.

      В дебрях Дагестана, в сердце дикой Аварии, на горном плато, приподнятом над морем на 6000 футов, приютилось укрепление Хунзах, штаб-квартира одного из пластунских батальонов в девяностых годах прошлого столетия. В программу обучения входило, между прочим, производство охоты на дикого зверя. Я не заведывал охотничьей командой, но, как охотнику и любителю приключений, мне часто приходилось водить ее на эти охоты. На самой Хунзахской площади и по ближайшим скалам, склонам и хребтам водилась в изобилии горная курочка, в хлебах стучал перепел, весною и осенью во многих местах оседал на дневку пролетный бекас, по кустам и в садах в это же время можно было изредка поднять вальдшнепа, косой зайчишка пробирался иногда в сады. Вот и все. Настоящее удовлетворение и удовольствие охотник мог получить только верстах в 60-ти от Хунзаха, в лезгинских обществах Андух и Косо, это местности гористые, покрытые первобытным девственным лесом. От оленя, тура и альпийского козла с огромными саблевидными рогами и до самой маленькой козы «даниель», — такова была здесь дичь. Был и медведь, который здесь не ложится на зиму, а шатается круглый год.

      И вот однажды, едва мы пришли в Косо, как мне заявил местный житель, что недалеко от аула огромный медведь ежедневно, по утрам, спускается с гор к ручью и что местные жители боятся его трогать, — медведь совершенно не пуганный и взять нам его будет легко.

      Дождавшись, с нетерпением, утра, команда вышла на охоту. Действительно: по узкой балке, спускающейся с одного из гигантских хребтов, поросшей густым лесом, и на верхней половине уже присыпанной ранним снегом, мы нашли ясно отпечатанные следы огромного медведя, прошедшего к ручью.

      Заслав пайщиков вниз к ручью и разместив стрелков по горизонтали, там где оканчивается снег, а книзу идет сухой лист, я подал сигнал и охота началась. Прошло нсколько минут и грозный рев медведя возвестил нам, что он здесь и уже потревожен. Прошло еще с полчаса и с линии стрелков раздался выстрел, затем другой и снова могучий рев и опять все тихо, — только гайщики, ободренные выстрелом наддали сильнее.

      Прошло ее полчаса. И вдруг — выстрел, снова рев медведя и затем крик:

      — Рятуйте, хто в Бога веруе!

      Предвидя недоброе, я бросился на крик. Прибежав на место, я застал такую картину: по скату горы, вниз головой, лежал казак из гая Шепилов, а на нем сидел на его ногах задом и вонзив когти левой передней лапы в плечо казака, медведь. Другой казак, тоже из гая — Бурляев, укрыв голову левой согнутой рукой, правой кинжалом неистово ковырял медведя в бок.

      Медведь свободной передней лапой отбивался от Бурляева. Подбежавший вместе со мною урядник, выстрелом в голову, свалил медведя, грузно упавшего на правый бок.

      Три глубоких раны пробил медведь когтями на левом обнаженном плече Шепилова, а из них ключиком выбивалась кровь. Вот, к счастью и все, что причинил ему медведь. Мы быстро перевязали раненого и уже собирались взяться за мишку, как вдруг из ближайших кустов услышали слабый голос:

      — Ваше Благородие, пошукайте там дэсь мого кинжала-а-а!

      Бросившись в кусты видим, в луже собственной крови лежит Бурляев. Все мускулы ног его, от костреца до колена, оказались оборванными, местами до кости; а молчал же пока мы возились с Шепиловым. Перевязали кое-как и этого и стали искать кинжал, но его долго не оказывалось, и только когда перевернули медведя на спину, рукоятка кинжала показалась из его правого бока. Это такую рану пропорол зверю Бурляев, пока тот драл ему ноги и когда медведь упал на правый бок, то кинжал с головкою ушел туда.

      Произошло все так: медведь был ранен, залег и затаился. Шепилов, идя в гаю, неожиданно на него набрел. Медведь встал на задние ноги, полез на него. Шепилов выстрелил, но, сгоряча, промахнулся, бросил винтовку и, вынув кинжал, стал отходить вниз по скату. Отмахиваясь о наседавшего зверя, он споткнулся о корень дерева и упал на спину. Медведь насел на него. Видя товарища в опасности, Бурляев подскочил, ударил медведя в бок штыком (несколько берданок со штыками мы всегда брали на охоту). Медведь повернулся и отогнул штык под прямым углом к трубке. Это берданочный то штык шейка которого толщиною с указательный палец. Тогда Бурляев бросил винтовку и взялся за кинжал. Остальное вы знаете.

      Может быть, лучше и безопастнее было бы Бурляеву стоять около медведя и стрелять в его голову, но в горячую минуту он, как видите, доверился больше старому другу-кинжалу, который он, с гордостью, надел и носил еще в раннем детстве.

      Так вот, господа! Не скажете ли вы теперь о кинжале иначе?







      Турчанинов Б. «Путевые заметки»

      «О славных страницах борьбы той суровой

      Певцы и баяны молчат...»

      Наш возница сивоусый, лет шестидесяти, Опанас, недавний конюх колхоза «Красная степь» (почему «красная»?) поведал, что это тот самый тарантас, про который в годы гражданской войны сложили песню:

      «... Ах, шарабан мой, американка,

      А я девчонка, да шарлатанка...», -

      а во время оперировавших здесь махновцев выполнял функции пулеметной тачанки, в подтверждение чего кнутовищем показал на нашем сидении четыре круглых дырки для болтов, когда-то держащих катки «Максима». На передке, давно стертом, когда-то было краской написано: «не уйдешь», а на задке надпись гласила - «Не догонишь». Это историческое сооружение, долженствовавшее пребывать в каком-нибудь музее нашего времени, воскресило многое из прошлых лет и послужило причиной многих вопросов Опанасу, который, умудренный годами «ловчиться и приспосабливаться», ухмыляясь в ус, односложно отвечал: «Всего бывало». Видно, в карусельные годы «революционных лет» у Опанаса действительно, «всего бывало». На правой руке не хватало двух пальцев, отсутствовало правое ухо, по виску к шее шла глубокая борода.

      Обернувшись, он показал несколько пулеметных дыр в бортах повозки и добавил: «Це красные».

      — А це билые, — указывая пальцем под сиденье, где отсутствовал один угольник, поддерживающий сиденье. Несколько помолчав, обернувшись к нам и хитро улыбаясь, сказал:

      — Махновцы им пользовались, як красных и билых билы, а воны нас теж... — и, задумавшись, как бы про себя добавил:

      — Эх, житья була, всего бувало...

      — Ну, даешь! — вдруг крикнул он на лошадей и со свистом взмахнул кнутом.

      Я понял — старик воскресил из прошлого победный клич, что гулял тогда по всем просторам взбаламученной России. Мы снова катились уже по степи, еще более живописной, еще более усеянной яркими пятнами красных маков.

      Подумал, не здесь ли Глиер вымучивал свои бесшабашные звуки к опере «Красный мак».

      Перепела затихли, какая-то стайка птиц кубарем скатилась с высоты к подножью кургана, из-за которого метнулась темная тень степного орла.

      — Бачьте, орел, — кивнул на хищника Опанас, — а тоди був орленок, така писня була, — и замолчал.

      Я внимательно стал рассматривать нашего возницу, его крепкий загорелый затылок, широкую спину, мне видны его жилистые руки с остатком заскорузлых пальцев, и вдруг я спросил его:

      — А ты, дядя, чего ж не отступил на восток?

      Не оборачиваясь к нам, ответил:

      — А хай им грец, нехай соби втикають, без них, мабуть, липше буде.

      — А ты, — спрашиваю, — в революцию, верно, в Красной армии служил?

      Опанас как-то крякнул, пошевелил вожжами, сидя полу боком, сказал:

      — Спочатку був у красных, як с германской пришел, набачився богато, не добре робилы, так я до билых перемахнувся, до казаков. Може слыхали, корпус генерала Мамантова был. Донской. Всяко бувало.

      Лошади побежали с горки, «шарабан» наш запылил среди кустарников, начались перелески, за одним из них был виден дотла сгоревший хутор, у дороги, уткнувшись дулом пушки в канаву, боком стоял танк с красной звездой, с перебитой гусеницей. Опанас, указывая кнутовищем на хутор, поведал: — У девятнадцатом роке тут мени буденовец, как в атаке столкнулись, ось што мени зробыв, — показывая на шрам у шеи, — тильки вин малость промахнувся, а я и доси то мисто знаю, кажинный раз, як минаю, так про себе и помяную душу раба Божьего, яку я до неба пустыв.

      — Ого, да ты бывалый, Опанас!

      Опанас ухмыльнулся.

      — Всяко бувало, — говорит. — Как бы не соромно, так я б штаны сняв, та показав бы, як мене билые шомполами отработали, доси боком сидю.

      — Погоди, дядя, как же так, ты же у билых был?

      — А я потим до махновцив втик. Дуже строго у билых було: то не можно, це не можно, а у махновцев все було можно, — гуляй соби и годи. Така хвиля була, молод був, другий раз горилки напьешся, так сам соби атаман... Ну, а потим, як билые из Крыма вышли, так под Каховкой нас злапали, а мене спизнали.

      Полковник, який у казаков був, коли я до них пристав, спизнав мене, як по строю полоненых проходив. Як побачив мене, тай каже: «Да цеж Опанас. Ты, каже, собачий сын, у красных був, до нас пристав, а зараз до махновцев подався. ото ж я тоби, злыдень, покажу, як щастя шукать». Ну и показали, доси памятую. А чоловик добрый був, другий бы в расход пустив.

      Старик, помолчав, добавил:

      — Коли б знав, що потим буде... Це вин правильно тоди сказав мени. Щастя шукав, ото ж найшов це щастя...

      Старик, видно, растрогался.

      — Ну, давай, давай! — закричал он на лошадей; лошадки побежали быстрее, вдали за перелеском показались строения города.







      Павло Дмитренко «Пид Вэлыкдэнь на чужини»

      ...У цей празнык свитлый згадаймо про свий стэп, и нывы, и станыци наши pидни, тэпэр покынути, в нэволи..

      Згадаймо тут про Дон сидый та про Черкаськ-столыцю, молыть Бога будэмо мы тут, щоб повэрнув Вин нас в свои станыци..

      Пид цей Вэлыкый Дэнь згадаймо тут, на чужини, мы про Кубань широку жовтоводу, та про сады кoзaчи, про стэпы й млыны, про церквы в станыцях били... И про собор козачий Вийськовый нэ забудьмо в столыци наший на Кубани.. Там и штаб козачий був колысь... Був отаман и парады... На Вэлыкдэнь у церквах дзвонылы дзвоны днив по тры... Згадаймо й гaзыpи свои, кинжалы та шашкы дидив... И тых дивчат згадаймо, сэстэр мылых наших, що цвилы колысь, як мак, по стэпах бэзкрайних...

      Нэ забудьмо и про Терек, що довбае скэли й горы — хоче вырваться на волю — вин козачу мае вдачу... Живый Терек и швыдкый — як и справжний вин козак-юнак... Дай же, Боже, йому волю, а козакам всим пошлы Ты долю.

      Дай же долю, пошлы волю... Вам козаченькам додому вкажи справный шлях-дорогу...







      Мишаткин Н. «Выморозки»

      Знаете, что это такое?

      Какой либо ваш знакомый станичник приглашает своих приятелей, в том числе и вас, выпить «выморозок». Такое событие происходит, конечно, зимой. Входите в курень и по казачьему обычаю здороваетесь:

      — Здорово дневали?

      — Слава Богу! — отвечают вам и приглашают садиться.

      В доме уже целая компания дружков. Нескончаемым потоком идут рассказы, воспоминания, веселые шутки, «ядерные» остроты, за которыми следуют взрывы смеха.

      Хозяин толкает соседа:

      — Ну-ка, Федотыч, готово?

      Оба выходят из куреня. Через пять минут возвращаются с кувшином вина. Его разливают по стаканам или чашкам, и каждый, набрав глоток в рот, смакует, а потом кто-нибудь скажет:

      — Да, винцо ишо слабовато. Подождем немного,— и переходит на какое-нибудь воспоминание из времен гражданской войны.

      Через полчаса хозяин приносит еще кувшин вина, и все пьют и опять кто-то медленно изречет:

      — Ишо слабовато.

      В чем же дело? Во дворе, на крепком морозе стоит ведро с вином. Сверху образуется корочка льда. Хозяин приходит, снимает лед, наливает в кувшин вино и уходит. В то время, когда в курене пьют и разговаривают, в ведре образуется новая пластинка льда, его выбрасывают и дают заморозиться еще раз.

      Лед образуется из воды, которая находится в вине, с каждым разом воды остается все меньше. Вино превращается в густой и крепкий напиток. Последний кувшин с остатками вымороженного вина напоминает скорее крепкий коньяк, чем слабенькое виноградное вино. После пробы «выморозок» все с трудом возвращаются домой на слабых и расползающихся ногах.








      И. Лаштабега «Чорна вивця о. Дьякона»

      На бэзкрайних родючих стэпах Чорномории, утопаюча в зэлэни садив, в Ейському виддиля знаходыться станыця Новоминська з насэлэнням з нащадкив з колышнього Запорожжя и з вэлыкым ривным юртом.

      Козакы цього краю хлиборобы и скотарством займаються в мэжах, яки им вымирюе нэобхиднисть господарного розподилэння та выужиття зэмли.

      Батько козака Васыля Гнатовича, що нам росповидав цю справжню подию, був дуже заможный и мав, хоч и нэ вэлыку, а всэж свою отару овэць, яка вид ранньой вэсны до найпизнишой осэны паслась на юртовий толоци.

      Отак, однией вэсны — розказував Васыль Гнатович — прыпало мэни зи старшим братом пасты отару и справляты йи. На цей рик отара була побильшена вивцямы станышныкив, що малы мэньше овэць, и за пэвный прыплаток прыедналысь до нашой отары.

      Прыйшов також и станышный диякон з тиею самою спробою. Мав дэсяток овэць и, сторгувавшись з моим батьком, прыеднав свои вивци до наших. Одного травньового холодного, алэ ясного, ранку мы з вивцямы и пивтора дэсяткы вивчакив-собак, вырушилы из двора из гырлыгамы та котомкамы. Собакы, вэсэло ласкаючись до нас, забигалы з усих сторин нам напэрэд, а вивци прямувалы за старшим моим братом, якый ишов попэрэду за гарбою. Выйшлы шляхом на толоку, що тэпэр тилько зэлэнилась нижною зэлэнькою травычкою. Вивци розсыпалысь по толоци, а я з братом пидвэзлы гарбу пид бугорок и влаштувалы з повсты биля гарбы палатку. Крыныця знаходылась вид нас вэрсты пивторы, алэ з кургану було далэко широко выдно.

      В пэрши холодни дни наш батько прыйиздыв частише и прывозыв нам йижу, алэ колы сонэчко загрило бильше и толока, мов широкэ зэлэнэ морэ, пэрэплэлась пахучим стэповым горошком та билым ковылэм и вийшла в повну красу чорноморського стэпу, то й батько, працюючи в полэ, про нас забув. Алэ о. Диакон затэ почав частиш до нас навидуватысь.

      Вин мав доброго гнидого выноходця та линэйку, и, я тилько видслужив ранком богослужбу, запрягав свого выноходця, и з кургану здалэка було выдно, як поспишае вин до нас у гости.

      Товстый и благобутный, вин вэсэло посвыстував и, пидйихавши, уже крычав: «Так що, хлопци, зробымо суп з бараныны!»

      Выпрягав и трыножив выноходця, потим з видром пускався по чисту, холодну воду до крыныци. Прынисши воду, йшов збыраты дэ-що для топлыва, и за короткый час у видри варылася юшка з бараныны. Диакон тилько облызувався та губамы цмокав, дывлючись на сытэ варыво з картоплэю, що пахнуло, мов найлипша лакомына на свити, дражнучи шлунок до йижи.

      Добрэ найившись, вин пэрэкыдався на повсть у трави и спокийно спав до пивдня.

      Колы ж вэчерило й отара зганялась на нич, то й наш гисть збырався додому, до матушкы, жалкуючи, що матушка боиться у ночи сама и що був бы найохочиший залышитыся з намы черэз нич.

      Час йшов, з усих сторин було чуты, як баклуши косылок выбывають до такту, а наш диакон йиздыть справно щодня на бараныну. От, мий старший брат одного дня мэни й говорыть: «Слухай, Васылю, батюшка своих овэць однаково нэ розпизнае, зариж йому оту сыту чорну його вивцю, хай раз за лито наисться своей вивци!»

      И в той крытычный дэнь, як завжды, заторохтилы рэсоркы о. Диакона, и з балкы показався выноходэць.

      За хвылю о. Диакон упорався з конэм, побиг по воду, прынис на затоплэння, и крычить на мэнэ: «Усэ готово, хлопче, йды швыдче, бо я сьогодня дуже голодный!»

      Пишлы выбыраты вивцю, от я йому й показую на його чорну вивцю та й пытаю: «Так що, оцю сыту?» Та збоку й дывлюсь на батюшку, чи нэ пизнае свою вивцю и зараз же нэ пэрэтягнэ мэнэ ломакою. Алэ вин нэ пизнав и, потыраючи рукы, зацьмокав: «Оцю сыту риж, суп будэ з нэи на радисть!»

      Ухопывши за ногу вивцю, я пэрэкынув йи на спыну и пидризав й горло. За коротку хвылю вивця варылась у видри, а батюшка, нэ можучи диждатысь, прытоптувався биля вогню.

      Зварылы, найилысь, батюшка выспався и збыраеться додому. То я йому на дрогы кладу мясо з вивци, а вин и пытае: «А це що ж?» «Та матушка також, мабудь, радо зьилы б бараныны свижой» — видповидаю.

      Батюшка зрадыв: «Це добрэ, сынку, вона любыть бараныну, ты всэ ж такы добрый хлопэць, хоч у школи й балуваный!»

      За хвылю прыношу шкиру и кладу на линейку.

      «А це навищо, що я з нэю робытыму?» — пытае батюшка.

      «Та як же, батюшка,» — кажу, — «колы ваша вивця, то й шкира ваша!»

      Батюшка як пидскочить та до мэнэ: «Ты що, сукын сын, Биг тэбэ покарай, нэвже ж ты мою вивцю заризав?» — крычить.

      Я вид нього тикаты, а вин за мною. Бачить, що мэнэ нэ доженэ, то зачав на мэнэ крычаты: «Пидожды, сынку, я тэбэ нэ бытыму, а тилько щось скажу!» Я нэдовирлыво, обэрэжно пидхожу до нього.

      «Так колы вже такэ нэщастя скоилося, то за тры дни прыйды до мэнэ и прынэсы шкиру, а я матушци скажу, що вивця хворие и мабудь здохнэ!» Сив на линейку и заторохтив.

      За тры дни я обэрэжно пидхожу зи шкирою до плота диакона. Батюшка, побачивши мэнэ зи шкирою, звэрнувся до матушкы й каже: «От бачиш наша чорна вивця здохла, як тоби казав, що хворие! Повись шкуру в сараи, Васылю.»

      Я понис шкиру в сарай, оглядаючись, чи нэ роздумав батюшка й чи нэ прыйдэ в сарай мэнэ выпороты. Швыдэнько повисыв и знык, зачувши, як матушка нарикае, що йи найулюблэниша вивця здохла.

      Вид того часу вже батюшка нэ йиздыв до нас у гости.

      Алэ можетэ соби уявыты, як я видчував цю чорну вивцю на соби у школи!







      С. Макеев «На следствии»

      В имении великого князя Михаила Николаевича браконьеры убили егеря.

      Атаман Майкопского отдела, в районе которого находилось княжеское имение, командировал полковника Зинченко и хорунжего Никитина со взводом казаков для производства следствия.

      Проехав ряд горных станиц и аулов, полковник со своим конвоем добрался до места назначения. В охотничьем замке из августейших особ в то время никого не было, а потому держаться можно было сравнительно вольно и свободно.

      Полковник и хорунжий зашли к управляющему закусить с дороги, а казаки завели на конюшню лошадей, расседлали, положили сена и рассыпались по имению любоваться дворцовыми постройками, красивыми аллеями и светлым, как зеркало, озером.

      День был божественный...

      Солнце игриво ласкало зеркальную гладь, по которой медленно плавали белоснежные лебеди со своими многочисленными потомствами, гуси, утки и другие водяные птицы разных величий и пород...

      Вода в озере настолько была чиста, что, несмотря на глубину, отчетливо виднелось дно, с его водяными зарослями и мелкими камешками, ползучие растения и стаи рыб.

      Внимание казаков привлекли какие-то металлические сетки с прыгающими в них рыбами: золотистыми, красными, большими и малыми, с рыбами, которых никто из них никогда не видел в мутных станичных реках.

      — Вот из такой рыбки сварить бы ушицы, так, наверное, язык проглотишь! — промолвил один из казаков.

      — Не про твою честь приготовлена эта рыба, — насмешливо заметил усатый приказный.

      — А ось, хлопцы, бачьте, це рыбына, так рыбына, на весь взвод хватыть! — авторитетно заявил молодой казачок с приплюснутым, как у калмыков, носом...

      Он приподнял привязанный к колышку проволочный мешок, в котором томилась как узник в заточении, довольно крупных размеров, золотисто-красная рыба и задорно показал приятелю.

      - Ты, Иван, оставь, — вмешался приказный, — а то так попадет от полковника, что и жинку свою больше не побачишь.

      — Що-ж и пошутить нельзя?..

      Следствие шло своим чередом. За рюмкой домашней настойки, управляющий доложил, как, по его мнению, произошло убийство егеря, а полковник подробно записал в протокол, потом сходили на место преступления, осмотрели местность и к вечеру собрались в обратный путь. Вскрытие тела и дальнейшая судебная процедура лежит на обязанности судебного следователя и отдельского врача.

      Взвод поседлал лошадей, завел старинную казачью песню:

      По дорожке пыль клубится,

      Слышны выстрелы порой!..

      И следом за полковником стал спускаться с горы.

      Но не отъехали от имения и трех верст, как конный егерь догнал отряд и, приложив руку к головному убору, о чем-то доложил.

      — Хорунжий Никитин, — выслушав егеря, крикнул последний, — спешьте казаков, вытряхните сумы и подушки и посмотрите хорошенько.

      — А что прикажете искать, господин полковник? — спросил молодой офицер.

      — Рыбу! Заморскую рыбу!.. Из сети стащили, чертовы дети! Сейчас же отобрать!

      По команде хорунжего казаки, как один человек, соскочили на землю, сняли сумы и подушки и выложили все содержимое на показ офицеру. Полковник стоял в стороне и сердито щипал свой длинный запорожский ус, а хорунжий тщательно осматривал казачьи вещи.

      Но, увы, рыба как в воду канула.

      Обыск кончился. Егерь, ни на шаг не отходивший от офицера, удивленно сказал:

      — Странно! А, тем не менее, сетка пустая. Мы так и думали, что казаки пошутили. Экземпляр привезен из-за границы и очень дорого стоит.

      — Да, неприятно. Быть может она сама вышла на свободу и гуляет теперь по озеру? — высказал свое мнение хорунжий.

      Егерь вернулся назад, а казаки поехали своей дорогой.

      То с набега удалого

      Едут сунженцы домой!

      — понеслось вслед егерю.

      Уже вечером, когда приехали в станицу Царскую, полковник решил сделать ночевку, а потому, подъехав к общественной квартире, отдал надлежащие распоряжения.

      — Ваше высокоблагородие, а что вам кушать приготовить? — спросил взводный урядник.

      — Купишь курицу и... ну... там... от горловой болезни чего-нибудь.

      В общественной квартире офицеры развалились на диванах и, попыхивая душистыми папиросами, обсуждали случай с пропажей рыбы.

      — Куда она могла деться? Просто сами не закрыли, как следует, дверку, она и вышла на свободу. У казаков нет. Я тщательно осматривал все вещи.

      — Так-то оно так, — перебил полковник, — а атаману отдела все же придется доложить... Неприятно, черт возьми. Еще чего доброго донесут великому князю, так он сам пропишет рецепт. Научит, как нужно ездить на следствие.

      Часа через два появилась на столе водка, со всевозможными казачьими закусками, холодный квас и пышный кубанский хлеб.

      — Прикажете и горячее подавать, ваше высокоблагородие? — спросил полковника молодцеватый урядник.

      — Конечно! — ответил полковник, похлопывая от удовольствия руками и, ласково поглядывая на светящееся в бутылке «горловое лекарство».

      Дверь отворилась, и в комнату торжественно внесли громадное блюдо с горячим кушаньем.

      — Это что такое?! — вне себя от удивления воскликнул полковник, увидевший на блюде не курицу, а большую красно-золотистую рыбу, украшенную картофелем и томатом.

      — Це рыбына, — невозмутимо ответил урядник.

      — Якась така рыбына, бисова душа?

      — Дуже смачна, як порося.

      — Да я тебя спрашиваю, откуда эта рыба?

      — Та що у княжескому садочку пропала.

      — А где-ж ты ее нашел, галушку тебе в рот?

      — Та у ваших сумах, ваше высокоблагородие...

      Полковник задергал седой ус и сел за стол. О том, что было дальше говорить не стоит.







      Яков Кирпиляк (Я. М. К) «Пережитое»

      Жаркий июльский день кончился. Завтра завод не работает. Закрыт по случаю праздника. Парижское предместье приняло снова спокойный и монотонный вид. Солнце село. Вечерняя прохлада наполнила опустевшие узенькие улочки. Ясный диск ночной красавицы выплыл из-за ближайшей католической церкви и точно замер на беззвездном, безоблачном небе.

      На террасе одного из маленьких дешевых кафе сидело несколько казаков за стаканом жиденького французского пива. Кое-кто курил. Разговор как-то не клеился. Все были погружены в одну и ту же думу и, казалось, как будто у всех в голове одна и та же мучительная мысль о своих родных станицах, о тех, кто там остался...

      — Да-а... — медленно протянул один из них. — Как бы хотелось вот бы сейчас в этот лунный вечер заглянуть в станицу. Ведь светит и там эта луна, — задумчиво глядя вверх, продолжал он. — Точно вот сейчас вижу, как серебрится Кубань. Там, внизу, чернеют сады с поднимающимися к небу тополями, а за Кубанью мерцают огоньки аула. Теперь там цветут акации... Как я любил эти лунные вечера и ночи! Что может быть прекраснее нашей южной ночи! Неужели все это в прошлом, неужели не вернется?

      — Да ну тебя, Семен. Довольно, прямо тоску нагоняешь, а говоришь так, что ей-ей сам точно там, а не здесь. Ты о чем-нибудь другом рассказал бы, — тихо прервал его, взмолившись, его станичник, пожилой, но дебелый старик... Действительно, акация цветет!

      Вероятно, вырубили, да на дрова пожгли, проклятые лапотники, — не выдержал, злобно сплюнув, бросил он недокуренную крученку. — Как саранча, поналетели в станицы. Хуже татарской орды. Кто-то, помню, писал оттуда: яблони, груши, черешни со злостью рубили, уничтожая казацкое добро. Заборы поломали на свои «избы». Скотины бессловесной не щадили «братья во Христе». Кинжалы казачьи пробовали на ней. Вспомнишь, прямо сердце рвется на части, а ты говоришь: «Тамошний свет луны на куполах станичного храма»...

      Храм в амбар превратили... пшеницу там теперь ссыпают, а где и клубы да танцульки или биографы поустроили. «Богоносцы»... — Эх, и я заговорился... Давно хотел спросить. Ты, Семен, кажется, у Бардижа вначале восстания был, когда у нас в станице Лисевицкий с отрядом на станции стоял. Как тебя там «товарищи» залапали?

      — Залапать то не залапали, а сам я к ним приехал. Да это старое дело, долго рассказывать...

      Хозяйка снова принесла наполненные кружки с пивом.

      — А все-таки странно и непонятно, вмешивается в разговор молодой казак кужорец, — почему Бардиж и полк. Кузнецов (да и Бабий, кажется, там был) отделились от Покровского и ушли в горы? Ведь, не уйди, остался бы он жив с сыновьями. Эх, вот кого бы Войсковым Атаманом надо было бы выбрать! Этот бы по-другому разговаривал с Деникиным и его сворой, а то и «на дверь бы показал. Покровскому тоже не поздоровилось бы. А то, подумаешь, Кубанского Наполеона начал из себя корчить! Всех бы их в вагон запломбировать, да к красным и отправить, — не сидели бы мы здесь теперь...

      — Ну, ты нам не мешай... После драки кулаками не машут. Кто его знал... Судьба...

      Снова воцарилось молчание.

      — Вы говорите за Бардижа. К нему я попал в последних числах января 1918 года. Хотя, чтобы яснее было, начну с самого начала. После того, как мы (последними!) покинули позиции на Кавказском фронте, наш батальон походным порядком пришел в Саракамыш, где остальные батальоны уже грузились. Не хватало составов, да и бывшие там приходилось брать чуть ли не с бою у превратившихся в дезорганизованное стадо русской солдатни. Митинги, комитеты, разнузданная солдатская шпана косо посматривала на не потерявших дисциплины пластунов, на знамя, на батальонный оркестр, хотя и с позеленевшими от непогоды трубами.

      Холодище ужасный. Тысячи костров из старых и новых железнодорожных шпал, сотни людей вокруг — картина незабываемая... Всяких митинговых ораторов казаки, попросту, гнали. Официальных слушали, да посмеивались.

      Благодаря этому, батальон погрузился в порядке, хотя и пришлось бросить обоз. Пулеметная команда расположилась так, чтобы во всякую минуту могла действовать, если потребуется. Носились слухи, что в Муганской степи кто-то нападет на поезда, а обстреливают чуть ли не каждый проходящий...

      — «Вы бы, товарищи казаки, погоны со своих офицеров поснимали. Мы-то своих совсем разогнали», — горланило у вагонов «христолюбивое воинство».

      — «Смотрите, как бы мы вам самим головы не поснимали», —- отвечали пластуны, сидя уже в вагонах трогающегося поезда.

      — «Ач, бисови души, — кричал приказный Федько, — за цю лычку скилькы я служив, а воны тэпэр — «познимать!»...

      * * *

      На наше счастье ничего во время пути не случилось. Баку, Терек и вот она, наша матушка Кубань, многоводная и раздольная. Приехали — «Твои верные сыны»...

      Согласно распоряжения из штаба Войска, наш батальон должен иметь стоянкой те станицы, из казаков которых он сформирован. Приказано двигаться в Ейский отдел, прямо домой. Из офицеров линейцев нас было, кажется, двое, благодаря чему мне удалось получить кратковременный отпуск. Славный командир сотни есаул Е., батальонный адъютант подъесаул М. и командир батальона были непреклонны, но все-таки отпустили. А тут, кстати сказать, под самое Рождество было. Так хотелось провести праздник дома...

      Встал я на Кавказской. Не задерживаясь, пересел на поезд, идущий на Екатеринодар. Вот она, родная станица!.. Дома — настоящий переполох. Не жданно, не гадано... После позиционной жизни, дом показался настоящим раем. Семья, дядьки, тетки, вся родня перебывала...

      Дома пришлось побыть недолго. Отпуск подходил к концу. В станице было неспокойно. Лицо атамана в правлении было озабочено. «Городовики» подняли голову. Казаки безмолвствовали. Новый Год встретил в Екатеринодаре. Хмуро выглядел город. Что то и в нем творилось непонятное. Не чувствовалось того настроения, которым он дышал раньше. Глухо гудел соборный колокол...

      * * *

      Задерживаться было нельзя, надо было ехать. На другой день был в станице С-вской, где стояла сотня.

      Вот она, очаровательная красавица Черномория... Богатейшие станицы. Тихий, степенный казачий народ —. колыбель Кубанского казачества — потомки славных запорожцев.

      Тишина, спокойствие меня поразили. Как будто ничего и не было.

      Благословенный край. Казаки разошлись по станицам, предусмотрительно разобрав винтовки и патроны. Службы никакой. Нарядов никаких. Отдых, так отдых...

      * * *

      Богатый дом казака Полубня, в котором разместились мы, вечерами блестел огнями. Накрытый стол. Курянина, гусятина, индейка. Холодный поросенок с хреном. А рыба — из плавни. Судаки, сазаны, караси в сметане. Водка из Ейска с белой головкой, вино церковное для дам... А какое милое общество собиралось по вечерам! Сам о. дьякон ближайшей церкви бывал чуть ли не ежедневным гостем. По-казачьи мы не гнушались и рядового пластуна. Бывал у нас в гостях и станичный атаман, и писарь, и пластуны соседних станиц... В таких случаях звенели окна, когда человек 8 музыкантов из оставшегося батальонного оркестра гремели польку-бабочку...

      — Да, было хорошее, доброе время, — отхлебнув из кружки пива, — продолжал рассказчик. — Сам командир сотни, под звуки оркестра носился в паре с полногрудой учительницей. За ним, грузно притаптывая и выделывая замысловатые фортели, прапорщик Чудный. Я тоже не отставал, поближе прижимая к себе свою знакомую из Ейска, правда, с осторожностью, как бы ни наступить на длинную рясу о. дьякона, танцующего без дамы, вероятно, из боязни дьяконицы...

      * * *

      Незаметно приближался конец января. И вот по какому-то случаю — не помню, не то именины, не то что-то другое, мы снова закатили вечеринку. Атаман с атаманшей, знакомые из представителей станичной интеллигенции, батальонный адъютант приехал, еще кое-кто из офицеров. Ну, словом, общество собралось солидное. Готовились дня два — варили, жарили, очередная командировка в Ейск за водкой, кстати, последняя. (Водочный склад перевели в ст. Уманскую). Никогда не веселились так, как в этот вечер. Полы гудели от гопака. О. дьякон едва выдерживал, — вот, вот подберет рясу, да и пустится в присядку. Вероятно, супруга крепко держала за рясу, да и атаман искоса поглядывал, тоже, видно, страдал, что из-за грузной фигуры, напоминающей Тараса Бульбу, не мог показать товар лицом...

      В самый разгар веселья прибыл конный казак из штаба батальона с срочным пакетом командиру сотни...

      — «С получением сего, — говорилось в бумаге, — немедленно отправить находящихся в сотне г.г. офицеров в распоряжение Начальника Войскового штаба в г. Екатеринодар. В виду того, что движение по железной дороге не безопасно, вручить им прилагаемые при сем удостоверения».

      «Температура настроения» сразу понизилась.

      Сам адъютант разводил руками: «Почему не собрать батальон? Почему только офицеров? Почему не безопасно? Удивительно! Только позавчера из штаба батальона — ничего особенного не было слышно». Был только слух, что в Екатеринодаре неспокойно. Говорили, что был какой-то бой под Новороссийском.

      Вот так новость! Гости были в недоумении, глядя на наше замешательство... Чтобы сгладить впечатление, командир сотни сказал присутствующим, что особенного ничего нет: — служба есть служба, а посему «вечер» следует превратить в «проводы». Я и Чудный оказались героями...

      Музыка заиграла марш. Дамское общество всплакнуло. Проводы так проводы до самого утра!..

      Сборы были недолгие. Оставив более ценное обмундирование и оружие, оделся попроще. Споров погоны с двумя звездочками, Маруся — хозяйская племянница — пришила мне другие: нестроевого старшего разряда. Во время пути я должен быть фельдшером, едущим в Екатеринодар за медикаментами для нужд батальона. Ехать решили с Чудным не вместе, а в разное время.

      Расцеловались с командиром сотни, попрощались с милыми хозяевами и, поручив им на хранение вещи, выехали поездом из С-вской. На станции Староминской еле втиснулся в поезд, идущий «только до Тимошевки».

      — В Катэрындар, кажуть, никого нэ пускають, — сказала мне рядом сидящая казачка. — Там робыться такэ, що Бог його й знае. Кажуть, яюсь кадэты то отступають, то наступають, та с пушок стриляють, як на войни...

      На следующей станции моя собеседница с оханьями и причитаниями, с десятками узлов и узликов, сошла с поезда.

      * * *

      До Тимошевки добрался без всяких приключений, но только поезд подошел к станции и еще не успел остановиться, как вдруг слышу крик: «Из вагонов не выходить, оставаться на местах!».

      Мимо окна мелькнули штыки. Продолжаю сидеть, начал испытывать некоторое беспокойство. Слышу, как кто то у входа в вагон приказывает: «Документы, да поживей!»

      — Та яки там вам докумэнты? Иду в Катэрынодар, жинка на операции лэжить. Ось удостовирэние, станышный отаман пидпысав...

      Не утерпел, выглянул в проход вагона. Через толпу баб, сбившихся у выхода, протискивается молодой прапорщик, в новеньких блестящих погонах.

      — Ну, думаю, совсем хорошо, — и продолжаю сидеть. Подходит и довольно развязно обращается:

      — Ваши бумаги! Да потрудитесь, урядник, встать, когда с вами разговаривает старший...

      — Фу, ты напасть! Я и забыл, что урядничьи погоны у меня из-под бурки выглядывают...

      — Дисциплину забыли! Чему вас в учебной команде учили?

      — Да и в военном училище тоже, — ответил, улыбаясь я, и тут — о, ужас! — чуть не расхохотался.

      Передо мной стоял прапорщик не мужского пола, а... женского. Талия и грудь явно выдавали происхождение. Глядя на меня, «прапорщик» тоже смутилась...

      — С кем имею честь? — учтиво обратился я.

      — Прапорщик Василевская.

      — Очень приятно, хорунжий Надежин, переодетый нестроевым старшего разряда.

      — Ну, слушайте, г. хорунжий, что же это вы? — заговорила «он» совсем другим тоном, но с достоинством.

      — Да что же, по дороге думал на красных напорюсь, вот и переоделся. Еду в Екатеринодар, в штаб Войска.

      — В Екатеринодар поезд будет только завтра. А чего бы вам не остаться с нами в отряде Бардижа? Впрочем, как хотите, — продолжала она. — Советую вам, когда приедете в Екатеринодар, там не здорово разгуливать. Если задержитесь, без разговоров схватят, винтовку в руки и сейчас же на фронт или на Тихорецкое направление, или на Кавказское. Там капитан Покровский с нами не церемонится. Облавы чуть ли не каждый день. Забирают всех, способных носить оружие, и под конвоем в вагоны и прямо на фронт.

      — Но почему Покровский? Какое отношение он имеет к Войску? А Войсковой атаман? А Рада? А старшие из войсковой старшины?

      — Не знаю, назначили его.

      Вылез с нею из вагона; на перроне у поезда, среди сошедших пассажиров, стояло человек около двадцати дедов и реалистов, вооруженных допотопными берданками. Большое деревянное строение (станционное здание достраивалось) было наполнено до отказа.

      От пара и табачного дыма трудно было рассмотреть человеческие лица. Буфет не радовал глаз. Стойка была пуста. Буфетчик, не то армянин, не то перс или грек, сиротливо стоя за прилавком, нетерпеливо повторял:

      «нычыво ны ымеем. Что дэлать будым?».

      Не отстающий от меня «прапорщик», видя мое смущение, сразу догадался, в чем дело.

      — Идите в вагон, там вы устроитесь на ночь. Там есть консервы, чай.

      — Нечего сказать, — подумал я, — приятное соседство.

      — Там у полк. Крыжановского найдется рюмка водки... Живем по-позиционному.

      — В стороне от станции на запасном пути стояли пассажирские вагоны и несколько товарных. К ним мы и направились. У одного из них ходил часовой из писарей управления Екатеринодарского отдела. Оказался знакомым. Поздоровались.

      — Ну, как в отделе?

      — Сам Русанов с учениками остался, а старые писаря, вот видите, почти все на позиции.

      * * *

      Полк. Крыжановский, пожилой солидный мужчина, встретил приветливо. Добродушно рассмеялся, глядя на меня.

      — Ну, это, брат, ничего. Керенский, вон, в юбку переодевался, коли было нужно, — сказал он, искоса поглядывая на стоявшего сзади меня «прапорщика».

      «Прапорщик» кашлянул. Ему, как видно, не по вкусу было замечание «старого волка».

      — Ну, подождите немного, я приведу в порядок бумаги, а потом будем ужинать, чем Бог послал. Небось, за дорогу проголодались. А спать устроитесь здесь. Места много, да и тепло... У нас здесь только одна застава человек 30-40, а отряд разделился надвое. Часть находится верстах в восьми отсюда на хуторах, а часть в направлении Приморско-Ахтарской. Там же и платформа, вооруженная пушкой и пулеметами. С пополнением одна беда. Деды — видели их на станции? — только вечер, так в станицу. То жена больна, то скотину не на кого оставить. Одна только молодежь — гимназисты, реалисты, кадеты, писаря, да офицеры. На нашем Черноморском «фронте» еще ничего, спокойно, а вот там, на Кавказском и Тихорецком, там настоящие военные действия.

      — Что думают казаки фронтовики? Сидят по станицам. Ведь батальона 3-4, да хороший полк конницы, — навели бы такой порядок по станицам, что никто бы пикнуть не смел. А мужиков, как только где зашевелились, гнать к чертовой матери в свои Рязанские да Тамбовские губернии.

      В его голосе прозвучали жестокие нотки. «Прапорщик» дипломатически удалился.

      — Виноват атаман, виноват штаб Войска, виновата Рада. Зачем было распускать части после прихода с фронта? Кондрат Лукич сейчас там, в Раде, поднял голос: «Надо поднимать казаков»! Как поднимать? Как могут члены Рады ехать в станицы, когда дорога то закрыта? Надежда на Черноморию, а черноморцы тоже молчат. Капитана летчика уполномочили спасать положение. Жалко — погиб Галай...

      * * *

      На другой день я был в Екатеринодаре. Город точно вымер. В Войсковом штабе — точно пустыня. Дежурный офицер, после моего доклада, сухо отрезал:

      — И оставались бы прямо в отряде. Поезжайте обратно на Тимошевку. Для формы, вот вам предписание. Письмо полк. Крыжановского передам по назначению. Денег нет. Обращайтесь к атаману отдела...

      Мне стало ясно, что власть в Войске не имеет под собою почвы и не является хозяином положения.

      Вечер и ночь провел в знакомой семье у одного моего однокурсника по военному училищу. Там меня познакомили с положением, создавшимся в городе. Рабочие — поголовно большевики. На Покровку и Дубинку ходить небезопасно. Вокзалы, электрическая станция, войсковые учреждения охраняются партизанами. Железнодорожники поразбежались. Паровозов не хватает, прислуги тоже. На местах кочегаров — студенты-техники, инженеры. Недостаток продуктов, дороговизна. Сахар на вес золота. Настроение подавленное.

      А что, если наши не выдержат? А что, если большевики займут город?

      Город был полон самых разнообразных слухов. Газета «Вольная Кубань», попавшая мне в руки, пестрила длинными речами кубанских лидеров. Очень-то спорили линейцы с черноморцами...

      Когда я вернулся в Тимошовку, там царило подавленное настроение. Часть отряда, состоящего преимущественно из стариков, разошлась по соседним станицам.

      — Нэхай молоди воюють, воны прывыклы, знають це дило...

      Оставшиеся сгруппировались на станции. И вот тут я первый раз увидел К. Л. Бардижа. Он только что вернулся из города и как раз выступал перед отрядом с речью. Среднего роста, сутуловатый, со слегка рыжеватой бородой, стоя на платформе товарного вагона, чтобы было слышно, уставшим, немного хрипловатым голосом, он говорил. И помню ясно его слова:

      — Я верю, что казаки-фронтовики, поймут, образумятся и встанут, как один, на защиту своих родных станиц, на защиту своего уклада и порядка, на защиту своего родного Войска. Всякое промедление грозит неисчислимыми бедствиями для всего Кубанского казачества.

      Если наши ряды тают, знайте, что их покидают малодушные. К тем, которые остались, я обращаюсь и поднимаю голос. Мы не должны отчаиваться, теснее сомкнем наши ряды...

      Были уже первые числа февраля. Погода была на удивление не зимняя. Моросил изредка мелкий дождь, по утрам морозило. По-прежнему у нас было затишье. Весь центр тяжести был на Тихорецком направлении. Там шли жестокие бои. Наша задача была — прикрывать левый фланг, т. е. не дать большевикам захватить Черноморскую жел. дорогу вплоть до узловой станции Староминской.

      * * *

      В один прекрасный день стоим на станции Староминской, занимая выжидательное положение. Противника не было видно. У меня мелькнула мысль: не смотаться ли быстренько в станицу С-вскую. Верст 30-35. Захватить там из вещей немного белья, а, самое главное, хороший наган с достаточным количеством патронов и бинокль.

      Из соседней станицы вернулся Кондрат Лукич. Там было все спокойно. Опрашиваю у Вианора (сотник Бардиж, сын К. Л.), если ничего не предвидится. Спрашиваю у отца.

      Кондрат Лукич почесал подбородок:

      — Поезжайте да скоренько, на вашу ответственность. Бог его знает, что может случиться. Думаю, что останемся здесь до завтра. Кстати, узнайте, что там делается. Офицеров, если кого встретите, просите немедленно ехать в отряд.

      Знакомый казак быстро запряг тачанку. У него тоже было какое-то дело в С-вской. Говорит, что после полудня вернемся. Лошади, как львы. Таких можно видеть только на Черномории.

      Не теряя времени, пустились в путь. Заранее радуюсь, подъезжая к станице. Подъезжая к площади и имея в виду проехать незаметнее, остановился у бакалейной лавки спросить проходившую с ведрами бабу, как ближе проехать к Полубню? Вдруг, как на грех, из-за угла вывернулось три вооруженных солдата и с ними, по-видимому, двое мужиков. Подходят, смотрят, спрашивают — кто такие?

      Казак, видя, что я молчу, говорит, что он Староминской станицы, едет по делу, а меня по дороге взял подвезти.

      Положение создалось катастрофическое. Если бы увидел их издали, мог бы соскочить и шмыгнуть в любой двор. Казаки не выдали бы. А теперь бежать было поздно. Заметив устремленные на меня взгляды, я полез в карман за удостоверением и не успел еще открыть рот, чтобы сказать, что я фельдшер, как баба завопила благим матом:

      — Ой, Боже-ж мий, та цеж охвицер, що у Полубня на кватыри стояв. Я його бачила, як вин з вчитэлькою молодою гуляв... та з дяконом биля церквы балакав.

      Тут городовики зашипели:

      — А, бисова душа, арестовать его, арестовать! В правление его отвести! Слезай!

      — Идем, там разберемся! — крикнул один из солдат, снимая с плеча винтовку. Другие последовали его примеру.

      — Ой, Боже мий, Боже, за щож його арэстувалы, такого молодэнького? Та мабуть вин и мухи нэ обидыв, — поняв свою оплошность, заголосила баба.

      * * *

      Казака отпустили. Понурив голову и не глядя на меня, он тронул лошадей и скрылся за ближайшим углом.

      В правлении, куда меня привели, было десятка два присутствующих. Были среди них и казаки. Может быть, меня бы и отпустили, т. к. опроса никакого не было. Станичный комиссар (казак) был в отъезде. Посадили меня за решетку. Не знаю, о чем они там митинговали, но были слышны крики «отпустить!» Но меня, оказывается, и погубило проклятое удостоверение, изъятое у меня с ничего не значащими бумажками, лежащими в портфеле с десятками керенок, за которые уже ничего нельзя было купить.

      Перед вечером мне сообщили, что у них имеется бумага от Ейского ревкома; «всех офицеров арестовывать и под конвоем отправлять в г. Ейск на суд революционного трибунала».

      «Но, ведь, это верная смерть», — подумал я и почувствовал, как холодные мурашки поползли по всему телу. Зачем я поехал? И нужно же было! Неужели судьба погубит молодым? (Мне шел 21-й год)... Никогда я не чувствовал такого состояния беспомощности, сидя в четырех стенках, какое овладело мною в тот момент.

      * * *

      Уже стемнело, когда дверь стукнула, звякнул засов. В карцер вошло пять человек, вооруженных винтовками. Из них два солдата и трое городовиков с красными повязками на рукавах.

      В проходе один старый казак хотел мне что-то сказать, но рядом стоящий с ним молодой, дернул его за рукав. Он не проронил ни слова, но только на глазах у него я увидел две слезинки, которые он незаметно вытер рукавом полушубка. Выходя из правления, к нам присоединилась какая-то баба (с сумкой в руках, из которой выглядывало две бутылки, завязанные вместо пробок).

      По дороге у меня быстро мелькнула мысль рвануться в сторону и бежать... начнут стрелять, темно — не попадут... Но она так же быстро и потухла, когда сзади меня раздался голос солдата:

      — Не вздумай бежать! Одно движение и — пуля в спину. Мы тоже действительной службы и знаем, как водить арестованных...

      Я почувствовал прикосновение дула винтовки к моей спине. Станция была пуста. Несколько баб, да два, три полупьяных солдата, отставших от эшелона. За несколько часов до нашего прихода, через станцию прошел на Ейск переполненный пьяными солдатами поезд с красными флагами. Заметив, один из солдат, шатаясь, направился к нам:

      — Что, товарищи, кого это вы подцепили?

      — Да вот офицера сопровождаем в Ейск...

      Не успел еще ответить один из сопровождающих, как здоровенный кулак обрушился мне под левый глаз, едва не сваливший меня с ног. Ну тут все, сопровождавшие меня, запротестовали:

      — Ты, товарищ, сам суд не устраивай. Может человек совсем не повинный. Трибунал разберет в Ейске.

      — Трибунал? — горланил пьяный солдат. Их без суда надо стрелять, эту кадетскую сволочь. Чего возиться? Вывести за станцию, да и пустить в расход! Вон на Тихорецкой мы ни одного не пропустили, всех их, собак, в штаб Духонина отправили.

      Я почувствовал, как глаз начал заплывать. Из оцарапанной брови по лицу текла кровь. Рядом стоящая и с сожалением на меня глядевшая баба порылась в сумочке, вытащив оттуда не то платок, не то тряпку, намочила ее из одной бутылки и незаметно дала мне в руку. Прикладывая к брови, я почувствовал запах самогону.

      Шипя и свистя, пуская клубы белого пара, подошел поезд. Он был почти пустой. Сопровождающие меня толкнули меня в пустое открытое купе.

      «Ну, теперь пропал», — подумал я и незаметно перекрестился. Городовики ушли к бабе. Остались только два солдата, которые попросили кондуктора замкнуть выходные двери.

      Поезд тронулся. Сердце у меня как то особенно было жарко. Не бросая винтовок, солдаты поснимали шинели. В вагоне было жарко. Не бросая винтовок, солдаты поснимали шинели.

      — А ты чего? Раздевайся! Да полушубок у тебя, братишка, хороший. По приезде давай поменяемся. Ведь все равно он тебе будет не нужен, — обратился один из них ко мне.

      Разделся, остался в гимнастерке. Снял шапку. Уселся в углу, облокотившись на подоконник, погрузился в свои мысли. Передо мной встала, точно на экране, вся моя короткая жизнь: детство, ученические годы, училище, война, дом, станица, мать, сестренка, братишка... И — страшные образы завтрашнего дня, которые больная фантазия создавала... Убьют... прямо на станции... холодные дула винтовок.

      Мне стало не по себе, почувствовал тошноту. Рядом была уборная. Солдаты заметили, что мне плохо:

      — Иди да не затворяй дверь...

      Открытая уборная, легкое дуновение сквозняка освежило мою голову. Стою, наклонившись, над раковиной; вдруг пальцы моей руки попали в щелку чуть чуть приоткрытого окна, на которое я невольно оперся... И — о, чудо! — окно бесшумно опустилось вниз. Не помню... это был один момент, одно мгновенье. Как будто неведомая сила толкнула меня. Не отдавая себе отчета... секунда... нога на сидении, другая в окно... поворот и повис на руках. Оттолкнувшись, я полетел вниз. Меня бросило немного вперед...

      Кто ездил по Ейской дороге, вероятно, помнит подъем в гору, где все поезда замедляют ход и медленнее обычного ползут... Упал я на что-то мягкое, оказавшееся придорожной травой, полегшей с прошлого года от непогоды. Мимо меня громыхали колеса поезда.

      Вот они уже прошли. Мелькнул красный огонек на последнем вагоне. Хочу подняться, не могу собраться с силами. Пополз в сторону, поднялся на ноги. Хочу бежать, оказывается — топчусь на месте. Сделал над собой неимоверное усилие и рванулся так вперед, что мог поспорить с завзятыми бегунами. Вот тут во мне и заговорило чувство самосохранения и жажда жить... Остановившись передохнуть, услышал несколько винтовочных выстрелов. Далеко, еле видно, стоял поезд, блистая огоньками. До ушей доносились какие-то крики. Пошел. Огоньки медленно поползли, удаляясь в глубину ночи. Я был спасен... Из предосторожности я быстро пошел в направлении плавень и по дороге начал обдумывать и определять свое положение. Несмотря на то, что под гимнастеркой у меня была вязанная шерстяная фуфайка и я был без шапки, хотя ночь была и не холодная и холода я не чувствовал, — перспектива оставаться полураздетым не радовала. В станицу возвращаться было нельзя, наоборот, надо было скорее от нее удаляться.

      Сделав солидный круг, я направился к железной дороге, с расчетом пересечь ее и потом взять направление на линию Черноморской жел. дороги и, по возможности, обходить населенные места. Пробираться решил только ночью и степью. Взял направление и быстрыми шагами двинулся в путь. Временами, чтобы согреться, бежал. Кругом ночь, но не особенно темная.

      Где по пахоте, где по прошлогодней стерне, изредка по дороге... Попадались садки с летними куренями. На мое счастье окно одного из них было заткнуто чем-то черным. Пощупал. Старое ватное рваное одеяло, брошенное казаком во время пахоты. Оторвал от него кусок, замотал себе голову. Остальное накинул на себя. Стало тепло. Совсем воспрянул духом. Уже не шел, а почти бежал. Изредка останавливался, чтобы передохнуть. Во многих местах приходилось делать круги, обходить не то плавни, не то болота с водой и мелким камышом. Вокруг точно все было мертво. Иногда слышался где то далеко лай собак, не то с хуторов, не то со станицы какой.

      Усталости не чувствовал я всю ночь и лишь когда стало сереть, зарылся в скирду соломы и заснул, точно убитый.

      Проспал весь день. Как только стемнело, снова двинулся в том же направлении. И вот на вторую ночь перед самым рассветом я снова наткнулся на ровную линию воды с мелкой кугой... Повернул круто направо, решил обходить. Иду с час. Стало светать. Увидел телеграфные столбы. Оказывается, я шел параллельно железной дороге, которую от меня отделяла узенькая полоса низины, наполненной водой, высыхающей летом.

      Кое-как перебрался. Под ногами хрустит тонкий слой льда. Утренний морозец пощипывает за руки. Усталость и сон начали давать себя чувствовать. Перешел железную дорогу. Стало еще светлее. К моему состоянию прибавилось еще беспокойство. Вокруг, на сколько глаз видит, ни одной скирды соломы. Никакого укрытия, где бы можно было провести день. Прошел еще с версту. Недалеко виднелась железнодорожная будка. Идти туда не решился, было опасно. Рядом, в балочке, стояли конопли, связанные в снопы. Забрался в середину, думаю, как-нибудь прокоротаю день.

      Только что угрелся и начал дремать, вдруг слышу гул приближающегося со стороны будки поезда. Отодвинул осторожно сноп конопли. Выглянул. Глазам не поверил: наша платформа с пушкой уже поравнялась и покатилась, подталкиваемая сзади паровозом, в направлении, откуда я шел. Тут я поднялся так, что конопля посыпалась в разные стороны. Чуть ли не бегом направился к будке.

      Будочник оказался хорошим человеком. Его жена сразу дала мне горячего молока, немного погодя — горячего супу. Перевязала мой подбитый и совсем заплывший глаз.

      — Вы не беспокойтесь, ложитесь, они поехали на Албаши. Через час-два будут возвращаться, остановятся и возьмут вас, — говорит мне приветливо хозяин.

      Меня начало лихорадить, потом бросило в жар. Я точно заснул... Пришел в себя я уже в санитарном вагоне на Тимошевке. У моей койки стоял «прапорщик».

      — Ну, что же это вы, г. хорунжий, где это вы пропадали? Что с вами случилось? — улыбаясь и глядя на меня своими лучистыми глазами, спрашивал «он».

      — Кто это вам так ранил глаз?..

      * * *

      Через неделю я был на ногах.

      — Ну, слава Богу, что все обошлось так благополучно. Могло бы быть и хуже, — заметил К. Л. после моего рассказа. Вианор посмеивался в свои щетинистые усы, поглядывая на мой подбитый глаз.

      Царство небесное К. Л. Бардижу и его сыновьям, и всем, погибшим с ним на Черноморском побережье. Это «хуже» он испытал на себе...






      Пивень А.Е. «Хто таки козакы?»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Козак — удала,одважна, нэустрашима голова.

      Козак — лыхый, смилывый, нэвтомный найизнык.

      Цэ воин з головы до ниг, од народження до смэрти.

      По пэрвому заклыку кыдае козак свои мырни заняття, у два-тры дни зибрався в похид, а на четвэртый — уже нэсэться на своему стэповому коныку-скакуни и пэрвым будэ на ратнму полэ.

      У походи и на фронти вин тэрплячий, вытрывалый и нэвыбаглывый: на ходу, скоро йисть, дуже мало спыть; завжды на чеку, постийно готовый кынутыся на ворога.

      Та й на чим козак сыльный и твэрдый.

      Вин твэрдый своею виковою, нэзминною дружбою з конэм.

      Сыльнише цией дружбы на всьому свити дружбы нэма.

      Вирна козацька жинка — дорогоцинний друг у симьи: вона дэржить цилу хату и скрашуе всэ нэспокийнэ життя козацькэ.

      Однак, бувае, шо иноди и така жинка зраджуе.

      Тико вирный козацький кинь твэрдый у своий дружби и нэ зрадыть козаку николы.

      Козак и кинь — цэ однэ цилэ, дывно твэрдэ цилэ, особлыво в походи и на вийни.

      И тому козак може провэсты на кони нэскинченнэ число днив, нэ почуваючи стомлэння, нэ знаючи одпочинку.

      Та й вин також здатный нэ одын дэнь пролэжать з конем у кущах, в очерэтах, нэ нудьгуючи, нэ втрачаючи бадьорости, и зирко стэжить за ворогом.

      А подывытэся, якый козак вэрхы на кони: сыдыть — нэ ворохнэться, як прырис, начебто народывся разом з конэм.

      Посадка бадьора, жива, бэз сумнивив одважна: груды впэрэд — колэсом, плэчи назад, голова закынута, шапка на самой потылыци.

      Та й вин и бэз коня хуткый и рухлывый, як вьюн, гнучкый, як молодэ стэбло, як прыбэрэжный очерэт.

      Ходыть хутко, впрыпрыжку, сыдыть мало, алэ дуже любыть лэжать на зэмли або на зэлэний травычки. Дывыться смило, одкрыто: очи смиються, а на лыцэ жвава, та й дуже добра посмишка.

      Нэ знатный козак своим родом, походженням, а прославывся на вэсь свит.

      Та й хто ж такый козак? Звидкы вин? Якого роду и плэмья?

      Нэ запытуйтэ про цэ козака; на таки пытання вы почуетэ всэ ту ж саму одповидь.

      — Хто ты такый?

      — Козак.

      — Якого походження: роду и плэмья?

      — Козацького.

      — Так хто ж булы твои прэдкы: батькы и диды?

      — Козакы.

      Козак взагали николы нэ займався и слабко цикавывся своим родом або походженням. Тикы знае вин твэрдо: шо сам вин казак, шо батькы и диды булы таки ж козакы, и з гордистю и достоинством носыть цэ имья.

      Козак — вольна людына, яка николы нэ тэрпила над собою чужого панування и нэ знала крипосного або другого рабства.

      Вольный тилом и душею войовнычий нащадок дрэвнього славьянского народу.

      Цэ сын нэскинченных пивдэнных стэпив, вольный, як повитря, вольный як витэр.

      Широкый, вольный стэп його выховав, зростыв; козацька зэмля, як маты ридна, поставыла на ногы, выгодувала.

      И тому в справи ратной козак докучлывый, як витэр, нэспокийный, як выхор: вин там, дэ його нэ чекають, урывается туды, дэ його нэ просять.

      Нэбэзпэчный козак на вийни, страшный в бытви и схватки: стриляе в саму точку, колэ наскризь, рубае из усього плэча - надвое.

      Од нього нэ врятуешся, нэ вкрыешся: того хто бижить — догоныть, прыколэ, того хто лэжить — у полон визьмэ.

      Такый козак на полэ ратному и своий доблэсти, одвагою прославывся на вэсь свит.

      Та й чи правду говорят, шо козак лютый и кровожерлывый, шо вин дыкый и твэрдый, як звир лисовый?

      Ни, нэправда.

      Так говорылы и говорят тикы нэдругы козацьки, та й ще ти, хто козакив нэ бачив и нэ знае.

      Таки розповиди — суща нэправда и злисна выгадка.

      Зовсим навпакы, козак — душевна людына: простый, сэрдэчный и ввичлывый.

      Никого бэз поводу нэ скрывдыть, а из усякым обийдэтся по-братскы, по-людскы. Мало того: у нього завжды можна знайты допомогу и захыст, вин горою станэ за всякого слабкого и скрывдженого.

      Тикы в бытви и схватки вин спрытный, як бис и страшный ворогу — супротывныку: та й на бивуаку, пид час одпочинку вин вэсэлый и добрый, як дытя, а всякого полонэного напоить и нагодуе — останним шматком подилыться.

      Козак нэ тико одминный воин, та й вин завжды надийный и гарный товарыш и друг. На нього у всим можна покластыся, як на самого сэбэ. Уже вин нэ выдасть и нэ зрадыть, а будэ кому лыхо, так бэз заклыку кынэться на допомогу.

      Козак кажному друг и прыятэль, з усима вэсэлый товарыш. Вэсэлисть и прывитнисть увийшлы в нього у звычку, бадьорый и жартивлывый тон ридко сходыть из його вуст.

      Зарады цього нэ любыть козак мовчать и сэрйознычать: колы вин у компании - жартуе и розмовляе, колы сам — писни спивае. Ой и вэлыкый вин майстэр писни спивать! Выдно, шо од самой прыроды соловьиной породы. Як сэрэд птахив соловэй найкращий спивак, так сэрэд людэй козак — пэрвый писняр.

      Од колыскы до глыбокой старости нэ розстаеться козак з писнэю: вона постийна супутныця його нэспокийного козацького життя.

      И якшо нэмае в нього супротывныков на кони так у сидли, у бытви и схватки, тэ нэмае и супэрныкив в гарний писни. Довив цэ козак и на дили: у хати вин спивав, тико своих вэсэлыв, а за кордоном заспивав — вси рэкорды побыв.

      И прославывся козак навить у выгнанни, у тяжкому эмигрантському житти нэ ратнымы подвыгамы, нэ войсково-бойовым молодэцтвом, а чудовою, чаривною писнэю та й лыхым козацьким джигитуванням, гопаком и лэзгынкою.

      Такый був козак у стари часы, за дидив — прадидив, такым вин залышився и доныни, а тому можна из упэвнэнистю сказать, шо славному козацькому роду нэма пэрэводу.








      Атаман Сирко «Лыст турэцкому султану»

      (правопыс автора)

      «Ты, султан, чорт турэцкый, и проклятого чорта брат и товарыщ, самого Люцэпэря сэкрэтарь. Якый ты в чорта лыцарь,

      колы голою сракою ижака нэ вбьеш. Чорт высырае, а твое вийсько пожирае. Нэ будэш ты, сукин ты сыну,

      сынив хрыстиянскых пид собой маты, твойого вийска мы нэ боимось, зэмлэю и водою будэм быться з тобою,

      распросты твою мать. Вавылонскый ты кухарь, Макыдонскый колэснык, Иерусалимскый бравырнык,

      Алэксандрийскый козолуп, Вэликого и Малого Егыпта свынар, Армянска злодиюка, Татарскый сагайдак,

      Камэнэцкый кат, у всього свиту и пидсвиту блазэнь, самого гаспыда внук и нашого хрина крюк.

      Свыняча ты морда, кобыляча срака, ризныцька собака, нэхрэщеный лоб, мать твою…

      От так тоби запорожци высказалы, плюгавчэ. Нэ будэш ты и свынэй хрыстианскых пасты.

      Тэпэр кончаем, бо числа нэ знаем и калэндаря нэ маем, мисяц у нэби, год у князя,

      а дэнь такый у нас, якый и у Вас, за цэ поцэлуй в сраку нас!

      Пидпысалы:

      кошовый атаман Иван Сирко зо всим кошем Запорозкым»







      Иван Диомидовыч Попко. Урывок из «Чорноморскых казакив...»-1
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      ...Покийный гэнэрал Вэльяминов, шо командував войскамы на Кавказький линии и у Чорноморьи, думав, шо козак нэ повынэн буты багатым, тому шо багатство розпэщуе воина. Бэзсторонний погляд на справу зобовьязуе додать, шо козак нэ повынэн буты и бидным.

      Козакы николы нэ булы бидни в дийсному значенни цього слова. Як ни суворым здаеться их стародавний стэповый побут; та й потрэб у ных було завсигда мэнше проты засобив задовольнять потрэбам. Ця пэрэвага засобив над потрэбамы и робыть их войськовымы людьмы, тому шо завжды залышае им, скикы було потрибно, вольного часу для войськового выховання.

      У миру того як козак почав посуватыся пид загальни зобовьязання гражданствэнности и цывилизацыи, потрэбы його почалы збильшуватыся, и якшо потрэбы обгонять засобы, тоди появыться дийсна биднисть.

      А биднисть, з йи бэзпэрэрвною роботою и турботою, нэ даст козаку прыготуваться и розвыться ни морально, ни гымнастычески для войськового молодэцтва. Цэ можлыво тикы пры дэякому дозвилли, а дозвилля можлывэ тикы пры дэякому достатку, тобто пры пэрэваги засобив над потрэбамы.

      У супротывныкив козакив, кавказькых горцив, молодый вик прысвяченый наполовыну роботи и наполовыну гимнастычному выхованню. Тэ ж самэ повыннэ буты и у козакив; инакше ихня молодь нэ будэ знать, як горыть на полку порох и як сидлаеться кинь, до самого того часу, як потрибно статы йи у лад.

      А вона повынна знаты цэ набагато ранише, тому шо ниякой рэкрутськой школы або пэрэхидного стану миж посэлянськым побутом и бойовою службою для козачого нэдоука нэма. Прынаймни так цэ тут, на линии. Пэрэночувавши востанне в пастушачому кышле, або на гумнэ, нич вин уже проводыть у сэкрэти и розьизди на Кубани. Отут уже вчитыся володить зброею и конэм пизно. З того вику, як дэржавный сэлянын стае роботником, а козак служакою, потрэбы останнього значно пэрэвыщують потрэбы пэрвого, включаючи навить сюды всэ, шо пэрвый мае оддать дэржави.

      Звычайно, козак може выихать на службу и погано одягнэный, и погано взутый, и на коняшкэ якой-нэбудь, алэ краще, якшо всэ цэ и багато чого другого будэ в нього з гарного статку. Тоди и вин дывыться бодрише, и на нього дывляться з бильшою довирою. Тоди вин будэ служить и нэ тужить, и вулычни зэвакы нэ посмиють жбурнуть в нього прымовкою: «сэмэро в глэчику, однией мыши нэ задушилы».

      А потим, скикы в побути козачому выпадкив вдивства и осыротэния, и скикы чорных днив, про якы нэ маты запасу злэ. Цых выпадкив нэ бувае в побути дэржавных сэлян и наполовыну. Усяку, нарэшти, господарську и промыслову роботу дэржавный сэлянын робыть краще и, до рэчи, з бильшой для сэбэ корыстю, чим козак: вин краще може поорать, краще може засиять и краще скосыть.

      Козак нэ дийдэ до нього в цьому, тому шо козак робыть од цього отвычку на служби. Дуже бажано, шоб у бойовых рядах козакив було скикы можна бильше справных и одважных молодцив; у такый же точно мэри бажано, шоб у домашньому ихньому побути було скикы можна мэнше биднякив...







      Никитин А.Н. «Суверенная Кубань: Опыт отечественного парламентаризма (1917-1920 гг.)»

      Москва, 2010

      стр. 234

      В заключительной части своего выступления Д.А. Филимонов огласил составленную им резолюцию по докладу председателя Краевого правительства Л.Л. Быча о политическом положении разрозненных частей бывшего Государства Российского. В резолюции от имени населения Кубанского края и Рады провозглашалось следующее:

      Первое — население Кубанского края ставит своей задачей борьбу с большевизмом, стремиться к проведению в жизнь всех основ и требований народовластия и других завоеваний революции при посредстве правильно составленных представительных учреждений каждого освобожденного образования. Краевая Рада не только провозглашает эти принципы, но и находит безотлагательно необходимым проведение их в жизнь по мере освобождения занимаемых большевиками областей.

      Второе — население Кубани, мысля себя нераздельно связанным с Россией, единой и свободной, признает что восстановление ее единства «может быть достигнуто лишь путем слияния отдельных государственных образований и народов во Всероссийскую Федеративную Республику, в состав которой Кубанский Край должен войти как равноправный член федерации, ныне осуществляющей всю полноту государственной власти».







      Федор Щербина Евгений Фелицын Урывок из кныгы «Кубаньскэ казачество и його атаманы»-2
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Росия в цэй час прыдвынула граныци до самых вод Чорного моря, казачеству никуды було рухатыся дали, нэдавни войськови заслугы Войська могты буты нэзабаром забути, потрэба в бойовий козачой сыли могла нэ знадобытыся в найблыжчому майбутньому; одын нэобэрэжный крок з боку козакив миг поховать войсько з усима його проблэмными правамы. До того ж обицянка Катэрыны Вэлыкой дать чорноморцям зэмли на Тамани, зроблэна ще в 1787г. пры выныкнэнни Войська, була в сыли; пры пэрвому зручному случаи администрацыя, яка бажала выжить козакив, могла обпэртыся на цю обицянку, та й насправди нэзабаром писля смэрти Потемкина чорноморцям було прэдьявлэно трэбування пэрэсэлытыся на Тамань. Чи нэ краще, тому, було одразу йты в цэй нэзвиданый край, дэ панувалы широчинь и простир и дэ интэрэсы козакив нэ моглы зштовхнутыся з выгодамы и розрахункамы сыльных тодишнього мыру? Чорноморцы выришилы цэ пытання позытывно.

      Тэ шо зробылы шодо цього чорноморски козакы, прэдставляе в истории прыклад розумно и практычно провэдэного плану, прыдуманого масою, народом. Выроблэно и выконано цэ було всиею багатолюдною козачою громадою и йи выборнымы прэдставныкамы...

      Одэржавши наказ про пэрэсэлэння, козакы на загальний войськовий ради выришилы послать насампэрэд рэпаных людэй для огляду Тамани и зэмэль, яки прылягалы до нэй. Такою особою був выбраный войськовый есаул Мокий Кулик з командою козакив, яким доручено було добрэ обстэжить характэр мисцэвости и оциныть достоинство зэмэль. Потим, по выроку також войськовой рады, суддя Антон Головатый з дэкилькома войськовыми товарышамы булы выбрани в дэпутаты до Импэратрыци для прохання прав «на вично спокийнэ потомствэнэ володиння» тиею зэмлэю, яку намитыло для сэбэ козацтво...

      Рэзультатом турботы дэпутацыи в Пэтэрбурги булы дви жалувани грамоты од 30.06 и од 1.07 1792 году. У цых грамотах булы выражени ти засады, яки ляглы потим в основу общинного самоврядування чорноморськых козакив. Трэба виддать повну справэдлывость тий обэрэжности и тактовности, з якой дияла козача дэпутацыя и особлыво йи глава — суддя Антон Головатый. Пустывши в хид усэ: и знайомства з людьмы сыльнымы, и малоросийську писню, и дывацтво козака-малороса, цэй чудово розумный и для свого часу досыть ученый козак настилькы успишно довив до кинця доручену йому справу, шо найголовниши бажання Войська булы занэсэни в жалувани грамоты в справжних майже выраженнях козачой инструкцыи и прохання. Колы козача дэпутацыя прыбула з Пэтэрбурга назад у Войсько, з жалуваными грамотамы на зэмли, з новымы рэгалиямы и подарункамы Импэратрыци Катэрыны, и колы з достатньою врочистистю було отпразновано цэ повэрнэння дэпутацыи и одэржанни войском монархови мылости,- Чорноморськэ козацтво почало остаточно збыратыся на свою нову батьковщину.






      Толстой Л.Н. Урывок-1 из кныгы «Казаки»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Вся частына Тэрськой линии, по якый розмищени грэбэнськи станыци, биля висимдэсятьох вэрст довжины, носыть на соби однаковый характэр и по мистности и по насэлэнню. Тэрэк, якый оддиляе козакив од горцив, тэче мутно и хутко, та й вже широко и спокийно, постийно наносячи сируватый писок на нызкый, зарослый очерэтом правый бэрэг и пидмываючи гористый, хоча и нэ высокый ливый бэрэг з його кориннямы столитних дубив, гныючих чинар и молодых кущив. По правому бэрэгу розмищени мырни, та й ще нэспокийни аулы; уздовж по ливому бэрэгу, у напиввэрсты од воды, на видстани сэмы и восьмы вэрст одна од другой, розмищени станыци.

      За старых часив бильшая частына цых станыц була на самому бэрэгу; та й Тэрэк, кажного году одхыляючись до пивночи од гир, пидмыв их, и тэпэр выдни тикы густо заросли стари городыща, сады, груши, лычи и раины, пэрэплэтэни ожиною и дыкым выноградныком. Нихто вже нэ живэ там, и тикы выдни по писку слиды олэнив, бирюкив, зайцив и фазанив, яки полюбылы ци миста. Од станыци до станици йдэ дорога, прорубана в лиси на гарматный пострил. По дороги розмищени кордоны, у якых стоять козакы; миж кордонамы, на вышках, пэрэбувають вышкови. Тико вузка, сажнив у трыста, смуга лисыстой родючой зэмли становыть володиння козакив. На пивнич од ных починаються пищани буруны Ногайського, або Моздокського, стэпу, якый йдэ далэко на пивнич и Бог знае дэ злываеться из Трухмэнськыми, Астраханськыми и Кыргыз-Кайсацькыми стэпамы.

      На пивдэнь за Тэрэком - Вэлыка Чечня, Кочкалыковськый хрэбэт, Чорни горы, ще якыйсь хрэбэт и, нарэшти, снижни горы, яки тико выдни, та й в яких нихто николы ще нэ був. На цэй родючою, лисыстою и багатою рослыннистю смуги живэ з нэзапамятных часив войовныче, гарнэ и багатэ старовэрчеськэ рускэ насэлэння, называнэ грэбэнськыми козакамы.

      Дуже, дуже давно прэдкы их, старовиры, биглы з Росии и осэлылыся за Тэрэком, миж чеченцямы на Грэбэни, пэрвому хрэбти лисыстых гир Вэлыкой Чечни. Живучи миж чеченцямы, козакы пэрэриднылыся з нымы и засвоилы соби звычаи, спосиб життя и вдачи горцив; алэ удэржалы и там у всий булой чистоти руськый язык и стару виру.

      Побрэхэнькы, ще дотэпэр свижи миж козакамы, говорят, шо цар Иван Грозный прыижджав на Тэрэк, выклыкав из Грэбэня до своей особы старых, дарував им зэмлю по цю сторону ричкы, пэрэстэригав жить в дружби и обицяв нэ прымушувать их ни до пидданства, ни до змины виры. Ще дотэпэр козацьки роды вважаються напивридными из чеченськыми, и любов до воли, лидэрству, грабижу и вийни становыть головни рысы ихнього характэру.

      Вплыв Росии выражается тикы з нэвыгидной стороны: стыснэнням у выборах, зняттям дзвонив и войськамы, яки стоять и проходять там. Козак, душою, мэнш нэнавыдыть джигита-горця, якый вбыв його брата, чим солдата, якый стоить в нього, шоб захыщати його станыцю, та й якый закурыв тютюном його хату. Вин поважае ворога-горця, алэ нэхтуе чужого для нього и гнобытэля солдата.

      Властыво, руськый мужик для козака е якойсь далэкой, дыкой и знэхтуваной истотой, зразок якой вин бачив у торгашах, яки заходять и пэрэсэлэнцях-малоросийцах, якых козакы прэзырлыво называють шаповаламы. Франтивство в одэжи складаеться в наслидуванни черкэсу. Лучча зброя добувается од горця, кращи коны купуються и крадуться в ных же. Козак-молодэць хызуеться знанням татарського языка и, розгулявшись, навить зи своим братом говорыть по-татарськы. Нэзважаючи на тэ, цэй хрыстыянськый народэць, закынутый у далэкый кут зэмли, оточеный напивдыкыми магомэтанськыми плэмэнамы и солдатамы, уважаеть сэбэ на высокому ступэни розвытку и вызнаеть людыною тикы одного козака; на всэ-такы другэ дывыться из прэзырством.

      Козак бильшу частыну часу проводыть на кордонах, у походах, на полюванни або рыбному лови. Вин майже николы нэ роботаеть вдому. Пэрэбування його в станыци е выключення из правыла — свято, и тоди вин гуляе. Выно в козакив у всих свое, и пыяцтво есть нэ стикы загальна всим схыльнисть, скикы обряд, нэвыконання якого сочлось бы за одступныцтво.

      На жинку козак дывыться як на знаряддя свого добробуту; дивки тикы дозволяе гулять, бабу ж змушуе з молодости и до глыбокой старости роботать для сэбэ и дывыться на жинку зи схидным трэбуванням покирности и труда. Внаслидок такого погляду жинка, посылэно розвываючись и физычно и морально, хоча и покоряючись зовнишньо, одэржуе, як взагали на Сходи, бэз поривняння бильше, ниж на Заходи, вплыву и ваги в домашньому побути. Выдалэння йи од громадского життя и звычка до чоловичой важкой роботы дають й тым бильшу вагу и сылу в домашньому побути.

      Козак, якый пры сторонних уважае нэпрыстойным ласкаво або праздно говорыть зи своею бабою, мымо воли почувае йи пэрэвагу, залышаючись из нэю вич-на-вич (тэт-а-тэт). Вся хата, всэ майно, всэ господарство прыдбанэ нэю и дэржиться тикы йи роботою и турботамы. Хоча вин и твэрдо пэрэконаный, шо робота ганэбна для козака и прыстойна тикы роботныку — ногайцу и жинки, вин смутно почувае, шо всэ, шо вин мае и называе своим, есть добуток цыэй роботы и шо у влади жинкы, матэри або дружины, яку вин уважае своею холопкою, позбавыть його всього, шо у нього есть.

      Крим того, постийна чоловича, важка робота и турботы, пэрэдани й на рукы, далы особлыво самостийный, мужний характэр грэбэнськой жинки и разюче розвылы в ний физычну сылу, здоровый глузд, ришучисть и стийкисть характэру. Жинкы бильшею частыною и сыльнише, и розумнише, и розвытише, и гарнише козакив. Краса грэбэнськой жинкы особлыво разюча як сумиш самого чистого тыпу черкэськой особы из широкым и могутним додаванням пивничной жинкы.

      Козачкы носять одэжу черкэську: татарську сорочку, бэшмэт и чувякы; та й хусткы завьязують по-руськы. Франтивство, чистота и добирнисть в одэжи и прыкраси хат становлять звычку и нэобхиднисть ихнього життя. Миж собою, чоловики и жинкы, и особлыво дивкы, мають нэобмэжену волю. Станыця Новомлынськая вважалася корэнэм грэбэнського козацтва. У ний, бильш ниж в других, збэригся характэр старых грэбэнцов, и жинкы цыей станыци здавна славылыся своею красою по всьому Кавказу. Для життя воны мають выноградни и фруктови сады, баштаны з кавунамы и гарбузамы, рыбный лов, полювання, посивы кукурудзы и проса и войськовый выдобуток.






      Толстой Л.Н. Урывок-2 из кныгы «Казаки»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Лукашка, стоявший на вишки, був высокый, гарный малый двадцяты год, дуже схожий на матир. Лыцэ и всэ тило його, нэзважаючи на худэрлявисть молодости, выражалы вэлыку физычну и моральну сылу. Нэзважаючи на тэ, шо вин нэдавно був зибраный у строй, по широкому выраженню його лыця и спокийной впэвнэности позы выдно було, шо вин уже встыг прыйнять властыву козакам и взагали людям, яки постийно носять зброю, войовнычу и трохы горду поставу, шо вин козак и знае соби цину нэ ныжче справжньой. Широка черкэска була порвана, шапка була заломлэна назад по-чеченськи, ноговыцы спущено ныжче колин. Одэжа його була нэбагата, та й вона сыдила на ньому з тою особою козацкою чепурыстистю, яка складается в наслидуванни чеченськым джигитам. На прыродному джигити всэ завсигда широко, оборванно, нэдбало; одна зброя багата. Та й одягнэни, пидпоясани и прыгнани ци обирвани плаття и зброя одным видомым образом, шо даеться нэ всякому и якый одразу впадае в око козаку чи горцу. Лукашка мав цэй выд джигита. Заклавши рукы за шашку и щулячи очи, вин всэ вдывлявся в далэкый аул. Окрэмо рысы лыця його булы нэгарни, та й, глянувши на його статнэ тило и чорнобрывэ розумнэ лыцэ, усякый мымо воли сказав бы: «Молодэць малый!»








      Фурманов Д.А. Урывок-2 из кныгы «На Черном Ерике»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Одношення козацтва до дэсанту Врангеля було всэ-такы нэ такым, якого очикував сам Врангель. Вин думав, шо всэ козацтво Кубани пиднимэтся разом и допоможе йому розтрощить бильшовыкив. У надии на цэ вин з дэсантом Улагая выслав сюды укомплэктовани готови штабы полкив, брыгад и дывизий, выслав обмундырування, войськовэ спорядження, озброення и прыпасы. Вин посылэно роздмухував видомости про тэ, шо його частыны вже пидийшлы до самого Катэрынодару и оточилы всю область.

      Та й козацтво дэржалося пасывно и очикувально, до Врангеля втэклы и прыеднувалыся по станыцях тикы окрэми особы чи нэвэлыки групы. Пасывнисть козацтва, зрозумило, жодным чыном нэ можна поясныть спивчуттям Красной армии. Козакы тому выжидалы, шо ще нэ булы впэвнэни в успиху Врангеля, а на «ура» йты им нэ хотилося.

      Якшо ж Врангель дийсно розбыв бы тут красни войська, козакы булы б актывно на його сторони. Козакы, яки втэклы до Врангеля, и становылы ти арьергардни частыны, яки, одступаючи, увэсь час боролыся з нами. Рэгулярни войска, яки прыбулы из Крыму, загрузылыся пэрвымы и выихалы назад у Крым, а тут за останним часом усэ бильше диялы били партызаны околышних станыц, добрэ знаючи стэп и, трэба зизнатыся, шо былыся чудово, — була наявною дывна стийкисть, спокий и мужнисть.








      Курганна гипотэза

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Прычорноморськи стэпы, казачи зэмли, як батьковщина всих протоиндоевропэйцэв. Курганна гипотэза була запропонована Мариею Гимбутас в 1956 г., шоб обьеднать дани архэологичных и лингвистычных дослиджень для вызначення мистознаходження прабатьковщины народив-носиив праиндоевропэйського языка. Гипотэза стала найбильш популярною. Гипотэза вплынула на вывчення индоевропэйськых народив.

      Ти вчени, яки додэржуються гипотэзы Гимбутас, идэнтыфикують курганы и ямну культуру ранними протоиндоевропэйськыми народамы, яки булы в прычорноморськых стэпах и пивдэнно-схидний Европи з V по ІІІ тысячолиття до н. э Курганна гипотэза прабатьковщины протоиндоевропэйцив говорыть за поступовэ поширэння «курганной культуры», яка охопыла згодом вси прычорноморськи стэпы. Наступна экспансия за мэжи стэповой зоны прывэла до появы змишаных культур, такых, як культура шаровидных амфор на заходи, кочовых индо-иранcькых культур на сходи и пэрэсэлэнню протогрэкив на Балканы прыблызно в 2500 г. до н.э.

      Одомашнювання коня и выкорыстання визкив зробыло курганну культуру мобильной и розширыло йи на вэсь рэгион «ямной культуры». У курганний гипотэзи вважаеться, шо вси прычорноморськи стэпы булы прабатьковщиною протоиндоевропэйцэв и по всьому рэгиони говорылы на диалэктах праиндоевропэйського языка. Гимбутас идэнтыфикуе чотыры этапы розвытку курганной культуры и тры хвыли поширэння.


      4500-4000 до н.э.: Ранни праиндоевропэйцы. Культуры Сэрэднього Стогу, Днипро, Донэц и Самара, одомашнювання коня (Пэрва хвыля).

      4000-3500 до н.э.: Ямна культура, прототыпы курганив и майкопска культура на пивничному Кавкази. Индо-хэтськи модэли дают оддилэння прото-анатолийцэв до цього часу.

      3500-3000 до н.э.: Сэрэдни праиндоевропэйцы. Ямна культура, як йи вэршина, прэдставляе класычнэ рэконструйованэ Праиндоевропэйское суспильство, з камьянымы идоламы, раннимы двоколисными визкамы, культура яка доминуе скотарством, однак и з постийнымы посэлэннямы и городыщамы коло рик, яки иснують за рахунок рослынныцтва и рыбного лову. Контакт культуры ямных поховань из культурамы нэолитычной Европы прывив до появы «курганизованных» культур шаровидных амфор(Друга хвыля). Майкопська культура е самым ранним з видомых мисцэм початку бронзового вику, и бронзова зброя и артэфакты появляються на тэрытории ямной культуры.

      3000-2500 до н.э.: Пизни праиндоевропэйцы. Ямна культура поширюеться по всьому прычорноморському стэпу (Трэтя хвыля). Культура шнуровой кэрамикы поширюеться од Рэйну до Волгы, шо одповидае пизний стадии индоевропэйськой спильности, у ходи якой вся «курганизованная» область розпалася на нэзалэжни языкы и культуры, яки лышалыся, однак, у контакти, шо забэзпэчувало поширэння тэхнологий и ранни мэжгруппови запозычення.

      2500-2000 до н.э.: Закинченэ пэрэтворэння мисцэвых диалэктив у протоязыкы. На Балканах говорылы на прото-грэцькому, в андроновской культури пивничнише Каспию на прото-индоиранському. Бронзовэ столиття досягло Цэнтральной Европы.

      2000-1500 до н.э.: Катакомбна культура пивничнише Чорного моря. Вынайдэно колисныцю, шо прывэло до розколу и хуткого поширэння иранцив и индо-ариев з Бактрийсько-Маргианського архэологичного комплэксу в Сэрэдню Азию, пивничну Индию, Иран и схидну Анатолию. Прото-Анатолийцы розкололыся на хэтив и лувов.

      1500-1000 до н.э.: Бронзовэ столиття выдилыло пра-протогэрманцив, и пра-протокельтов. У Цэнтральний Европи выныклы культуры, яки почалы Зализный вик. Миграцыя прото-италийцэв на Италийськый пивострив. Додавання гимнив Ригведы и пидйом вэдийськой цывилизацыи в рэгиони Пенджаб. Микенськая цывилизацыя — початок Грэцкой тэмной эры.

      1000 до н.э. — 500 до н.э. : Кэльтськи языки поширюються по Цэнтральний и Захидний Европи. Протогэрманци. Гомер и початок класычной антычности. Вэдийськая цывилизацыя дае початок Махаджанападам. Заратустра створюе Гату, пидйом импэрии Ахеменидов, яка пэрэминыла Элам и Вавилон. Подил прото-италийського языка на оско-умбрийськи языкы и латино-фалисканськи языкы. Розвыток грэцького и старо-италийського алфавитив. У пивдэнний Европи говорять на ризных палэобалканськых языках, яки вытыснулы автохтонни сэрэдзэмноморськи языкы. Анатолийськи языкы вымырають.


      Спэцыфична скифска гаплогруппа R1a1 повьязуеться з курганною культурою. Гаплогруппа R1a1 найдэна в цэнтральний и захидний Азии, в Индии и у славянськых, балтськых и эстонськых популяцыях Схидной Европы, 23,6 % норвэжцэв, 18,4 % швэдив, 16,5 % датчан, 11 % саамов мають цэй гэнэтычный маркэр. У Захидний Европи пэрэважае R1b, особлыво в баскив и ирландцив, у той час як R1a1 пэрэважае в Росии, на Украини, у Польщи, Вэнгрии и спостэригаеться також у Пакыстани, Индии и Цэнтральний Азии. Азиатськи курганныкы дэкилькох культур на од 2000 до н.э. и до 0 до н.э. /н.э.(риздва Хрыстова) досыть добрэ протэстованы. Пэрэважна бильшисть из ных налэжить до R1a1. Сайт-отут






      Соловьев В.А. «Суворов на Кубани»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Тодишня сыстэма постачання армии породыла масовэ злодийство, або як тоди говорылы, казнокрадство. Командыры полкив, особлыво з инозэмцив, з годовым жалуванням 800 рублэй малы прыбуток 15-20 тыс. руб.. Сучаснык Суворова А.Ф. Ланжерон пысав, шо «дохид» полковныкив складався в основному з наступного: конэй дэржалы на 40-50 голив мэнше штатного розкладу (а гроши за ных одэржувалы), нэ доносылы по команди пьять-шисть мисяцив и бильше про помэрлых и дэзэртырах, уризувалы довжину мундырив и чобит, вивса влитку нэ купувалы. Крим того на харчуванни «экономили» до 12 тыс. рублэй у год.

      Одын раз якыйсь вэльможа попросыв импэратрыцю Катэрыну Другу помогты матэриально одному шановному полковныку. «Вин сам вынуватый, шо бидный, — одповила импэратрыця, — адже вин так довго командувал полком». Казнокрадство в армии було дозволэно начальством, и чеснисть уважалася чи лэдвэ нэ дуристю. Дэяки полковныкы од жадибности обкрадалы навить пидлэглых им офицэрив, роблячи одрахування з ихнього жалування пид всилякымы прыводами. Командыры рот, капитаны, булы вже людьмы досыть забэзпэчеными.

      У Суворова служив в адьютантах якыйсь Зыбин. Черэз якыйсь час цей офицэр став просыть в Суворова одпустыть його в полк. О тим, яка пры тоому одбулася балачка, стало видомо з лыста Суворова своему прыятэлю: «Зыбин, чого вы бижитэ в роту, хиба в мэнэ вам злэ, скажить по совисти?», «Мэни там на прожиток у год тысяча рублэй», «Звидкы?» «Од мэртвых солдатив було до 2000 рублэй».








      Толстой Л.Н. Урывок из кныгы «Севастопольские рассказы»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Головнэ, втишнэ пэрэконання, шо вы вынэслы, — цэ пэрэконання в нэможлывости взять Сэвастополь, и нэ тикы взять Сэвастополь, та й похытнуть дэ б тэ нэ було сылу руського народу, — и ту нэможлывисть бачилы вы нэ в ций бэзличи травэрсив, бруствэрив, хытросплэтэных траншиив и знарядь, одных на други, на якых вы нэ зрозумилы ничого, та й вы бачилы йи в очах, языку, прыйомах, у тим шо называеться духом захысныкив Сэвастополя.

      Тэ, шо воны роблять, роблять воны просто так, так малонапряженно и посылэно, шо, вы пэрэконани, воны ще можуть зробыть в сто разив бильше... воны всэ можуть зробыть.

      Вы розумиетэ, шо почуття, якэ змушуе роботать их, нэ есть тэ почуття дрибьязковости, марнославства, бэзпамьятности, шо выпробовувалы вы сами, та й якэ-нэбудь другэ почуття, бильше владнэ, якэ зробыло з ных людэй, так само спокийно живучих пид ядрамы, пры ста случаях смэрти замисть однией, якой пиддани вси люды, и живучих у цых умовах сэрэд бэзпэрэрвной роботы, пыльнування и бруду. Черэз хрэст, черэз назву, з погрозы нэ можуть прыйнять люды ци жахлыви умовы: повынна буты друга, высокопобудытэльна прычина.

      И ця прычина есть почуття, якэ ридко проявляеться, соромлывэ в руському, та й лэжаче в глыбыни души кажного, — любов до батьковщины. Тикы тэпэр розповиди про пэрви часы облогы Сэвастополя, колы в ньому нэ було укриплэнь, нэ було войськ, нэ було физычной можлывости удэржать його й всэ-такы нэ було ни наймэншого сумниву, шо вин нэ оддасться ворогу, — про часы, колы цэй гэрой, гидный дрэвньой Грэцыи, — Корнилов, обьижджаючи войска, говорыв: «Умрэм, хлопцы, а нэ оддамо Сэвастополя», — и наши русы, нэздатни до фразэрства, одповидалы: «Умрэм! Ура!» — тикы тэпэр розповиди про ци часы пэрэсталы буты для нас прэкрасным исторычным пэрэказом, та й зробылыся вирогиднистю, фактом.

      Вы ясно зрозумиетэ, уявытэ соби тых людэй, якых вы зараз бачилы, тымы гэроямы, яки в тэ лыхолиття нэ впалы, а пиднималыся духом и з насолодою готувалыся до смэрти, нэ за город, а за батьковщину. Надовго залышить у Росии вэлыки слиды ця эпопэя Сэвастополя, якой гэроем був народ руськый...








      С. Я. Парамонов «Откуда ты, Русь?»

      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Руссю сталы прозыватыся уси плэмэна, пидлэгли Олэгу, лыше з того моменту, колы вин осив у Кыивський Руси. Помитьтэ, шо руськый литопысэць Рюрыка за руського князя нэ вважае, тому шо на Руси, цебто в Кыеви, цэй князь нэ княжив. Звидсы бачим, шо назва Русь прыйшла нэ з варягамы, а була дрэвньою мистною назвою на пивдни. Пивнични ж плэмэна до Олэга Руссю нэ называлыся. З урывка стае очевыдным, шо нэ варягы прынэслы из собою назву Русь, а сами воны його спрыйнялы, оскилькы булы на служби в Олэга и осилы на Руси.

      «Иде Олег на греки… поя же множество варяг, и словен, и чудь, и кривичи, и мерю, и деревлены, и радимичи, и поляны, и северо, и вятичи, и хорваты, и дулебы, и тиверци, яже суть толковины» (союзныкы). Тут слово "Русь" зовсим нэ згаданэ, тому шо вси пэрэраховани докладно плэмэна становылы Русь, тико тывэрци булы союзныкамы, а варягы найманцямы. Хоча варягы, мабудь, гралы дуже важлыву роль у походи Олэга, особлывой даныны од грэкив воны нэ одэржалы. Йи одэржалы "руськи города" Кыив, Чернигив, Пэрэяслав, Полоцк, Ростов, Любэч и т. п. Цэ свидчить про ихню пидлэглу роль. Якбы варягы вэрховодылы, то им, звычайно, дисталася б бильша частына баранты.

      Цикаво, шо за долю Новгорода нэ сказано ни слова, затэ есть мисто, шо явно показуе, шо Олег був нэзадоволэный чомусь новгородцамы и пры подили выдобутку их обдилыв: Руси вин наказав пошить шовкови витрыла, а "словеном кропиньныя" (точнэ значення нэ встановлэнэ). Витэр, однак, порвав витрыла новгородцив, и воны змушени булы натягнуть свои стари. Про цэ з явною образою говорыть литопысэць, показуючи цым, шо вин був новгородцэм.

      Розризнялы варягив од других плэмэн и пизнише Олэга. «Игорь-же совокупив вои многи, варяги, русь, и поляны, словены, и кривичи, и тиверци, и печенеги ная». Отут варягы знову выдилэни и розпизнани од Руси. На пэрвый погляд здаеться, шо "Русь" фигуруе тут як окрэмэ плэмья, та й цэ — нэпорозуминня, заснованэ на тим, шо в стародавности нэ вживалы сучасных граматычных знакив. У дийсности трэба було писля слова "Русь" поставыть нэ кому, а двокрапку, тому шо йдэ пэрэрахування плэмэн, пидлэглых Руси. Шо цэ так, выдно з того, шо болгары повидомлялы самэ про цэй похид грэкам: «Йдуть Русь, и наяли суть к собе печенеги». Збирнэ значення слова "Русь" у цьому тэксти нэ выклыкае сумнивив...

      Вождь русынив и других плэмэн Одоакр захоплюе г. Юваву и убывае св. Максыма з учнями (477 г.). В Австрии, у г.Зальцбурги (у стародавности Ювава), у катакомбах пры цэркви св. Пэтра пэрэбувають останкы св. Максыма и його учнив, яки булы вбыти вождэм русынив Одоакром в 477 г. Цэ засвидчэно плытою, на який напысанэ по-латынскому: "Лита Господня 477. Одоакр, вождь русынив (рутэнов), гэпиды, готы, унгары и гэрулы, лютуючи проты Цэрквы Божией, блаженного Максыма з його 50 товарышамы, яки рятувалыся в ций пэчэри, черэз сповидання виры, скынулы зи скэли, а провинцыю Нориков спустошилы мэчэм и вогнэм". Фото цией плыты помищенэ на стор.337 нашой вэлыкой роботы (вып. 4, стор. 336- 352г.).

      Плыта ця поривняно пизнього походження (пэрша чвэрть XVI столиття), та й автэнтычнисть напысу нэ пидлягае сумниву. Кисткы мученыкив нэодноразово пэрэносылыся з ныжних пэчер у вэрхни, майже напэвно можна сказать, шо важка камьяна плыта пры цьому пэрэносылася (лэгше, мабуть, було зробыть нову, пэрэпысавши змист старой). За цэ говорыть насампэрэд сам тэкст, якый пэрэраховуе плэмэна, бильше 100 год тому иснуючи и давно зныкли з поля истории, и, нарэшти, точно и диловыто выкладае бэзсумнивни факты. Ни про яку пидробку нэ може буты и рэчи, тому шо прэдмэт цэй рэлигийный, а головнэ — есть свидченням про славян на гэрманськой зэмли. Напад Одоакра на Юваву було одным из сэрии походив на чоли цилой коалицыи плэмэн, колы могутнисть Рыма була похытнута и колы вин упав пид ударамы "варварив".

      Нацыональнисть Одоакра точно нэ встановлэна. Ризни джерэла называють його по-ризному. Очевыдно, тому, шо вин був вождэм групы плэмэн. А тому залэжно од роли того чи другого плэмья в исторычных подиях ихний вождь ставывся тэ до одного, то до другого плэмья. Ци вказивкы мають одношення нэ стикы до нацыональности, до якой Одоакр налэжав, скикы до його роли в истории даного плэмья. Однак у Йордану в його "Романа", § 344, сказано, шо Одоакр був ругом (genere Rogus). До рэчи сказать, цэ ще зайвый доказ ототожнення русынив и ругов.

      Ничого нэ дае, на жаль, и анализ його имья. По-пэрвэ, воно фигуруе в самых ризных вариантах (Одонацер, Одоахар, Одовахар, Одоахрос и т.п.). И мы нэ знаем, якый з вариантив бильше вирный. А по-другэ, видносно батька Одоакра в истории иснуе нэяснисть, и мы нэ маем досыть солидных даных, шоб остаточно встановыть його нацыональнисть.

      Цикаво, однак, одзначить, шо в 1648 г. гэтьман Богдан Хмельницкий звэрнувся з нагоды вийны з Польщею до козакив з балачкою, у якой вин прызывав иты за прыкладом их славных и войовнычих прэдкив, яки володилы пид атаманством Одонацера (Одоакра) 14 год Рымом. Такым чином, ще в 1648 г. малоросийськи козакы официйно вважалы Одоакра и його русынив своимы прэдкамы. И цэ, звычайно, стало им видомо нэ завдякы камьяний плыти в Зальцбурги.

      Ця традыцыя була настилькы сыльна, шо, колы Богдан Хмельницький помэр в 1657 г., Самийло Зорка, гэнэральный пысар Запорижського войська, стоячи коло труны, говорыв: "Мылый вождю! Дрэвний руськый Одонацер!" Инакше выражаючись, вин поривнював за значенням Хмельницкого зи значенням у стародавности Одоакра. З годамы ця традыцыя ( чи вирна вона чи ни — нэважлыво), яка повьязувала малоросийськых козакив з русынамы Одоакра, зныкла черэз втрату нымы дэржавности, однак докумэнты збэрэглыся и исторычна нытка одновлюеться.







      Попов В. А. «Кубаньские сказы. Сказ про завит прэдкив»
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Говорять, шо в далэки мынули часы дэсь биля гир на бэрэгу моря був аул, якый народ прозвав Щаслывым. Люды в цьому аули николы нэ малы князив, жилы в дружби из сусидамы, зналы багато гарных рэмэсэл — и тому насолоджувалыся мыром, достатком и щастям. В аули булы добри орачи, яки вмилы ростыть кукурудзу и просо, добри чабаны, яки доглядалы за чэрэдамы, выдатни майстры, яки робылы з миди вузкогорли гарни дзвинки глэчикы, смилыви морякы, яки нэ боялыся морськых бур и туманив.

      А всима справамы в аули управлялы мудри и шановни стари диды. Орачи роботалы на полях, чабаны паслы худобу на гирськых пасовыщах, майстры робылы красывый посуд, а морякы продавалы товары по всьому морскому узбэрэжжю и их зналы навить у далэкому городи русов — Тмутаракани. В обмин на ци товары воны прывозылы золоту пшеныцю, гарни тканыны, крипки сокыры и ножи. Уси в аули Щаслывому трудылыся, вси булы сыти и задоволэни.

      Та й якось дийшлы до Щаслывого аулу чорни звисткы.

      Говорылы, шо звидкысь черэз горы прымчалыся на швыдкых конях нэпэрэможни воины, яки завойовувалы одын адыгэйськый аул за другим. На чоли цых воинив ишов лютый Сельджук-Паша, якый одным ударом выбывав из сидла будь-якого джигита. Розповидалы, шо загарбныкы пидходылы до аулу и викликали на двобий самых смилывых джигитив, обицяючи нэ торкать аулу, якшо хто-нэбудь зумие побэдыть Сельджук-Пашу. Та й нэ найшлося ще на адыгэйський зэмли такого джигита, якый змусыв хоч бы похытнутыся в сидли проводыря прыбульцив. Одын за другим аулы покорялыся загарбныкам, и ти забыралы в ных багату даныну — кылымамы, золотом, худобою, рабамы...

      — Шо нам робыть? — захвылювалыся люды, яки жилы у Щаслывому аули.

      — Скорытыся! — говорылы одни. — Адже мы нэ звыклы воювать. Шо ж мы зможем зробыть из загарбныкамы, якшо кращи воины адыгэйськых плэмэн пэрэможени нымы?

      — Кынуть всэ и питы в дыки горы! — радылы други.— У горы загарбныкы нэ пидуть.

      Та й сывобородый моряк оглянув зиркым, яструбыным поглядом аульчан и сказав:

      — И скорытыся, и бигты — значыть втратыть волю... Мэни здаеться, я знаю воина, якый встоить пэрэд Сельджук-Пашею...

      — Дэ вин? Хто вин? — закрычалы люды. — Цэ — мий кунак, коваль из города русов, — одповив моряк.

      — Хто ж погодыться пролывать кров за чуже плэмя? — запытав хтось из юрбы аульчан.

      — Мы для русов — чужи...

      — Ни! — выклыкнув старый моряк. — Мы — другы-кунакы. Хиба мынулого литку, колы Тмутаракань осадылы стэпови воины, мы нэ помоглы русам, одправывши до ных морэм кукурудзу, просо и баранив? Я знаю русов — у ных бильши, свитли сэрця, и воны вирни в дружби.

      У той же дэнь од бэрэга одчалылы вузьки довги човны. Як билокрыли чайкы, понэслыся воны на пивнич клыкать на помоч другив-русов. Одплылы човны и нэмов станулы в блакытний морський далэчини...

      А в Щаслывый аул шодня прыходылы усэ бильше гризни звисткы. Говорылы, шо в загарбныкив мидни груды и гостри спысы ламаються про их. Розповидалы, шо Сельджук-Паша забырае в рабство найкрасывиших дивчин, а пэрэможеным джигитам одризае головы. На трэтий дэнь из сусиднього аулу, прыбиг почорнилый од утомы юнак и розповив, шо загарбныкы вбылы чотырнадцять джигитив и захопылы ихний аул... Стогин и плач пиднявся в Щаслывому аули. Та й опивдни прычалылы до бэрэга човны и з ных разом з морякамы выйшлы русы.

      Их було нэбагато, усього два дэсяткы людэй. Командував нымы ясноокый рус з такымы широкымы грудьмы и могутнимы плэчима, якых николы нэ бачилы в аули. З усих бокив до бэрэга збиглыся аульчанэ и прыйнялыся розповидать жахы про лютых прыбульцив. Воны розповидалы про тэ, шо в чужозэмных воинив мидни груды, и про тэ, шо Сельджук-Паша одниею рукою вырывае дэрэва, и про гостри крыви шабли загарбныкив. А проводыр русов выслухав всэ, прыгладыв широкою долонэю свою руду боридку и посмихнувся.

      — Ну, шо ж, подывымося! — сказав вин и попросыв дать йому и його товарышам конэй. Прыгналы конэй. Нэзабаром вси русы облюбувалы соби скакунив, тикы ихний ватажок нияк нэ миг пидибрать соби коня. Пидийдэ вин до коня, подывыться, покладэ руку на шию скакуна, и той одразу падае на колина. Нарэшти, пидийшов рус до ватажка всього табуна — гордого нэиждженого жерэбця. Той захрип, хотив отпрянуть убик, а ясноокый рус схопыв його за шию и удэржав. Рвонувся гордый кинь, захрип, та й нэ змиг вырватыся з-пид могутньой рукы. Взяв тоди рус вуздэчку, загнуздав скакуна и вскочив йому на спыну. Затоптався кинь на мисти, потим рвонувсь впэрэд и вдрух, колы наизднык натягнув вузду, осив на задни ногы.

      — Добрэ! Годыться! — посмихнувся рус. Колы гостэй прыгощалы смаженою бараныною и овэчим сыром, ватажок русов сказав:

      — Добрэ, поможем мы вам, другы-кунакы! Тикы вы и сами нэ плошайтэ! Сидлайтэ конэй, бэрить дрюкы покрипше и быйтэ ворогив по головах. Може, груды в ных и мидни, а головы, я думаю, звычайни, кистяни...

      Ранком прыбиглы з пэрэвалу дозорни и повидомиылы:

      — Загарбныкы наблыжаються до аулу.

      — Добрэ! Готуйтэся до бытвы! — знову посмихнувся ватажок русов. Нэбагато часу пройшло, и выихалы воины з аулу. Вси русы, як одын, булы у важкых зализных сорочках, из прямыми мэчамы и круглымы, червоными щитамы. А за нымы скакалы джигиты Щаслывого аулу, збройни дрюкамы, шаблямы та й кынджаламы...

      Одъихалы воины од аулу и зупынылыся на ривному, чистому поли. Дывляться — з лису ворогы выижжають. Золотом блыскають на сонцэ их мидни, кильчасти сорочкы, камэни дорогоцинни тэ червоным, тэ зэлэным вогнэм пэрэлываются, зэлэни шовкови чалмы прыкрашени золотымы напивмисяцямы. А попэрэд усих, на кошлатому кони, розвалывшись, погойдуеться в сидли сам Сельджук-Паша — вэлыкый, точно копыця сина, з вогнэнною бородою. Помитыв Сельджук-Паша воинив, яки загородылы йому дорогу, и, выхваляючись своею сылою, схопыв за вэрхивку молодэ тополя, поднатужився и вырвав його з корэнэм из зэмли. Вырвав и одкынув його убик. А сам на русов покосывся: як, мов, нэ злякалыся? Крыкнув отут хтось из русов:

      — Здоровый, розбийнык! Ану ж бо, Иван, покажи им ты свою cылу!

      — Добрэ! Хвастать нэ люблю! — Одповив ватажок русов. Выихала отут з-зa рядив прыбульцив малэнька чорна людына и почала вэрэсклывым голосом розповидать про подвыгы нэпэреможного Сельджук-Паши — и як вин нартов пэрэмиг, и як кулаком вэдмэдив и лэвив вбывав, и як своею шаблею рубав з одного удару навпил вэрхового вмисти з конэм...

      Вэрэщить чорна людына, крычыть, а Иван якбы и нэ слухає його — позихае, хмарыны на нэби розглядае, з товарышамы шуткуе...

      — Нэпобэдымый Сельджук-Паша выклыкае кажного з вас, того, кому життя набрыдло, на двобий. Якшо пэрэможе хто-нэбудь могутнього Сельджук-Пашу, то вин обицяе нэ чипать вашого аулу: Есть сэрэд вас чоловик, якый бажае вмэрты? — ще голоснише закрычав чорный чоловик.

      — Добрэ! Подывымося! Пускай нападае! — нэголосно одповив рус Иван, пидняв красный щит и направыв упэрэд свою товсту гостру пику. Выихав вин трохы впэрэд и знову остановывся. Отут Сельджук-Паша схопыв свою пику, прыкрашену кинськым хвостом, прышпорыв коня и з лютым рычанням помчався на Ивана. А Иван кроком, нэкваплыво рушив йому настричу...

      Зштовхнулыся вэрхови, зазвэнилы ихни щиты, обыдва кони впалы на задни ногы... Нэмов тонки камышинкы, пэрэломылыся пикы...

      Повэрнув Сельджук-Паша свого коня, выхопыв крыву шашку и знову помчався на Ивана, тикы вогнэнна борода затрипотила на витри. Дистав и Иван свий мэч...

      Налэтив Сельджук-Паша и шосылы рубанув своею шашкою. А Иван мэч пидставыв. Брязнуло зализо, брызнулы искры в уси стороны. Поламалася зброя в обох воинив...

      Завэрэщав з люти Сельджук-Паша и выхопыв з-за красного шовкового пояса-кушака крывый ниж-ятаган. Кони дыбкы пиднялыся, норовлять вкусыть одын одного...

      Розмахнувся Сельджук-Паша ятаганом — и ойкнулы русы и чэркэсы, побачивши, шо в Ивана бильше нэма ниякой зброи...

      Та й Иван нэ злякався. Ливою рукою вин одвэрнув удар ворога, а правою як ойкнэ Сельджук-Пашу у вухо...

      Захытався в сидли паша, брызнула в нього з носа и вух кров, и, розкрывши вэлыкый рот, бэздыханный, звалывся вин на траву...

      Отут загарбныкы завылы з люти, и, направывши на Ивана сотни пик, прышпорылы своих конэй... А настричу им лавыною пийшлы русы и адыгы.

      — Ах вы, брэхуны! От як вы свое слово дэржитэ — громовым голосом крыкнув Иван и, хоча був бэз зброи, помчався на ворога.

      Шисть пик зламалося об красный щит богатыря-руса, чотырьох ворожих воинив збыв вин своим конэм, и, точно кынджал кризь мъякэ масло, промчався кризь у ворожи ряды... Тикы на краю лису вдалося йому повэрнуть розпалэнилого коня. Глянув вин на бойовыще и бачить — тиснять його другив загарбныкы...

      — Ну, дэржитэся тэпэр, пидступни! Розпэклы вы гнив мий! — закрычав Иван, и люттю спалахнулы сыни очи його. Оглянувся вин навколо, схопыв за вэрхивку корявый молодый дубок и высмыкнув його з корыннямы из зэмли. Змахнув Иван-рус дубком, як палыцэю, и бурою налэтив на загарбныкив з тылу. Махнэ вправо — чотырьох ворогив на зэмлю скынэ, махнэ вливо — трое из сидэл валяться. Та и други його од нього нэ одсталы — прями мэчи русов блыскавкамы блыскалы на сонцэ, дрюкы и кынджалы адыгов тэж робылы свою справу...

      Завылы загарбныкы од страху, повэрнулы своих конэй и пустылыся навтьокы. Нэбагато их урятувалося — нэ бильше двох дэсяткив. Жбурнув Иван им вслид свою дубову палыцю, оглянув молодэцькым поглядом бойовыще, розгладыв русу боридку и вдрух засмиявся:

      — А добрэ мы им усыпалы! Будуть тэпэр воны нас памъятать! Отут вси житэли Щаслывого аулу кынулыся дякувать и обиймать русов.

      — А мы шо?! — посмихнувся Иван.

      — Мы тикы помагалы... Вы и сами былыся як трэба... Давайтэ краще поранэных наших рятувать, раны им пэрэвязать потрибно...

      Зстрыбнулы воины з конэй и сталы обходыть бойовыще ...

      Сэрэд поранэных знайшов Иван свого кунака — старого моряка-адыга. Лыха ворожа пика увийшла в груды старого, а выйшла пид правою лопаткою. Заплакав отут багатыр Иван над тилом друга-кунака. Стовпылыся навколо старого и адыгы, и русы. Одкрыв старый свои смилыви очи, обвив гарячим поглядом людэй и проговорыв ясным, дзвинкым голосом:

      — Ну, от и добрэ! Розбылы мы загарбныкив, вольным будэ и надали наш Щаслывый аул... Умыраю я... И заповим вам, други-аульчанэ, вам и дитям дитэй ваших — николы нэ зминюйтэ дружби з русамы! Нэ забувайтэ, шо русы — браты наши старши... А старший завсэгда допоможе в лыху молодшому... И хто зминыть ций дружби — нэхай будэ проклятый моим старым прокльоном! Нэхай ридна зэмля нэ дае йому ижи, нэхай рикы наши нэ вгамовують його спрагы, нэхай сонце спалыть його чорнэ сэрце! Пэрэдайтэ мои слова всьому нашому народу!

      Потьмянилы гарячи очи старого, мудрого адыга, кров выступыла в нього на губах. И вмэр вин на руках свого плачучого кунака...

      ...Про завит старого мудрэця довидалыся у всих аулах. З поколиння в поколиння пэрэдавався в нашим народи цэй мудрый завит. И ти, хто вирный цьому вэлыкому завиту, зараз вольни и щаслыви. А зрадныкы — так будуть прокляти ихни чорни имэна — нэ знають смаку из плодив ридной зэмли, нэ видають насолоды воды наших холодных гирськых рик. И нэ будэ им ни щастя, ни радости, ни прощення од ридного народу!







      Иван Попко. Урывок из «Чорноморскых казакив...»-3.
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Покы климат цього краю покращиться мирамы, яки залэжать од людской воли и заповзятлывости, покы цэ будэ, — а от по казкам старожилив на ихньому столитти одбулыся в тэмпэратури кубаньской атмосфэры выдыми змины зымы, зробылыся набагато суворише проты старых лит. У ти годы нэ зналы, як на зыму прыпасать для черэды сино, а для пастуха кожух, у ти добри годы озыми запашкы полив кинчалыся пэрэд Риздвом, а ярови починалыся писля Хрэщення.

      Тоди житье було на козачине. Якэ дыво, шо самэ нэбо було до нас ласковише! Мы вэлычалы одын одного братом, а кошового атамана батьком. Так воно було йи насправди. Мы нэ почувалы тисноты у хати з трьома викнамы, пид нызько спущеным очерэтяным дахом, дэ на ранок Божого дня звинко цвиринчалы горобцы, вдячни за ничлиг пид одным з намы дахом. Наши матэри и молодыцы розъижджалы в стародубовськых кыбытках, у якых тикы и розкоши було, шо мидни голивкы на цвяшках, а мы-тэ, мы з знэвагою дывылыся на колэса — и нас носылы стрэмэна.

      Стрэмя було для козацького чобота, як крыло для пяты Мэркурия. На дружних гулянках мы пылы свою ридну варэнуху, тишилы смак мнышкамы, а слух цымбаламы и пид их молодэцькэ, шо задырае за живэ брязкання танцювалы журавля и мэтэлыцю. Куля и навить шабля нэ бралы нас у бои, тому шо нихто з нас назад нэ оглядався. У хати мы булы нэдоступни ни для корчея, ни для другой злой нэмочи — нэ було пэрэдчасных зморшок, за яки моглы б воны вхопытыся. Всэ нэдобрэ од нас, як мяч, одскакувало. Просто — житье було на козачине.

      Хто оплакуе тий добрый час нэ бэрэтся буты толмачем змины, яка пишла в климати Чорноморья, на памяти одного тикы поколиння людэй. Та й з його власной памяти нэ выпарувалыся ще оповидання дрэвних исторыкив про тэ, шо за пьятдэсят лит до Риздва Хрыстова таврични скифы, почавши похид в Индию, пэрэходылы черэз Чорнэ морэ по льоду; шо за сто лит до той ж эры Митридат боровся зи скифамы на льодах того ж моря и шо нарэшти в XІ столитти руськый видомый князь Глиб по льоду Боспору Кимерийського, тобто Кэрченськой протокы, вымирював видстань од Тмутаракани до Кэрчи. Выходить, шо зыма на Чорноморьи нэ е явыще новэ. Нишо нэ новэ пид мисяцэм.







      Лихоносов В.И. «Наш маленький Париж»-3
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      — Козакы мои ридни! Усэ на свити повторюеться, так ничого нэ воротыш. Як бы поклыкать нам звидты наших чорноморцив та запытать, чим воны жилы, то зацвила б знову наша слава, а воны б нам сказалы: було житье на козачини! Тоди, — сказалы воны — вэлычалы мы одын одного братом, а кошового атамана батьком. Якшо на ради прыспичило нашому кошовому пчыхнуть, вси чубы йому нызько кланялыся:

      «Тобы, батько, на здоровья, нам, козакам, на радисть, ворогам нашим на погыбэль!» У свитлыци о трьох кимнатах, пид очерэтяным дахом, дэ на ранок божого дня чилыкалы горобцы, нам було нэтисно. Наши матэри и молодыцы розьижджалы ще в стародубовськых кыбытках, у якых тикы шо и розкоши було, шо мидни голивкы на цвяшках. Стрэмя було для козачого чобота шо крыло для пьяты Мэркурия.

      На дружних гулянках мы пылы варэнуху, пид цымбалы танцювалы «журавля» та «мэтэлыцю». Куля и навить шабля нэ бралы нас у бои, тому шо нихто з нас назад нэ оглядався. А шо ж мы тэпэр чуем? Нэма Сичи, нэма и Чорномории; пропав и той, хто нымы вэрховодыв. А мы, ридни мои козакы скажем им: ни, нэ так.

      Запорозька Сич довго блукала, покы нэ найшла свою долю на Кубани. Е ще порох у порохивныцях, та й нэ зигнэться вовэк козацька сыла! Слава про вас, наши батькы и диды, нэ згынэ, мы йи пидхопылы и пэрэдадым онукам. Господы, упокий ихни души в лони Авраама. Нам же в козацькому кругу пишлы здоровья и крипость духу.

      Гэй, люды добри! Сходытэся до купы, сядэм на колоди, табакы понюхаем, люлькы покурым та раду послухаем. Устаньтэ и вы, диды-чорноморци, гляньтэ на нас. Дай, дай нам, Господы, шо було в старыну, Ще нэ вмэрла козацька доля! Пизнають ще ворогы лыцарськи дила. Од стародавных звычаив нашой нэнькы Сичи мы нэ одступымося. Пошлы, Господы... шо було в старыну..

      Сльозы блыщалы на очах Костогрыза, вин задыхався од розчулэння прэдкамы, та й писля паузы зибрався и докрычав:

      — Слава гэроям, слава Кубани!

      — Слава! — выдыхнулы козакы.







      Прозоров Л.Р. Урывок из «Кавказский рубеж. На границе с Тьмутараканью»
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Отут трэба знаты то, нэ занадто яскраво освитлюваный нашими исторыкамы факт, шо напрыкинци 9 — початку 10 столиття на Чорному мори появылася, згидно из цилым рядом джерэл, якась пыратсько-купэцька вольныця, начебто Запорижзькой Сичи або Карыбськых флибустьерськых гнизд эпохы Вэлэкых гэографичных одкрыттив — Порт-Ройяль, Тартуги.

      Багато дослидныкив самэ тут розмищають загадкову Артанию-Арсанию-Уртаб, трэте царство русов арабськых и пэрськых джерэл. Розмищена вона була в Тьмуторокани, и збыралыся туды молоди, охочи до прыгод молодцы, одынакы и ватагамы, людэ яки нэ прыжилыся до двору в дружини, изгои и бигли всякого роду.

      Пизнише Тьмуторокань стала гниздом князив самого авантюрного складу — чого значить той же Олэг Святославовыч-Горыславовыч. У цому призвиску нэма ни образы, ни натяку на "горэ", воно означае людыну запального, вогнэнного, людыну славы яркой и нэдовгой, як хмыл. Самэ звидсы могло прыходыть руськэ войсько на пивнично-схидный бэрэг Византии (житие Грыгория Амастридского, 9 столиття)







      Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-1
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Кажному, кым бы вин нэ був, звидкы и колы б нэ прыйшов на Запорижжя, доступ у Сич був вольным за такых пьяты пунктов: буты вольною и нэжонатою людыною, говорыть малоросийськым языком, прысягнуть на вирнисть руському царю, сповидать православну виру и пройты навчання.

      Пэрвый пункт пэрэдбачав, шоб прышелэць у Сич був дворяныном, поповычем, козаком, татарыном, турком, узагали кым завгодно, лыше нэ сэляныном, а крим того нэжонатою людыною; зрэштою, той пункт частэнько омыналы, оскилькы кажен миг назватысь и вольным, и нэжонатым; та й прыйнятый у Сич козак повынэн був жить тикы доброчесно и його каралы смэртною карою, якшо прыводыв у Сич жинку, навить матир чи сэстру.

      Другый пункт вымагав, шоб прыйнятый, якшо вин був нэ руськым, забув свий ридный язык и говорыв козацькым; цю вымогу николы и нихто нэ порушував.

      За трэтим пунктом прыйнятый у Сич повынэн був прысягнуть вирно, нэзрадлыво и до кинця свого життя служить руському царю, поклявшись в цэркви пэрэд прэстолом божим.

      За четвэртым пунктом вин мусыв нэодминно сповидать православну виру, вызнавать йи догматы, дэржатыся постив, знать сымвол виры и молытвы; якшо вин був католыком чи лютэраныном, повынэн був прыйнять православие, якшо ж був иудэем чи магомэтаныном, повынэн був урочисто охрэстытыся у «грэко-руську» виру.

      За пьятым пунктом той, хто вступав до Сичи, повынэн був спэрва прыдывытыся до войськовых порядкив, вывчить прыйомы сичового лыцарства, а вже потим запысуватыся у число выпробуваных товарышив, шо могло буты нэ ранише, як за сим год. Той, хто прыймав уси пьять пунктов, був вольным од будь-якых другых трэбувань: у нього нэ пыталы ни посвидкы, ни квытка, ни порукы: «того ни батькы, ни витци нэ зналы, та й прадиды нэ чувалы».

      Зрэштою, пэрэказы и дэяки исторычни свидчення ствэрджують, шо прыйнятых будто пиддавалы якомусь особому выпробуванню, а самэ выпробовувалы миру их спрытности и смилывости. «Як зваблять, бувало, запорожци до сэбэ в Сич якогось хлопця з Гэтьманщины, то спэрва выпробовують, чи годыться вин у запорожци. Накажуть йому, напрыклад, варыть кашу:

      — Дывысь же, вары так, шоб нэ сыра була и нэ пэрэкыпила. А мы пидэм косыть. Колы зготуеш, то выходь на таку-то могылу та клыч нас; мы почуем та й прыйдэм.

      Визьмуть косы та й пидуть будто косыть. А кый чорт хочеться им косыть! Зализуть в очерэт и лэжать. Ото хлопэць зварыть кашу, выходыть на могылу и починае клыкать. Воны чують, та нэ видгукуються. Клыче вин их, клыче, а тоди в сльозы:

      — От занэсла мэнэ нэчиста сыла до цых запорожцив! Лучче було б сыдить вдома пры батьку, пры маты! Ох, бидна моя голивонько! Кый бис занис мэнэ до цых запорожцив!

      А воны лэжать у трави, выслухають усэ це и кажуть:

      — Ни, це нэ наш!

      Тоди повэрнуться в курэнь, дадуть тому хлопцю коня и грошей на дорогу и скажуть:

      — Иды соби до нэчистого! Нам такых нэ трэба!

      А якшо хлопэць вдасться спрытный та кмитлывый, той, выйшовши на могылу, крыкнэ зо два разы:

      — Гэй, пановэ молодцы, ходить кашу йисты!.

      А як нэ видгукнуться, то вин:

      — Ну, то дидько з вамы, як мовчитэ! Я и сам можу кашу йисты!

      Та ще вдарыть гопака на могыли:

      — Ой, тут мэни погулять на роздолли!

      И затягнувши на вэсь стэп козацкой писни, йдэ до курэня та й ну молотыть кашу. Тоди запорожцы, лэжачи в трави, кажуть:

      — Це наш!

      И, прыхопывши косы, йдуть соби до курэня.







      Яворницкий Д.И. «История запорожских казаков»-4
      (балачковый пэрэвод Рудэнка А.В.)

      Мотывы, яки заставлялы багатьох шукать соби прытулку в дыкому Запорижжи, булы ризнымы: в Сич йшлы люды «и з доброй воли и з нэволи». Тут булы ти, хто втикав од жинок, покыдав батька и матир, «з-пид пана втикалы»; булы тут и тяжко ображени, ти, хто нэ знайшов на батьковщини ниякой сатысфакцыи, хто нэ мав шматка насущного для прожиття; тут булы вси, хто натэрпився од тягловых повынностэй, уси ображени и прыныжени за свою виру и народнисть, уси, хто зазнав варварськых катувань, жорстокых знущань за людськи права, за свое життя; тут булы и ти, хто чув у соби «волю вогнэнну, сылу богатырську», хто носыв у своих грудях «пэчаль люту», «горэ-нэдолю»; булы тут и «самосбройцы польские», и «ускокы задунайськи», и «западные люды, чуждые руськым, маловедомые». Всих их гостынно стричалы на Запорижжи, вольный прытулок знаходылы тут и ти, кого прываблювала воля, здобыч, молодэцтво, слава.

      «Волю имием за дражайшую вещь, потому что видим, рыбам, птицам, также и звирэм, и всякому созданию есть оная мыла». «Сич — маты, а Вэлыкый Луг батько, оттам трэба и проживать, там же трэба и вмырать». Окрим того прыходылы, звычайно, на Сич и ризни бандюкы, засуджени на смэрть, дэзэртыры, всиляки пройдысвиты, та й воны загалом нэ надавалы поганого окрасу запоризькому товарыству и, за справэдлывым зауваженням, нэ моглы нэгатывно вплывать на козакив внаслидок суворости запоризькых законив, яки смэртэльно каралы бандюков за провыны в Сичи.

      Польскый уряд нэ раз высував вымогы до Коша, як це було, напрыклад, писля сэйму 1590 г., нэ прыймать в Запоризькэ Войсько засудженых до смэрти. Самым полякам писля сэйму 1635 году заборонялося ходыть з запорожцямы в морэ и морськи походы. Та всэ було марным: багато пидданых Рэчи Посполытой часто поповнювалы собою Запоризькэ Войсько.





      Захарченко В.Г. «Народные песни Кубани»
      Захарченко В.Г.
      Народные песни Кубани
      Краснодар, 1987
      стр. 15

      3. Зажурылысь чорноморци

      1. Зажурылысь чорноморци,
      Ой, шо нигдэ прожиты.
      Гэй, гэй, й осылывся враг проклятый,
      Выганя... выганяе с хаты.

      2. Ой, годи нам, чорноморци,
      Та й худобу плодыты.
      Гэй, гэй, запрягайтэ волы в возы,
      Йидь на Ку... йидь на Кубань житы.

      3. Йидуть, йидуть чорноморци,
      Аж занозы гнутся,
      Гэй, гэй, й оглянутся в ридний край,
      З очей сле... з очей слезы льются.

      4. Бодай тоби Кухарэнко,
      Так добрэ служиты,
      Гэй, гэй, як нам, бидним чорноморцам,
      За Ку... за Кубанью житы.




      Святослав Касавченко «Кубанская кухня»

      По-богатому!

      Кубанская кухня

      со вкусом истории

      Краснодар, 2014

      стр. 41-44

      (правописание автора)

      — А вы и не знаете, як Жуков Хитлера ловил... Откуда вам знать?.. Цэ ж была найсекретнейшая операция 1945 года! — обращался Глянченко к сверкающим наградами ветеранам, собравшимся в станичном сквере после обязательного митинга на День Победы. Мужики (в ту пору многим фронтовикам не было еще и пятидесяти) только приняли «фронтовые сто грамм» и разминали папиросы, предвкушая историю...

      — ... Как сейчас помню — вызывают меня к комбату. Вхожу, а там... Жуков. И каже вин: «А-а-а, опять Гринченко?.. Есть у мэнэ для тэбэ задание чрезвычайной важности! Поедешь к немцам в тыл. Трэба Хитлера споймать!».

      «Служу Советскому Союзу!» — отвечаю, как учили. «А по-немецки ты хоть говоришь?» — спрашивает маршал. «Ни, — отвечаю, — товарищ Жуков, я с нимцами не балакаю, я их сразу бью, как положено советскому солдату!»

      Мужики, отлично знающие, что в войну Глянченко был мальцем, а в армию пошел в пятидесятых, подталкивают рассказ дальше.

      — И что же тебе Жуков сказал?

      — «Цэ добре», — каже Жуков. — «Не беда, что ты, Глянченко, языка не знаешь. Партия за тебя уже все продумала. Мы тебя не говорить посылаем, а действовать. А для перевода придаем под твое командование двух по-нимицки грамотных лейтенантов. Они, когда нужно, хенде хох правильно скажут...»

      И пишли мы в хитлеровский бункер...

      Кругом бой. Егоров с Кантарией над Берлином знамя вешают, а мы к тайному входу в бункер пробиваемся — он в подвале Рейхстага начинался. Нашли, значит, вход. Вин весь в бетоне, чтоб бомбы не пробили, а лестница белым ковром застелена. Пух — во такый! Спустились под землю на два этажа — а там стальна дверь, а биля ней лейтенант эсэсовский. Вин спрашуе: «Пароль!». Мий лейтенант отвечае по-нимицки: «Гав-гав-гав!» Пропустили...

      Мы еще на два этажа спустились — здесь ковры красные булы, а перед дверью на карауле уже полковник стоял. Вин тоже пароль требуе. Мий другый лейтенант ему правильно отвечае: «Гав-гав-гав»

      За этой дверью ковров уже не було, зато все в мраморе — як крыльцо у райкома. Боха-а-ато... На два этажа ниже пид дверью нас вже целый эсэсовский генерал встречал. Я ему: «Гав-гав-гав!» — а вин за пистолет хватается! Пароль вже сменили!..

      Мы, конечно, все равно прорвались, но шум поднялся. Лейтенанты с охраной бьются, а я напрямую в бункер побиг. Вышиб ногой дверь, а там за столом вси — Химмлер, Хеббельс, Мюллер, Борман, а в центре — сам Хитлер! Увидал меня с ППШ, привстал, слова растерял, пальцем в меня тыче и каже: «Гля... Гля... Гля... Глянченко!..» Я к нему — шасть. А вин из-за стола — скок. И в викно!..

      Мужики смеются:

      — А что же ты, Глянченко, не стрелял? Сразу бы войне и конец.

      — А ты, если тебя в армии дисциплине не научили, историю не порть! Мне приказ дали не уничтожить Хитлера, а живьем споймать! Чтоб судить, як фашисску гадину! Дриснул, значит, вин в викно — тилько сапоги мелькнули... А я его за сапог — хвать!

      — А он? — в глазах прошедших «Крым и Рым» фронтовиков неподдельный интерес. Кажется, они действительно верят, что сейчас Глянченко поймает им Гитлера. Балабол держит мхатовскую паузу, обводит слушателей взглядом и наконец, сокрушаясь, продолжает:

      — А вин ужом — круть, и из голенища выскочил. Тильки сапог у меня в рукх остался... Его потом Жуков забрал, чтобы Сталину показать... А шарф у мэнэ бачишь? Дывысь, яка ткань тепла. Цэ с Хитлера портянка!..






      Сотник М. Зенченко 16-го Кубанск. Пласт. б-на Кавказская действующая армия «Тревога»

      Сборник

      СЛАВЫ КУБАНЦЕВ

      И. Борец

      Том 1

      Краснодар, 2010

      (печатается по одноименному изданию Екатеринодар, 1916)

      стр.73-77

      I

      Вот уже несколько дней как наступило затишье на передовых позициях Н-ского пластунского батальона, стоящего в окрестностях местечка О.

      После нескольких неудачных попыток сбить нас с занимаемых нами позиций турки успокоились, и стали сильно укрепляться, справедливо ожидая с нашей стороны должного возмездия за причиненное нам беспокойство.

      Непрерывные дожди, шедшие в продолжение чуть ли не целого месяца, сменились великолепной погодой, и даже на наших высотах, доходящих до десяти тысяч футов и, несмотря на конец июня, покрытых еще кое-где снегом, стало сравнительно тепло. И сразу ожила позиция.

      Пластуны, как пчелы из ульев, повылазили из своих землянок, вытащили бурки и черкески, промокшие на постах и еще не высохшие от последних дождей, и поразвешивали их на деревьях просушить. Тут же, на небольшой зеленой площадке, чудом оказавшейся среди диких гор и ущелий, примостились сотенные мастера: появились чеботари, откуда-то нашелся сапожный инструмент, и пошла работа: кому нужно подбить каблуки или подметки, кому наложить латки, и пластуны, длинной вереницей стоя перед ними, терпеливо ждут очереди. Перед самоучкой портным, единственным на всю сотню, навалена целая гора рубах и шаровар. Возле ручья, извивающегося несколько далее в неглубокой щели, горит большой костер, — это прачечная: в ручье моют белье и тут же над огнем его сушат. В толпе шум, говор и смех.

      Глядишь на этот муравейник, на бьющую ключом жизнь, и как-то не верится, что идет война, война тяжелая, с упорным и хитрым врагом и с трудно одолимой природой, что недавно были бои и еще предстоят, что приходится переносить всякие невзгоды и лишения, связанные с боевой обстановкой. А между тем каких-нибудь 600-700 шагов отделяют нас от неприятеля, который тоже следит за нами и с винтовкой в руках сторожит неосторожно показавшегося пластуна, чтобы немедленно послать ему свинцовый орех. Но близость неприятеля и опасности не смущают его. Природный вояка, покрывший свое казачье имя громкой славой и в эту войну, пластун ко всему привык, и в жилах его недаром течет бурная кровь лихих предков запорожцев. А природный юмор — отличительная черта старого Запорожья, передался с веками пластуну и не покидает его и здесь на войне: шутки, остроты, нередко очень меткие, так и сыплются со всех сторон. Да! Есть еще порох в пороховницах, силен духом казак, и я невольно вспоминаю слова из славной песни, сложенной тут же на позициях одним офицером пластуном:

      В нас сохранился дух орлиный,

      В бою тверда всегда рука,

      И враг упорный, но гонимый

      Повсюду встретит казака.

      II

      Из небольшой, но опрятной землянки, стоящей немного в стороне от остальных, вышел бравый фельдфебель с блестящим на груди новеньким Георгиевским крестом и зычным голосом крикнул: «А ну, хлопцы, кто на посты — живо собирайся». И через 10-15 минут несколько партий пластунов разошлись в разных направлениях. Турки от нас очень близко; занимают противоположный хребет и также несут сторожевую службу. Их пост мы видим простым глазом, так как только узкая, но глубокая лощина разделяет нас.

      До нашего ближайшего поста шагов 400. Партия в 7 человек пластунов с урядником скрытно пробирается туда и, сменив старый караул, остается здесь на сутки, для наблюдения за противником... Вечереет. Закутавшись в бурки, с ружьями в руках сидят пластуны за камнями. Шагов в пятнадцати впереди, в окопе, также сложенном из камней, виднеется неподвижная фигура часового.

      Тихо, тихо, вдруг где-то с турецкой стороны раздался выстрел, резко прорезал тишину наступающего вечера, раскатился длинным эхом по ущельям и замер. Испуганный орел поднялся с соседней вершины и с тревожным, гортанным криком, описывая в воздухе широкие круги, постепенно исчез в вышине.

      Пластуны насторожились.

      — И шо вона за бисова душа палыть, — пробурчал тихо пластун Орда.

      — Та бачь, воны бояться, шоб мы у ночи не надавили на их, и палють, вроди показують нам, шо и воны не сплять, — ответил ему так же тихо старший на посту урядник Шкряба.

      — А шо, хлопцы, — продолжил первый, — не чули вы, шо турок замирения просыть?

      — Не бреши, Орда! То мабудь «пластуньска телеграмма», а ты вже и ухи пораспустыв, — возразил ему пластун Гарбуз.

      — Та де-ж там пластуньска? Сегодня мени ото казав станишник, шо прийшов со штабу; вин каже, охвыцеры у газети читали, шо турок не хоче вийны, а то усе, просты Господи, тая нечиста сыла, Вильгельм, стараеться.

      — Нехай старается, — отозвался пластун Харьпид, — Пид Москвою Хранцюз старался, старался и достарался, шо ему набыли гузно. Як прийде наша «ваканция», то те-ж буде и нимцям.

      Мирная «политическая» беседа пластунов была внезапно прервана шумом скатывающегося вниз, как бы из-под ног идущего, мелкого щебня. Услышав это, весь пост быстро перебрался в окоп, залег и, сжав винтовки, стал напряженно прислушиваться и вглядываться в зияющую внизу пропасть, готовый встретить дерзкого врага.

      — Господин врядник, должно хтось ходе у низу, — шепотом доложил часовой. И действительно: шум скатывающихся камней становился все ближе и ближе, и наконец, показался сперва один, а за ним и другой силуэты. Пластуны навели винтовки. По данному урядником условному знаку семь выстрелов слились в дружный залп. Внизу что-то зашумело, побежало, долго грохотали срывающиеся камни, и затем все смолкло. Но долго еще сидели пластуны и все ждали...

      На выстрелы с соседнего поста прибежал встревоженный дозор, а через 3-5 минут, вытянувшись длинной черной змеей, спешно вышла на позиции, во главе с офицерами, вся сотня.

      Сотенный командир, расположив людей и сделав соответствующие распоряжения, вызвал к себе охотников, пожелавших спуститься вниз, узнать в чем дело. Получив от него инструкции о ходе разведки, охотники, разделившись на несколько групп, осторожно спустились вниз и вскоре пропали из глаз, а командир медленно пошел вдоль цепи и, остановившись возле молодого прапорщика, на днях прибывшего в сотню, давал ему указания относительно дальнейших действий. Кончив служебный разговор, офицеры, разостлав бурку, опустились на нее и вполголоса повели оживленную беседу. Томительно долго тянулось время; вот уже и заря стала заниматься, а разведчиков все нет. Мало-помалу спокойное настроение офицеров уступило место тревоге за людей, которая постепенно стала заползать в их души; разговор как-то сам собой оборвался, и, задумавшись, долго лежали они, молча, стараясь ничем не выказать друг другу навеянных тревогой сомнений. Но вот командир поднял голову и насторожился: внизу, едва уловимый, послышался знакомый шум камней. «Слава тебе Господи! Должно быть наши идут», — проговорил сотенный командир. «Пойдем, Алексей Максимович, вперед, скорее узнаем все, а то я было не на шутку начал беспокоиться за наших молодцов, ведь все отчаянные головушки!» — и, поднявшись, оба офицера ушли.

      Тотчас же по цепи в обе стороны полетела весть: «идут наши» — и, сбившись в кучки, стали пластуны строить всякие догадки и предположения: «Шо як воны турку пригонять? Мабудь ихняго разведчика поймают», — проговорил один. «Так его и поймаешь в этих горах», — ответил другой. «А як же, — отозвался новый голос, — ежели Опанас пийшов у развидку, то той и черта за хвист пиймае; учера мы с Опанасом ходили у селение за медом и тутою, так вин, сто чертив его матери, старого зайца голыми руками пиймал...».

      А между тем разведчики медленно карабкались наверх, куда порой доносился их сдержанный говор и смех. Уже совсем рассвело, когда усталые и потные, но довольные, вылезли они на позиции, таща на носилках, устроенных из ружей, двух больших диких горных козлов, найденных ими в самом низу ущелья у речки. Весело вернулась сотня на бивак, а через полчаса на площадке затрещали костры и задымились котлы.

      Пластуны готовили себе завтрак.







      В.И. Зализняк «Мобилизация на Кубани»

      Сборник

      СЛАВЫ КУБАНЦЕВ

      И. Борец

      Том 1

      Краснодар, 2010

      (печатается по одноименному изданию Екатеринодар, 1916)

      Ночь тихая, ясная, весенняя ночь. Жители станицы П-й почивают мирным и безмятежным сном, а вместе с ними почивал и молодой казак Василий Зозуля. И видел Зозуля чудные сны. Снилось ему: весна — пора посевов; снилось ему знойное лето с его уборкою богатых нив; снилось ему и отправка хлеба на ближайший рынок.

      И долго бы убаюкивали Василия приятные сны, если бы их не прервал тревожный колокольный звон.

      — Дин-бом... дин-бом... дин-бом... — раздавалось с церковной колокольни.

      Василий открыл глаза, но спросонья ничего не мог разобрать. Пролежав несколько секунд и прислушавшись, он ясно стал разбирать частые удар большого колокола (звона же маленького он из-за отдаленности своей хаты от церковной площади не слыхал). Думая, что в станице пожар, Зозуля вскочил с кровати и, толкая свою жену, со словами: «Оксано!.. Оксано!.. вставай!.. дзвонят на пожар!..» босиком и без шапки, накинув только кожух на плечи, вышел он из хаты. На дворе Василий стал смотреть во все стороны, желая узнать место пожара; вдруг глаза его остановились на церковной колокольне, на которой, тихо покачиваясь, горели красные фонари. Екнуло сердце Василия, он знал, что этот звон и фонари призывают казаков на войну. Скорыми шагами он отправился в хату, в которой Оксана уже зажгла лампу.

      — А шо, Василю, де горить? — обратилась Оксана к мужу.

      — Горыть, Оксано, та тильки не в нас!.. Горыть там... далеко... за горами, за долами... а нас клычуть тушить той пожар, — ответил жене Зозуля.

      — Та кажи бо толком!.. бо ты, кажысь, спросонку ще не росчумавсь?..

      — Ни, жинко! росчумавсь... и як хочешь знать, то це дзвонят... це дзвонят на мобилизацию!

      — О, Господы, Господы! — всплеснув руками, вскричала Оксана. — Щож теперь робыты?..

      — Та те треба робыты, що ты вкладай сумы, а я пиду сидлать Вороного (так Зозуля называл своего строевого коня), а потим треба йихать у правление и там почуем, що нам скажут!

      В хате наступила тишина. Слышно было только, как Зозуля, натягивая сапоги, сопел, да изредка из угла раздавались тяжелые вздохи Оксаны. Одевши сапоги, шапку и бешмет, Василий вышел из хаты седлать коня.

      Оксана продолжала укладывать нужные вещи в сумы; горькие слезы застилали глаза и мешали разбирать предметы — она брала то одну вещь, то другую, впихивала в сумы, то обратно вынимала их, но, в конце концов, вещи были уложены и она вынесла их во двор к Василю, который подтягивал уже последнюю подпругу у седла.

      — На-ж, Оксано, подерж Вороного, а я пиду вдиваться, — сказал Зозуля, подавая жене повод уздечки.

      — Боже мий, Боже!.. та як же сумно, та страшно! Хочь бы пересталы дзвонить! — вытирая слезы, сказала Оксана, принимая повод из рук Василия.

      По уходе Василия в хату Оксана стала гладить коня по холке, затем обвила его шею руками и тихо-тихо зарыдала. Вороной, ровно сочувствуя горю хозяйки, положил свою красивую голову Оксане на плечо и только фыркал, раздувая ноздри.

      Зозуля, войдя в хату, надел черкеску, кинжал, погонным ремнем пристегнул шашку к поясу и стал себя осматривать. Это был высокого роста казак. Белое в веснушках лицо дышало здоровьем, а черные усы и брови еще более выделяли белизну лица и делали Зозулю красавцем, широкие плечи свидетельствовали о силе. Осмотревши себя, Василий перекрестился и, надевши папаху, вышел из хаты. Скрипнула дверь, Оксана подняла голову и, увидев Василия, вытерла рукавом рубахи глаза.

      Василий подошел к Оксане и, принимая от нее коня, сказал:

      — Ну идыж отчиняй ворота! — Затем, потрепав Вороного по бедрам, он вскочил на него. Конь взвился на дыбы.

      — Бач як разжирив! Пидожды, не басуй, скоро сало спаде с тебе. Теперь бач и на дыбкы стаешь! — ласкаво говорил Зозуля, выезжая за ворота своего двора.

      — Зачиняй ворота! — сказал он Оксане и, приподнявшись в седле, тихо помчался к станичному правлению.

      Звон продолжался. Где-то далеко трубач трубил сбор. По улицам скакали к правлению казаки, туда шли и старики, толкуя по дороге о пережитом ими старом времени, когда они молодецки «рубалы турка, та черкеса».

      Оксана простояла некоторое время у ворот, затем затворила их и пошла в хату, в которой раздавался плач восьмимесячного ее сына Иванька.

      Войдя в хату, Оксана подошла к колыбельке, взяла из нее сына и уселась на лавку. Дитя, узнавши мать, перестало плакать и, улыбаясь, потянулось к матери, произнося «ма... ма... ма... ма...».

      — Сыну мий, сыну! — проговорила Оксана, прижимая Иванька к груди. — Дитятко мое дорогое!..

      А дальше Оксана не могла говорить: глухое рыдание вырвалось из ее груди, и тихо полилось оно по всем закоулкам Зозулиной хаты.

      Выплакавшись, Оксана покормила сына и, укачавши его в люльке, вышла во двор. Звона уже не было слышно. Месяц, выйдя из-за туч, разливал свой молочный свет. В воздухе потянуло утренней прохладой. Повсюду стояла мертвая тишина. Оксана пошла обратно в хату, потушила лампу, прилегла на кровать и, тяжело вздыхая, заснула.

      — Здорово, ребята!

      — Здоровья желаем, господин атаман! — дружно отвечали казаки на приветствие своего станичного атамана.

      — А ну, Григорию Прокоповичу, зробить переклычку йим! — обратился атаман к военному писарю. Писарь раскрыл список казаков и начал: Иван Сирота, Свиридон Гава, Даниил Гнатенко, Савва Безштанько, Василий Кожух и т.д. — продолжал писарь выкрикивать имена, пока не окончил. Когда перекличка была окончена, атаман обратился к казакам и сказал:

      — Ну, от шо хлопци!.. Высочайше повелено мобилизовать хторый полк, то щоб вы булы готови! Завтра можете буть свободни, писля завтра, по утру збирайтесь в церкву, помолымось Богу, а тоди и в путь дорогу аж в ниметчину. Тепер же з Богом по домам.

      — Слушаем, господин атаман! — отвечали казаки и, перегоняя друг друга, выезжали из правленского двора.

      В назначенный день казаки собрались в церковь и затем начали собираться на сборный пункт — за станицу, куда их провожала многочисленная толпа станичников. Добрая половина казаков была уже здесь; был здесь и Василий Зозуля. Он был окружен родными и знакомыми и держал на руках своего сына Иванька. Возле него стояла и Оксана. Временами Зозуля своею мозолистою рукою проводил по лицу и голове сына, говоря:

      — Як бы ты, Иванько, не було-б таке маленьке, то яб тоби сказав: росты!.. будь честным, жалий свою матирь и годуй йо до смерти; а то ты ще маленьке и дурненьке... ничого не розумиешь! Колы Бог дасть, выростешь, то тоди маты, та добри люды расскажут, як провожалы твого батька на войну, — улыбаясь, говорил Василий. Сквозь слезы улыбалась и Оксана.

      — А ты, жинко, не тужы! Слава Богу, оставляю тебе не голу и не босу, есть и своя хатка, хочь и поганенька, та все такы свое прыхылище. Есть и хлибец — буде ще йисты и посиять. Пайка не одбыруть, бо я в общество ны должен!

      — Ни, Василю! Не треба мни ны пайка... ны гроший... Ничого мини ны треба! Мини тилько треба тебе, одного тебе! — рыдая говорила Оксана. — Ты нас покидаешь сыротами... круглыми сиротами. О Боже мий милый! Та як же и важко на сердци. Може я вже больше тебе не побачу!

      — А ты, Оксано, не вбывайся, та молысь Богу, то и все буде добре! а вмираты один раз на вику, а козакови тилько и подоба, що вмерты у поли, сражаясь з ворогом, — отвечал Василий.

      На последние слова Зозули все присутствующие тяжело вздохнули: один только Иванько, впутавшись одной рукой в батькову бороду, а другою засовывая газырь в ротик, лепетал своим детским языком непонятные звуки.

      Но вот раздались звук трубы, и казаки засуетились и начали прощаться. Послышались рыдания, причитания, добрые пожелания и напутственные речи. Там мать крестила сына, надевая тельный крестик ему на шею; там жена изливала свою душу в объятиях мужа; а там, подвыпивший батько давал свое отцовское благословение: «дыржысь, сынку!»... «Не пидгадь!»... «Не пиддайся нимцю!... бый йего, бисовойи бусурмана... колы, рубы! Бый йего так, як я быв турка, та черкеса! Быв и жывый зостався, та ще имию крест та медаль!»...

      И все эти пожелания, наставления и причитания многочисленной толпы сливались в общий гул.

      — Сад-и-сь! — раздалась команда урядника.

      Казаки начали исполнять приказание. Когда и Зозуля сел на коня, то он взял сына на руки, высоко его поднял и, целуя, говорил:

      — Прощай, Иванько! Прощай, мий сыночку! Росты соби на добре здоровье, а матери на утиху!

      Затем прижал сына к груди и, наклонившись, поцеловал Оксану, которая припала к стремени и горько плакала. Передавая сына Оксане, Василий перекрестил его и мелкой рысью поехал к казакам, которые выстраивались уже в шеренги.

      — На отделения рассчитайсь! — скомандовал урядник.

      — Первый... хторой... третий... первый... хторой... третий... и т.д. — раздавалось до самого левого фланга.

      — На молитву, шапки долой! — послышалась команда, казаки сняли шапки и начали молиться на родную церковь, в которой и крестились и венчались. Которая, казалось, нежнее родной матери смотрела на эту родную картину и молча, благословляла своих детей на голгофские страдания.

      — На-а-а-кройсь!.. Полусотня направо, шагомма-а-а-рш! Песенники вперед! — последовала команда урядника.

      Полусотня повернула направо и тронулась в дальнюю дорогу. Песенники выехали наперед и дружно грянули любимую боевую песню «Гей-ну, хлопци до зброий».

      В толпе провожающих плач еще более усилился.

      Вдруг в воздухе раздался нечеловеческий крик. Этот крик вырвался из большой Оксаниной груди. И крик этот услыхал Василий... болезненно сжалось его сердце... Он осадил коня, повернулся в седле и стал искать глазами Оксану.

      Невдалеке он увидел, что его Оксану подняли с земли и несли к арбе. Зозуля хотел повернуть коня и подъехать к жене, но, простояв несколько секунд, махнул рукой, надвинул папаху и, ударив плетью Вороного, карьером пустился догонять товарищей.

      Оксана лежала на гарбе без чувств, а Иванько плакал и ручонками рылся в ее пазухе.

      А вдали лилась лихая казачья песня.

      И одному лишь Богу известно, кто из этих удальцов опять увидит свой край родной, родную Кубань, свою станицу и милых сердцу людей...







      Никита Кравцов «На досуге»

      Сборник

      СЛАВЫ КУБАНЦЕВ

      И. Борец

      Том 1

      Краснодар, 2010

      (печатается по одноименному

      изданию Екатеринодар, 1916)

      Никита Кравцов

      10 мая, Турция

      На досуге

      «Военнопленный косарь»

      стр. 229-234

      Травка настолько выросла, окрепла в печальных долинах и угрюмых лощинах Турции, что ее разрешили косить официально. С тех пор лошади начали быстро менять свой вид, хорошеть, полнеть. Казачьи дозоры торжественнее стали и, казалось, без устали пересекали большие пространства в горах Турции. Сотни, полки передвигались, точно играя переходами, не обращая внимания на чрезвычайно разнообразный характер местности. Курды, сувари (регулярная турецкая конница) еще больше стали бояться казаков; казаки знали это, сострили много по этому поводу, и будто то самый жестокий бой или незначительная перестрелка, относящаяся к дням затишья на фронте — «великодушничали» на турецкой земле, как на полях родной Кубани!

      Любо было тогда посмотреть и на полное поэзии зрелище — казачью косовицу: как могучие руки Топчия справа налево, увлекательно, но в то же время спокойно и плавно опускали косу на молодую свежую почти живую поросль. Коса, прикоснувшись к травке, издает краткое — ччик!

      Топчий горделиво смотрит перед собой, а почти живая травка в ряду, сделав последнее дыхание жизни — шевельнувшись, как будто таинственно умирает...

      Величаво шевеля руками и корпусом, Топчий чуть-чуть движется сильными взмахами вперед и решительно ни о чем не думает. Позабыто все: станица, отцовский дом; детишки, жена Дарья, точно это все для него — бесповоротная атака, немалый священный долг! Благоухание полевых цветов, ровный шелест травки, звонкие песни птичек, кружащихся над ним, невыразимо волнуют его, но он молчит и почти опьянен смыслом производимого «дела». Наконец, его упругие мускулы лихо в последний раз заносят косу — краткое — ччик! — и он остановился, выпрямившись во весь рост. Добродушная улыбка покрыла лицо, щеки разрумянились. Вытирая ладонью пот со лба, сам себе промолвил:

      — Оцэ ж воно роботнув!

      Слева где-то раздались орудийные раскаты и ружейные залпы. Топчий положил косу, расстегнул бешмет, сел на скошенную траву и, многозначительно покачивая головой, стал крутить цыгарку. Долго сидел, боясь мыслей. Собственно ему хотелось давно подумать о многих вещах в одиночестве и решить трудные вопросы прежде, «чим умру». Но всякий раз, как и теперь, не знал с чего начать. Глаза тупо блуждали: то следил за полетом резвого жаворонка, то безумно заглядывал в небо, ища что-то, то с раскрытым ртом прислушивался к окружающему, и все казалось запутанно, неясно... А в действительности — восторг и величие царило вокруг!

      Потускневшее солнце близилось к закату, — слоистые тучи с каждой минутой красиво огибали его. Небо голубело. Подувал с запада порывистый ветерок. Травка, важно покачиваясь со стороны в сторону, чуть слышно шумела. Полевые цветочки приятными ароматами наполняли воздух, — дышалось свободно, легко. Влево отчетливее слышалась пальба, где делали героев, ранили, убивали.

      Топчий вздохнул тяжело, безнадежно, как раненый, тихо, испуганно произнес:

      — Боже... Боже... — шо ты наробыв?!

      Сам не замечая, как в тысячный раз повторил тоже.

      Потом вспомнил, как Дарья его сильно любила, они доверяли во всем друг другу, любили детишек, вспомнил все боевые передряги, убитых товарищей, субалтерного офицера — всю жизнь, и кровь зажглась в его жилах. Он уже пылал, допуская, что половину тяжести свалил, подзадоривало довести дело до конца. Плохо выражая свои мысли, заключения, хотя и медленно, как с косой, подходил к тому, что нет счастья без тревог: как ни заманчива жизнь, «як колысь було», все же Топчий должен драться храбро, «як диды», даже, если Богу угодно, умереть, «шоб Царю, народу гарно жилось».

      Уныло думы копошились в голове Топчия, однако казалось ему, «чудно як-то» некоторые солдаты, боясь смерти, не умирают так красиво, как казаки. И ему же хочется жить, быть любимым, любить... горячо, страстно! — «сильно, здорово, як живэ хорунжий со своею барынею», но такова доля... Ничего не противопоставишь против воли Бога — Духа, хотя жизнь и ускользает — «уходэ, тика».

      Топчий безмолвствует и как в огне. Недалеко, за горой, послышалась песня про генерала Бабыча. Это ехали казаки забрать траву, накошенную сотенным писарем. Он встал. Достигнутое состояние обескураживало его совсем: душу заливало непонятное счастье, сердце, точно воскресая, учащенно билось; он затруднялся: махнуть ли еще косой, застегнуть ли бешмет, или собрать в одно место траву, пока подъедут веселые товарищи.

      Вечерело.

      Казаки гурьбой ехали на расседланных лошадях. Приблизившись на двести шагов к Топчию, один скомандовал, «в атаку!» — и одновременно с громким «ура» и гулким топотом лошадей, подскочив к Топчию, забросали его мешками, привезенными для травы. Он только закрыл лицо руками, странно улыбнулся, молчал, показывая тем, что к подобным шалостям привык давно. Четверо соскочили с лошадей, передав их другим, приступили к опросу «военнопленного», предварительно заняв место. Швачка сел на траву и согнулся вдвое. Сусь, изображая мнимого генерала, важно подошел к Швачке и уселся на него как на стул. Коломиец в качестве адъютанта стал с полевой книжкой позади генерала. Степанченко — переводчик русско-турецкий и наоборот — остался между коноводов.

      Генерал, хмуря брови, несколько раз кашлянул, сплюнул трижды в сторону, проговорил:

      — Пырывод...

      — Пырыводчика! — крикнул адъютант и добавил: — пырыдай голос!

      Каждый коновод громко прокричал: «Пырыводчика до генерала».

      «Военнопленный» стал смирно, сообразив, что «хлопци хочуть комэдью зделать».

      Подлетел переводчик, держа руку под козырек. Генерал, окинув ласковым взором «военнопленного», приказал:

      — Узнать: дэ турки и пьют ли чай? — Степанченко быстро подошел к «военнопленному» и забарабанил по-турецки:

      — Кепри-кей, герян миндигван? Гассан-кала арпа-чай каракурт? Наримон карса чай? Юз-веран Ольты? Ех? (ссылка: Вопросы без определенного смысла, означающие названия селений, гор, хребтов, рек. Так часто острят казаки).

      — Так что — ваше превосходыт. — туркы е во всий Турции. Чай давненько ны пылы — руського сахарю ныма. Хочь из «чая» (реки) быруть на чай, но пьють кыпячену воду одну. И еще божатся — ваше превосходыт. — шо по казакам блыще трех вэрст ны стрыляв зроду, — перевел Степанченко.

      — Мы... гу... — промычал генерал и, подбоченившись, продолжал:

      — Узнать: зъякого убытого казака стянув оцэй бешмет (указывая рукой на бешмет Топчия), шапку, чоботы?

      В это время Швачка, не выдержав тяжеловесного генерала, взмолился:

      — Ваше превосход-ство... спына заболила. Просю ходатайства освобоныть... зломытэ спыну!..

      Ударяя мягко по спинке «стула», генерал заметил:

      — Тырпы — сам генералом будышь.

      — Казачии одиянье, вин каже, подарыв батько, як на войну провожав, — продолжал переводить Степанченко.

      — Бреше... ны вырю, — розстрыляю, або на кол посадю. Цэ — курд, ще хуже басурмана. А всэ такы прыказуваю: вэчером напоить его чаем, а завтра отправить... в Уманьску до казачки Дарьи.

      Потом, обращаясь к адъютанту, генерал спросил:

      — Вы всэ запысалы?

      — Так точно, — был ответ.

      Топчий хохотал в душе, разделяя несложную затею товарищей, а после последнего генеральского вопроса диким голосом закричал:

      — Туркы блызько! — ваше превосходыт. Тикайте в Крыловку, бо убьют!!!

      — Дэ, дэ туркы?! — заволновался Сусь и освободил стул.

      Все расхохотались до упаду — «комедья» удалась на славу. Один лишь Швачка, весь потный, кривил лицо, выпрямлял спину, тихонько ругался. Топчий, желая подбавить еще какой-нибудь густоты к заразительному хохоту, что-то сострил, но его не поддержали, а наоборот — отворачивались друг от друга, чтобы не начать хохотать снова.

      Сумерки уже спустились на землю. Казаки забрали траву и поехали на бивак. По дороге Топчий таким сильным и приятным голосом затянул песню про тихую Кубань, что не было оснований думать, будто грезы былого, невзгоды минувшего и смерть могли беспокоить его казачью душу! Нет сомнений — опять забыто все!







      Захарченко В.Г. «Сыдыть байда, думае думочку»
      Захарченко В.Г.
      «Народные песни Кубани»
      Краснодар, 1987

      5. Сыдыть байда, думае думочку
      (третья и четвертая строка каждого куплета повторяются дважды)

      1. Сыдыть байда, думае думочку
      Та й нэ дэнь, та й нэ два,
      Та й нэ одну ночку

      2. — Бросай, байда, ой, вик байдуваты,
      Сватай мою дочку
      Та йды царюваты.

      3. — Твоя дочка, ой, сквэрна, погана,
      Вира твоя царя,
      Вира проклятая.

      4. Крыкнув, свыснув, ой, султан турецькый
      Та й на своих слугив,
      Слугив молодэцькых.

      5. — Возьмить байду, байду нэвьяжитэ,
      За дэвьятэ рэбро
      Погон зачепите.

      6. Высыть байда, байда на килочку,
      Та й нэ дэнь, та й нэ два,
      Та й нэ одну ночку.

      7. Тоби, царю, вик у зэмли приты,
      Байди молодому
      Та й ще довго житы.




      Захарченко В.Г. «8. Ой, виють витры»

      1. Ой, виють витры, та виють буйни,
      Дубы... дубы нахыляе.
      Сыдыть козак на мо... на могыли
      Та й ви... та й витра пытае.

      2. «Ой, скажи, витрэ, та скажи, буйный,
      Дэ ко... дэ козацька доля?
      Дэ фортуна, дэ надия,
      Дэ ко... дэ козацька воля?»

      3. А йому витэр та отвичае:
      «Знаю, козак, знаю,
      Твоя доля коза... козацькая
      В зэлэ... в зэлэному гаю.

      4. Ой, лэжить вона та прытоптана
      Чужи... чужимы ногамы».
      Схылывсь козак та й за... та й заплакав
      Дрибны... дрибными слезамы.

      5. «Ой, спородыла та мэнэ маты
      В таку... в такую нэдилю.
      Дала мэни гирку... гирку долю,
      Дэ я... дэ я йийи дину.

      6. Ой, спородыла та мэнэ маты
      В зэлэ... в зэлэному жити.
      Дала мэни гирку долю,
      Трэба... трэба з нэю житы».




      Васыль Иванис «Стежками життя»

      Стежками життя

      Книга 1-я

      стр.149

      Якось у Новочеркаську появывся дийсный гэрой вийны, — молодый гэнэрального штабу полковнык И.Ф. Быкадоров из старшинськым св. Юрием на грудях, алэ бэз одного ока, що було закрытэ чорною пэрэвьязкою. За килька днив про його заговорыв Новочеркаськ черэз такый выпадок: Повэрнувшись з фронту, полковнык помитыв змину в своей дружини. Послидкував трохы и застав на гарячому дружину из студэнтом Голубовым також чорносотенным розбышакою, алэ з Кыивськой высокой школы. Быкадоров прыйшов до помэшкання цього студэнта и вымагав, щоб той одружився з його дружиною. Голубов з ирониею видповив:

      — На таких не женятся!..

      По такий видповиди полковнык выйняв рэвольвэра и застрэлыв Голубова що оганьбыв його имья. Быкадорова дэградувалы до рядового и пислалы на фронт, дэ швыдко вин знову став полковныком, а студэнт Голубов збильшив новочеркаськый цвынтар свижою могылою. Цю историю дэсь у 1926 роци розповыв Васи (Иванису) сам Быкадоров у Подебрадах, колы цей нэвгамовный чоловьяга став «историком вильного козацтва».







      Киселева В.А. «Настин рушник»

      Краснодар, 2010

      Глава «Откуда пошли кубанские фамилии»

      В каждой кубанской станице найдется не один десяток людей, с которыми, благодаря их фамилиям, случаются разнообразные истории.

      Но есть и такие, которые кажутся нам обычными, они всегда на слуху, и нет в них, кажется, ничего, что могло бы вызвать улыбку или заставить задуматься об их происхождении.

      Например, вот такая сценка в кабинете врача. Входит пациент, садится. Доктор ищет карточку. Спрашивает:

      — Ваша фамилия какая?

      Ответ:

      — Здравствуй.

      Врач, замороченный предыдущим больным, смотрит на пациента и говорит:

      — Здравствуйте, я фамилию спрашиваю.

      Ответ:

      — Здравствуй.

      Врач тихо вскипает, а пациент, который не впервые разыгрывает эту шутку, поясняет:

      — Это фамилия у меня такая — Здравствуй.

      Точно такой же случай был с женщиной по фамилии Неграмотная.

      Сколько у нас Дериглазовых, Забейворота, Копайгора, Вырвикишко, Халявко, Белоус и других самых разнообразных. Они нас иногда смешат, потому что мы не знаем их происхождения. А часто это слова кубанского диалекта.

      Возьмем, к примеру, фамилию Арнаутов. А ведь слово «арнаутка» означает пшеницу высшего сорта.

      Или вот еще один пример. Всем известные фамилии Бакалдин и Бардадым. На Кубани коровий и лошадиный след, наполненный водой, называют «бакалдой».

      Бардадым — это виноградные выжимки, которые остаются при изготовлении домашнего вина.

      С фамилией Беда немного сложнее. Одни говорят, что она звучит как БЕда, другие, как БедА. Если с бедой все ясно, то бЕдой назывался передок хода бедарки, то есть повозки, в которую запряжена лошадь.

      Фамилия Болдырев или Болдарев происходит от очень интересного слова в речи кубанцев. Дело в том, что болдырь — это ребенок, родившийся в результате брака татарина и казачки.

      Сегодня мало кто знает, что такое бондарь. Профессия эта стала очень редкой. Бондарь — это мастер, изготавливающий бочки. Отсюда и произошли Бондаренко, Бондарюки, Бондаревские и т. д.

      Фамилия Варнак, Варнаков интересна тем, что берет свое начало от слова, определяющего драчуна, забияку, разбойника.

      Есть у меня знакомые с фамилией Варывода. В переводе она означает не более и не менее как мучитель.

      Зато не за что обижаться носителям фамилии Волошка, Волошко, Волошин и т.д. Наверное, у их далеких предков либо в садочке много васильков росло, либо глаза были василькового цвета. Ведь волошка — это василек.

      Еще одна знакомая носит фамилию Гогуля и убеждает всех, что это фамилия от грузинской Гогулия. Ничего подобного. Ни причем тут грузины, гогуля в кубанском диалекте — это нарост на голове или шишка от удара.

      Горобец, Горобченко, Горобенко, все они происходят от «горобця» — воробья. Голота — нищий, Дробный — мелкий, Дзюба — обжора, а у запорожцев — пика. Все фамилии происходят от кличек, которые часто давались в казачьей среде, а потом становились фамилиями.

      Примером послужит в этом случае фамилия Головатый. Головатыми называли умных, быстро соображающих. Есть такой известный художник по фамилии Грабарь. А это — гребец. Грабарка — не что иное, как весло. Но нужно заметить, что грабаркой раньше называли землекопа.

      С Дударями, Дударевыми, Дударкиными все ясно — это игроки на дудках, которых в старину было довольно много. Журба — печаль, грусть, тоска. Забара — задержка, Притыка — передняя часть хомута для упряжки волов. Отсюда и Забары, Забаровы, Притыки, Притыкины.

      В школе у меня был учитель истории по фамилии Пузанок. Мы смеялись и думали, что фамилия происходит от его пузатых предков. А оказалось, что пузанок — заячья лапка.

      Много подростков смотрело фильм «Кадетство». В нем был герой по фамилии Перепечка. Думаю, что произошла эта фамилия от слова, означающего лепешку из пресного теста, изготовленную на скорую руку.

      Сколько у нас людей с фамилией Рябко! А кто знает, что «рябко» — это крупа, смешанная с мукой. Саламата — кисель из муки. Зато Спивакову повезло! Его фамилия соответствует музыкальной направленности. Ведь спивак — это певец.

      Вспомним Суворова. На Кубани до сих пор строгих, суровых людей старики называют суворыми.

      Сурма — фамилия сегодня часто звучит как СурмА. А это труба, которая была незаменима в армии и учениях и в бою. Казаками стала впоследствии использоваться как название музыкального инструмента.

      Эй, Талановские, добрались и до вас! Таланом называли всегда не только талант, но и судьбу, участь. Выбирайте, что по вкусу, все равно останетесь Талановскими.

      Среди знакомых есть милая девушка по фамилии Турчелка. Она темноволосая, кареглазая, чернобровая. Красавица. Ее мама всегда говорила, что их фамилия идет от того, что прапрапрабабка была турчанка. Думаю, что ошиблась. Турчелкой кубанцы называют не турчанок, а сверчка.

      Люди старшего поколения и усердные ученики знают фамилию Хрущев. Произошла она от слова хрущ — жук.

      Сколько чаек в районе — не перечесть. Думаете, фамилия произошла от названия птицы? Наверное. Но не только. Казаки свои легкие лодки тоже называли чайками. Выбирайте, что вам симпатичнее.

      Моя знакомая, которая живет по соседству, носит фамилию Чепурина. Уверена, что это от слова чепуриться — прихорашиваться, а может быть, что от чапуры, чепуры — цапли.

      Челбины, можете быть уверены, что кубанцы, имеющие эту фамилию, получили ее по названию большой разливной ложки.

      Чепеги — холодное оружие конных казаков.

      Чепиги — ручка плуга.

      Чикмарь — пастушья палка. Чумаки в далеком прошлом имели предков, торговавших солью и рыбой.

      Помню, работала когда-то вместе с Павлом Чуприной. Паша, с твоей фамилией все просто: чуприна — это запорожский оселедец, то есть длинный клок волос на бритой голове. Потом так же стали называть пышные чубы.

      Шуликовы имеют фамилию, происходящую от названия большой водной птицы — шулика.

      Шульга — левша. Наверное, не только тот, кто пишет левой рукой, но и тот, кто блоху подковал.

      Знаю двух очаровательных девчушек с фамилиями Зозуля и Лелеко. Зозуля — кукушка. Лелека — аист.

      Картыш — квадратный кусок соленого сала. Карташевы, предкам вашим голодать, судя по всему, не приходилось!

      Коваль — кузнец. Так появились Коваленко, Ковали и др. Колесниковы, понятное дело, идут от Колесника — колесного мастера.

      Кошманов тоже много. Здесь дело сложнее. Кошман — это большой казан, котел. А еще кошманами называли в Запорожской Сечи начальников походных лагерей. От слова кош. Потом место, куда сгоняли овец, пасущихся на отгоне, тоже стали называть кошманом.

      Сколько было Кравцовых! А сколько Кравцов? Кто такой кравец? Кто не знает диалекта или русского языка, не ответят. А это портной! Крамаренко, Крамари идут от владельцев лавок.

      Кубарь — фамилия многим знакома. А что такое кубарь, уже мало кто знает. Разве что старики — рыбаки. Это сплетенная из лозы рыболовная снасть, вентерь. Кулики, Куликовы точно знают, что фамилия идет от того самого кулика, то есть болотной птицы, «что свое болото хвалит» уже не одну сотню лет.

      Кучма. Спрашивала, не знают, откуда такая фамилия. Один ответил, что от киевского Кучмы. Все может быть. Но «кучмой» называли раньше лохматую шапку и не менее копну волос на голове.

      Фамилия Лихоносов незнакома только совсем неграмотным. А вчитайтесь в фамилию, и все станет ясно — приносящий лихо, то есть беду. А ведь хорошие люди все знакомые Лихоносовы, жаль, что не повезло с фамилией, но бывает и хуже.

      Почти исчезла профессия шорника. Мало кто помнит, кто такой шорник, не то, что лымарь. А шорник — это и есть лымарь, мастер, изготавливающий конскую упряжь! Отсюда и фамилия — Лымарь.

      Лычман. Это совсем не мичман! Помощник пастуха. К мичманам никакого отношения не имеет.

      Мазуренко у нас так же много, как и Колесниковых и т.п. Вот у кого веселые родичи были! Мазурами звали сватов и музыкантов. Раньше пели: «Йидуть, йидуть мазурочки, вэзуть, вэзуть барвыночки...»

      Мельников было столько же, сколько мельниц. Мельниц не стало, а вот Мельниковы, Мельниченко и Мирошниковы с Мирошниченко остаются по сей день. Мельники они и есть мирошники.

      С Покладами целая история. Фамилия тоже небезызвестная. Значений знаю два — выбирайте. Когда курица-несушка безобразничает и несет яйца где попало: то в кустах под забором, то в собачьей будке, хозяйка делает из мела или дерева яйцо и кладет ей в гнездо. Нарушительница порядка, видя яйцо в гнезде, наконец, понимает, где надо нести свои яйца. И порядок восстанавливается. Та вот, это яйцо — и есть поклад!

      С другим покладом дело обстоит сложнее. Соседи-недруги, желая навести на впавшего в немилость живущего рядом порчу, передают или подбрасывают заговоренный предмет, который тоже называется поклад.

      Давайте им напомним, что все возвращается, и на них тоже найдется управа, свой поклад.

      Вот теперь редкая фамилия — Порада, что в переводе значит утешение, совет.

      Сколько рядом живет Пивней и Прутко!? Не считали? Бесполезно. Их очень много. Еще бы: пивень — это петух. Наверное, прадед был задира и драчун, а может, по ночам любил песни петь, как петух. А все Прутко были очень прыткими, ведь «прутко бежать» — значит бежать быстро, прытко.

      Завершим наше знакомство с фамилиями знакомством с Порохней. Кто не знает знаменитого героя сериала «Улицы разбитых фонарей»? Так вот, Порохня — это не только порох, это еще и труха.

      Да, чуть не забыла знакомую Щербу. Леночка, твоя фамилия уходит корнями... в наваристый суп!

      Вот мы и познакомились еще раз с вашими знакомыми.

      Надеюсь, вам было интересно.

      Ваша старая знакомая Валентина Киселева. От какого слова моя фамилия произошла, объяснять думаю, не надо.





      Киселева В.А. «Ой, на мори на сыньому»

      Ой, на мори на сыньому,
      На камини на билому.

      На камини на билому
      Там стояла собор-церква.

      Там стояла собор-церква,
      А в тий церкви Прэстол стоить.

      А в тий церкви Прэстол стоить,
      А на Прэстоли кныгы лыжать.

      А на Прэстоли кныгы лежать,
      А над кныгамы свичи горять.

      А над кныгамы свичи горять,
      А над свичамы анголы сыдять.

      А над свичамы анголы сыдять,
      Воны сыдять, душу бэрэжать.

      Воны сыдять, душу бэрэжать,
      Душа плаче, у рай хоче.

      Душа плаче, у рай хоче,
      Тило млие, в зэмлю хоче.

      Тило млие, в зэмлю хоче,
      Дэ взялыся тры й ангола.

      Дэ взялыся тры й ангола,
      Взялы душу на крылята.

      Взялы душу на крылята,
      Та й понэслы по-над нэбэсамы.

      Та й понэслы по-над нэбэсамы,
      Уси нэбэсы ростворылысь.

      Уси нэбэсы ростворылысь,
      Та всим святым поклонылысь.
      Добрый вэчир!




      Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»

      На курганчике стояли два солдата верхом на лошадях, как близнецы похожие один на другого. “Поеду к ним и расспрошу как следует — где же именно генерал Постовский?” — решаю. Нажав на тебеньки, вскочил на курганчик.

      — Где генерал Постовский? — спрашиваю я переднего.

      — А Вы кто такой будете? — слышу от него.

      — Я командир 2-го Хоперского полка и прибыл с полком в распоряжение генерала Пестовского, которого и ищу, — говорю запросто.

      — А-а... здравствуйте, полковник!.. Я и есть генерал Постовский, — отвечает мне одна фигура из этих двух, по внешности, рядового солдата.

      И я только тогда обратил внимание, посмотрев на его генеральские плечи и на его военный мундир. Он был таков: солдатская шинель с суконными погонами того же цвета; по погонам химическим карандашом в чуть заметную линию проведены три кривых зигзага; на голове была солдатская фуражка защитного цвета; казенный английский шерстяной серый чулок, выдаваемый солдатам Добрармии, охватывал подбородок и уши генерала, концами своими где-то прятался под фуражкой, предохраняя уши от холода; два таких же чулка были надеты на его руки и заменяли перчатки; четвертым чулком, как шарфом, была охвачена шея генерала; на белом круглом лице пушистыми клочками в разные стороны коротко вились и бородка, и усы...

      Под ним был рыхлый обозный конь грязно-серой масти с дрянным обозным седлом и с убогой мужицкой уздечкой. Конь как лежал ночью в своем конском помете, так и остался в нем, свежем, неприятном для глаз и для обоняния... Конь стоял, понурив голову, и у него на косматой шее, как никому не нужные, ни седоку ни лошади, висели длинные поводья. Генерал в бинокль осматривал предстоящее поле боя.

      — Ваше превосходительство... по распоряжению начальника 1-й Кавказской казачьей дивизии со 2-м Хоперским полком в Ваше распоряжение прибыл! — отрапортовал ему.

      — Очень приятно!.. Очень приятно, полковник!.. Где же Ваш славный полк? — быстро произнес он.

      — Мой славный полк в ложбине, — доложил я генералу и рукой указал на восток.

      — Что за ненужная любезность? -— ударило мне в голову. — И почему “славный” ? Ни меня, ни полка он не знает, к чему эта похвала? Вам нужна конница, так вот я и прибыл с нею”, — возмущаюсь в душе.

      Я с удивлением рассматриваю его “мундир”, и он это заметил.

      — Что?.. Удивляетесь, как я одет? — нарушает он мое молчаливое любопытство и удивление. — Это все, во-первых, чтобы было тепло, — поясняет он и поправляет на своих руках солдатские английские “чулки-перчатки”... — А во-вторых, чтобы неприятель не заметил — “где генерал?”... Это как бы маскировка... Но я очень рад, что Вы прибыли ко мне. И когда мы вернемся на ночлег в Касторную — обязательно зайдите ко мне на чай, — добавляет он. — У Вас отличная кобылица, полковник! И не боитесь ли Вы, что ее могут убить в бою?

      — Не только кобылицу, но и меня могут убить в бою, — отвечаю ему.

      — Да, Вы правы...

      Да и напрасно учился он, безусловно, старше меня, почему хотя он и в чине только подъесаула, но держит себя совершенно ненатянуто. Мне это понравилось.

      Перед генералом Постовским маленький карточный столик. Он пьет чай и без умолку говорит, говорит, рассказывает что-то и тут же спрашивает Слюсарева о ходе фронтовых дел.

      Не буду писать о том, как он предложил мне жениться на его старшей дочке... Уйдя от него, по событиям на фронте, я его больше не встречал.

      ...В недопустимый курьез поставил себя Буденный, описывая им взятие Касторной. Он пишет в своей книге: “Генерал Постовский, бросив свой штаб, пытался на санях скрыться из Касторной, но был опознан нашими бойцами и зарублен”.

      Генерал Постовский остался жив и проживал в Париже. В 1932 году я встретил его на одном собрании кубанцев. Он был хорошо одет, чисто выбрит и совсем не походил “на генерала под Касторной”. Казался даже молодым и элегантным. Я ему представился и напомнил о Касторной, но... он ничего не помнил и меня не узнал.

      В марте 1933 года я выехал на джигитовку из Парижа по тропическим странам Азии. Потом Иностранный легион французской армии в Индокитае, и только в ноябре 1946 года вернулся в Париж для демобилизации. Я был офицером французской армии во Второй мировой войне. Отсутствуя в Европе 14 лет, я совершенно ничего не знал, какова была ситуация русской эмиграции во Франции, и вот, прибыв, узнал, что ввиду победы Красной армии из рядов эмиграции образовалось общество советских патриотов. Генерал Постовский был председателем этого общества на Юге Франции и в 1947 году, как и многие из них, вернулся в советскую Россию.





      Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»

      Обед был не пышный, но отличный. Конечно, выпивка и хор трубачей. Бабиев без лезгинки не может быть весел. Она ему нужна как приятное сладкое блюдо после обеда. Он смотрит на меня, улыбается, подмаргивает и тихо говорит, чтобы не слыхали другие: “Как бы там лезгинку?” Я киваю ему, чем показываю, что “можно”. Тогда он, перегнувшись через стол, шепчет мне: “Начните Вы первым... а потом пригласите меня... я буду отказываться, так как имею большой чин и мне неудобно сразу же выскакивать... но Вы обязательно вызывайте меня... и тогда уж я выскочу”.

      Он называет меня по-прежнему “Джембулат”, но на “Вы”. Я не сержусь, но холодок к нему у меня остался за Корниловский полк. Да и к генералу Науменко также. Нехорошо они поступили со мной.

      Все мы, офицеры, любили нашу кавказскую лезгинку. Хотя танцевали ее немногие, но смотреть ее все любили. Любили и Гамалий, и Науменко. И Гамалий, как хозяин стола (угощали уманцы), приказал трубачам “дать лезгинку”.

      По кавказскому обычаю, даже самый большой любитель этого танца не может и не должен сразу же выбрасываться в нее. Нужно, чтобы его “обязательно” попросили. Иначе это не этично, не благородно. Так вышло и тогда. Я сидел за столом, словно танец меня и не касается. Но Гамалий и Науменко сразу же произнесли мое имя, то есть просят протанцевать... И я танцевал “зло и досадно”, потому что чувствовал себя все еще оскорбленным и заброшенным генералами Науменко и Бабиевым в дебри тыла от радостной походно-боевой жизни, почему танцевал “злостно”. Конечно, после немногих “па” вызвал Бабиева. Он также “отказывался” вначале, но потом... выскочил из-за стола и понесся...

      Дивный наш Край Казачий! И в каком мире можно видеть, чтобы, не говоря уже о чине полковника, но чтобы генерал-лейтенант мог выступить в своем народном танце?! Это можно видеть только среди народов Кавказа да кубанских и терских казаков.





      Елисеев Ф.И. «С Хоперцами от Воронежа до Кубани в 1919-1920 гг.»

      После рапорта, поздоровавшись с казаками, генерал Науменко обходил казаков, стоявших у своих коек, и, внимательно всматриваясь в глаза каждому, расспрашивал — какого полка? какой станицы? и прочее. Должен подчеркнуть, что генерал Науменко нравился казакам и он умел привлечь к себе сердца их, как и молодых офицеров.

      Строя Походный Атаман не смотрел — ни пешего, ни конного. Потом попросил он офицеров в сторону от казаков и сказал приблизительно следующее:

      — Сейчас идут большие дебаты в Раде о создании своей Кубанской армии. Мне, как Походному Атаману, хотелось бы знать по этому вопросу мнение господ офицеров. Как вы все на это смотрите?

      Если бы наблюдательный человек посмотрел тогда в окно, как подтянуто стояли все офицеры перед своим Походным Атаманом в положении “смирно” и... не дыша — то он сразу определил бы, что никто из них, не только что в силу молодости лет некоторых, но в силу особенного воинского воспитания, запрещающего рассуждать перед высшим начальством, — никто из них ничего не ответит по существу на этот очень большой политический вопрос. Это был, конечно, вопрос политический, а не военный. И не строевым офицерам, да еще молодым, было решать его.

      Если бы можно было резко, бритвой, разрезать их сердца и заглянуть в них, то можно было точно прочесть: “Да! Надо! Надо иметь свою Кубанскую армию!” Генерал Науменко спросил и ждал ответа. Мы все молчали.

      — Так как же, господа? — переспросил Науменко.

      Полковник Миронов по-штатски развел руками и сказал “что-то” в пользу создания Кубанской армии, но окончательно резюмировать отказался. Молчал и генерал Данилов, молчал и полковник Гамалий, молчал и я, полковник Елисеев. Зачем скрывать это, 42 года спустя, исповедуясь теперь?

      Не дождавшись ответа, генерал Науменко пояснил всем нам, что “по существу дела — кубанцы должны иметь свою армию, как вот имеют донцы, но это трудно...

      И нам мешает в этом главное командование. Почему, чтобы не ошибиться, я и опрашиваю всех”, — закончил он, Походный Атаман генерал Науменко.

      Атмосфера прояснилась. Высказались некоторые за создание Кубанской армии, подчеркнув, что это право войскового штаба решать, но не нас, строевых офицеров. Фактически вопрос повис в воздухе. Этим смотр конно-учебного дивизиона и был закончен.





      Киселева В.А. «Настин рушник»

      Краснодар, 2010

      «Родычи гарбузови»

      Ходэ гарбуз по городу

      Та пытае свого роду:

      Припев:

      — Ой, чи живы, чи здорови

      Уси родычи гарбузови?

      Обизвалась жовта дыня —

      Гарбузов господыня:

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      Обизвалысь огирочки —

      Гарбузови сыны-дочки:

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      Обизвалысь буряки —

      Гарбузови своякы:

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      Обизвалась бараболя,

      А за нэю и квасоля:

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      Обизвалась морковыця —

      Гарбузовая сэстрыця:

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      Обизвался старый биб:

      Я издэржав увись рид.

      Припев:

      — Ище живы, ще здорови

      Уси родычи гарбузови.

      — Ты, гарбузэ, ты пэристый,

      З чим тэбэ мы будэм йисты?

      Припев:

      — Мыска пшона, шматок сала

      От до мэнэ вся прыправа.





      Горб-Кубанский Ф.И. «На память»

      Нью-Йорк, 1958

      стр. 11

      Один из присутствовавших на этом заседании высокого роста казак, в поношенном овечьем тулупе, неожиданно поднялся и, покручивая большие рыжие усы, сказал с явной иронией:

      — Товарищ председатель! Вы бы лучше взяли список всех наших станичников, отсчитали подряд «скильке вам треба», тай заполнили бы список выселяемых «кулакив». Хиба ж можно губить таких хлеборобов, як Павло, або Алеха Петренко? Шо у них есть в хозяйстве? По одной коняке, та по одной корове, та хата на курьих ножках. Живут же они теперь самостоятельно, отдельно от батька. Да взять, к примеру, хоть и их батька, Михаила Тарасовича: у кого из нас, здесь сидящих, он что отнял, или кого чем обидел? А шо день и ночь трудился «як воляка» и тем самым укрепил свое хозяйство, так это же нам дуракам должно пойти в науку...

      Он бы еще говорил, пересыпая Кубанский (украинский) диалект с русской речью, но ему не дали.

      «Подкулачник, подкулачник», — зашушукалось собрание.

      — Под кулацкую дудочку пляшешь? — сердито заметил ему Луганский. — Совсем не к лицу тебе такие высказывания. Смотри, чтобы я больше этого не слыхал! А то не посмотрим и на тебя, хоть ты и бедняк. Нам план надо срочно выполнить, понял?





      Горб-Кубанский Ф.И. «На память»

      Нью-Йорк, 1958

      стр. 30-31

      Другие станицы были занесены на так называемую «Черную Доску». Это означало: немедленный вывоз из этих станиц всех без исключения продуктов питания и товаров широкого потребления, лишения продуктовых карточек служащих и, запрет кому бы то ни было выезжать из станицы. Только в особых «закрытых распределителях» было все необходимое для посланцев Кремля, чекистов и коммунистов. Да подкармливали понемногу еще железнодорожников, портовых грузчиков и трактористов.

      Вот например: станицу Старощербиновскую, Ейского района, крайком занес на «черную доску». Немедленно у населения забрали все съестное, и не только хлебное зерно и муку, но и фасоль, картофель, свеклу, и т. д. О животных и птице и говорить не приходилось — их давно не было. Даже кошек и собак в то время не оставалось в станицах Кубани и в помине — все были съедены.

      После этого Старого щербиновскую оцепили войска ОГПУ и предъявили к голодному населению требование о вывозе неимоверного количества зерна, якобы спрятанного «кулацкими саботажниками» в земле. И больше месяца никого из станицы не выпускали. Ясно, никакого зерна в земле не было и, в результате вся станица оказалась полностью умерщвленной. Начиналась весна 1933 года. Разложившиеся трупы валялись во всех домах и на улице. Трупный смрад разносился над когда-то богатой и цветущей станицей. И только потом, специальные бригады санитаров, прибывшие из Ростова на Дону, убирали трупы и посыпали улицы и дома каким-то порошком, для уничтожения этого смрада.

      В то же самое время, в те же дни, в рядом расположенном порту Ейск (Старощербиновская расположена в 35 километрах от Ейска), день и ночь грузили Кубанский хлеб на заграничные пароходы и отправляли на экспорт. То же самое делали и в портах: Новороссийска, Туапсе, Одессы и других, вывозя отобранные продукты за границу и отдавая там их за бесценок, лишь бы выполнить «сталинский экспортный план», забить рынки Запада дешевым советским хлебом и тем вызвать там экономический кризис и приблизить день международной коммунистической революции. В то же время трупы вымерших от голода покрывали села и станицы юга собственной страны.





      Киселева В.А. «Настин рушник»

      Краснодар, 2010
      «В садочку гуляла»

      В садочку гуляла,
      Цветочки рвала.
      Кыдала, бросала
      По пид ворота.
      Кыдала, бросала
      По пид ворота.

      — Нэ смийся, казаче,
      Шо я сырота.
      Прыйшов бы ты сватать,
      А я б нэ пишла.
      Прыйшов бы ты сватать,
      А я б нэ пишла.

      — Пройихав я сьола,
      Та вси города.
      Ны найшов я краще,
      Як ты, сырота.
      Ны найшов я краще,
      Як ты, сырота.

      Вэрнувся казаче,
      Прывьязав коня.
      Выходэ дивчина
      Заплаканная.
      Выходэ дивчина
      Заплаканная.

      Выходэ дивчина
      Заплаканная.
      А дивчина бидна
      Засватанная.
      А дивчина бидна
      Засватанная.

      — Пойидым, дивчина,
      В чужие края.
      Ты будэшь, дивчина,
      Навикы моя.
      Ты будэшь, дивчина,
      Навикы моя.




      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр.279-282

      Дней за пять до Рождества, едва Тарас Охримович успел убрать заколотого им кабана и засолить в мешках сало, как на улице показалось несколько подвод, нагруженных мешками, паляницами, живыми гусями и курами. Впереди них шествовал, заходя в раскрытые ворота каждого двора, священник Александр Безклубов.

      — Ох, Господи, как мне не хотелось бы видеть этого шкурника, — глянув в окно и почесав затылок, сказал Тарас Охримович. — Я думал, что в этом году зайдет с молитвою отец Менандрий Исконицкий, — тот действительно священник. Ну, что ж, ничего не поделаешь. Федька! Пойди открой ворота и собак прогони. Поп идет.

      Федька загнав в конюшню и заперев там собак, открыл настежь ворота. Ольга Ивановна поспешила зажечь лампаду, положила в святой угол граматку, паляницу хлеба и четвертак, а жарившиеся колбасы сунула «пид прыпычок» (в печурку) и закрыла заслонкой. Подводы остановились против двора Кияшко. Священника в воротах встретил Тарас Охримович, сняв предварительно перед ним шапку.

      — О, колбаской пахнет, хорошо, — едва войдя в дом, сказал отец Александр, потянул носом и улыбнулся. Затем, став перед иконами, зачастил скороговоркой: — Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков...

      Все стояли сзади него в молитвенных позах, часто крестясь. Следом за «Благословен Бог наш» священник взял граматку и стал читать:

      — Еще молимся о здравии и спасении воинов Никифора, Петра...

      Он вдруг запнулся, услыхав гогот гусей под окном, и спросил:

      — О, это ваши гусочки?

      — Наши, наши, батюшка! Чьим же быть в моем дворе? — ответил Тарас Охримович.

      — И рабов Божиих: Тараса, Ольги, Наталии, Дарии, Агафии, Феодора, Ива... А откормили к Рождеству хоть парочку гусей?

      — Нет, мы кабана зарезали. Гуси-то у меня и без откорму жирные, — опять ответил с неудовольствием хозяин, глянув на Ольгу Ивановну.

      Наскоро благословив и поздравив казачью семью с преддверием праздника, давая целовать ей крест, отец Александр спросил:

      — Ну, чем же одарите своего священника к Великому празднику?

      — Да чем Бог послал, — сказала Ольга Ивановна, подавая поповскому мехоноше, стоявшему в дверях с двумя мешками, паляницу и кусок сала, а четвертак в руки священнику. Федька еще набрал «коробку» (меру) пшеницы и высыпал ее в мешок на подводе.

      — И все? — удивился о. Александр. — А колбаски? Ведь пахнут соблазнительно и, чай, не одна?

      Ольга Ивановна, нерешительно взглянув на мужа, достала кольцо колбасы.

      — Помните, что волхвы, приходившие в Вифлеем, принесли три дара, — продолжал Безклубов. — Паляница и прочее не считается, а вот поймайте-ка мне пару гусочек.

      — Ох, батюшка, да у нас их всего два десятка осталось и то только на завод. Мы их и сами не режем, — сказала Ольга Ивановна с мольбой в голосе.

      — Ого! Два десятка! А у меня во дворе и одного нет. Не скупитесь, — не по-христиански это. Всякое даяние — благо, а рука дающего не оскудеет. За ваших воинов и всех православных христиан я ведь каждое воскресенье в церкви молюсь. Неужели жизнь своих сыновей вы цените паляницей хлеба и четвертаком, что дали мне? Ведь и мукичка, беленькая крупчаточка, тоже, надеюсь, есть?

      — Та борошно есть. Пойди Дашка набери для батюшки коробку борошна, того, шо недавно привезли от Ивченка из Канеловки!

      Даша вышла в сени, набрала из мучного ящика коробку белой муки и отнесла в мешки, лежавшие на подводе.

      — Гуся, гуся хочу, дорогие во Христе братья и сестры! — умоляюще требовал отец Александр.

      Не желая вступать в пререкания со священником, Тарас Охримович, вздохнув, согласился удовлетворить его требование. Федька поймал большого гусака, связал ему ноги и крылья, и хотел было нести, но Безклубов сам взял, его, отнес на подводу и зашагал дальше, в раскрытые ворота соседа-казака. Шесть подвод, на которых гоготали гуси, кудахтали куры и лежали горы паляниц и мешков, тронулись следом за священником...





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр.245

      — Ну, бабочки, спойте что-нибудь, да и спать, — сказал Кущ.

      Женщины, бывшие тоже навеселе, сразу затянули: «Поехал казак на чужбину далеку, на добром коне вороном»...

      — Стойте! — крикнул Петр. — Вот я вам спою песню, которой вы отродясь не слыхали.

      И думая озадачить всех, он затянул:«Ты Кубань, ты наша родина, вековой наш богатырь»...

      Каково же было его удивление, когда все в один голос подхватили: «Многоводная, раздольная разлилась ты вдоль и вширь...

      Стараясь озадачить других, он был озадачен сам.

      — Да откуда же вы знаете эту песню? — спросил Петр, привстав. — Ведь она появилась у нас на фронте только осенью прошлого года!

      — А ты и не удосужился до сих пор ее нам написать в письмах, — сказал с легким упреком Тарас Охримович. — Вот Никифор еще зимой прислал нам слова этой песни в своем письме. И другие станичники поприсылали. Ты вот еще послушаешь, все парубки у нас поют ее...

      Петр не знал что и сказать. Он теперь вспомнил, как Никифор и другие действительно списывали слова песни еще в Сарыкамыше для себя и для писем.

      Под перекличку перепелов в притихшей степи, на бугре взметнулся вдруг огонь и послышалась пение парубков: «Ты Кубань, ты наша родина».

      — Слышишь? — сказал с усмешкой Тарас Охримович. — Молодые парубки на фронте еще не были, а как дружно поют эту песню. А ты думал, что никто у нас ее не знает?...





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр.185-186

      — Нэ вмэр Даныло, болячка задавыла, — все равно оттуда, раз по-ихнему калякаете. Ты какой станицы?

      — Вознесенской, — ответил линеец.

      — А Вознесенской, хорошо, — и запорожец улыбнулся. — Ты вот лучше расскажи нам, почему вас, вознесенцев, дразнят бугаятниками?

      — Ну, что ж, расскажу. Думаешь, буду артачиться так, как ты? Это было давным давно...

      — Ще за царя-Панька, як земля була тонка, пальцем копнешься и воды напьешься...

      — Да ты не перебивай своим Паньком; раз попросил рассказать, так слушай! — сердито прервал запорожца вознесенец. — И если уж о Паньке говоришь, то не «пальцем копнешься», а ... ну, да ладно. Так вот, когда-то в нашу станицу приезжал греческий король. У нас, как и на побережье Черного моря, возле Анапы и Геленджика, жило тогда много греков. Ну, король и хотел, вероятно, посмотреть, как живут его земляки на Кубани. Железной дороги, как вы знаете, до нашей станицы нет. И вот атаман для встречи короля выслал на окраину станицы сотню казаков на конях. Стояло знойное лето; пылищи на дороге — по колено. Видят казаки, со стороны Лабинской по дороге пыль столбом идет, а кто там еще — не разберешь. Казаки смекнули: кто же такой столб пыли поднимет по дороге, как не экипаж короля? Подтянулись, приготовились. Столб пыли все ближе и ближе подкатывается. Хорунжий наш скомандовал: «Смирно!» А в это время из столба пыли раздалось: «буу!» — Здравия желаем, ваше величество! — гаркнула в один голос сотня казаков, а в ответ опять: «бу-бу-бууу». И что же? Оказалось, что не король то был, а бугай гнался за коровой по дороге и поднял такой столб пыли. Вот с тех пор и дразнят нас, вознесенцев, бугаятниками. Хорошо, что хоть не коровятниками.

      — То совсем не так было и не у вас, — заметил рябоватый и низкорослый казак, — а в нашей станице Каладжинской. И совсем не короля какого-то, а атамана Отдела встречали казаки, да только вместо атамана бугай с коровой прибежали. Вы же в Вознесенской перепелок в штаны ловили и вас перепелятниками дразнят.





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр.186-187

      Вот я и рассказал, не постыдился, а ты теперь скажи: почему вас еще куркулями дразнят? — обратился он опять к запорожцу. Тот пожал плечами и ничего не ответил.

      — Я скажу, — отозвался казак из 1-го Кубанского полка. — Это, братцы-козаченьки, дело таковское было. Однажды приезжала в Запорожскую Сечь царица Катерина. Разумеется, для встречи ее выстроились тысячи усатых запорожцев, прикрыв свои оселедци шапками, но шапки у них были тоже с кытыцями, как наши башлыки, — вроде, мол, и на шапку поцепили оселедця. Царица подъехала к ним в золотой карете, встала и громко говорит:

      «— Здравствуйте, орлы-запорожцы!»

      «— Здравия желаем, ваше императорское величество!» — громогласно гаркнули тысячи запорожцев в ответ так, что эхо пошло по Днепру, а ихняя Хортица сотряслась.

      А невдалеке от этой торжественной встречи, находилось большое стадо индюков. Ну, индюки же известная птица: свистни, так он отвечает. Услыхав гортанный крик запорожцев, они испуганно и многоголосо, закаркали: «Кур-кур-кур! Кур-кур-кур!». С той поры и начали называть всех запорожцев куркулями, а позже так стали дразнить и всех черноморцев, что переселились на Кубань. Так-то, куркуль..





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр.187-188

      — Ну, а подкудашниками почему вас называют? — не унимался запорожец.

      — Что? Подкудашниками? Первый раз слышу, — ответил линеец.

      — И бреше, шо не знае, — сказал казак Макаренко из станицы Старощербиновской. — А знаете, станичники, почему они куриные яйца называют подкудашниками? Вот почему: когда хоперцы и другие дончаки поселились на Кавказской укрепленной линии, то и понятия не имели про такую птицу, как курица, в походах ели одну кашу, а дома рыбу ловили, да кислицы дикие в лесу собирали. Но вот, когда наши славные черноморцы переселились на Кубань, то в знак дружбы, подарили линейцам с десяток кур, а как их называть — не сказали. Те и назвали кур кудашками, потому что они кудахтают. И вскоре, когда курица стала сильно кудахтать, они случайно заглянули ей под хвост и увидели там яйцо. Ну и дали ему название подкудашник, да так до сих пор и не знают правильного названия яиц...

      — Стой, стой! Ври, да меру знай! У нас еще и деды с подкудашниками жили, а вот вы... почему те же самые куриные яйца называете крашанками? А?

      Макаренко пожал плечами и сказал:

      — Не знаю, но у нас в черноморских станицах действительно яйца называют крашанками, так шо ж из этого? У нас в станице мой сосед Гузенко, когда захочет яичницы, то кричит своей жене: «Бый жинко крашанкы, та кыдай лушпыння на улыцю! Нэхай люды дывуются, шо мы ласо йимо». Шо ж, в этом ничего плохого нет.

      — «Шо ж, шо ж»! — передразнил его линеец. — Да это потому вы так называете куриные яйца, что у вас их едят только на Пасху, то есть когда они окрашенные, а белых яиц вы и не видите: все бабы тащут на базар, «гроши торгуют на фатажын, та на свичку». Только крашенные на Пасху вам разрешают есть, да и то делят каждому, кому сколько, чтобы, сохрани Бог, не съел кто больше. Даже и детям не дают. Вот вы и зовете яйца крашанками.

      — И неправда, — обозвался раненый казак с перевязанной рукой. — У нас в Таманском отделе парубки даже яйцами дерутся, — полные дворы их у каждого и едят круглый год, кроме, разумеется, постных дней.





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 110

      Одевшись и закурив турецкого табаку, казаки продолжали сидеть на берегу слегка волнующегося моря, переговаривались, смотрели на шедший вблизи берега на Батум небольшой русский пароход. Внимание их привлекли дельфины, плывшие за кормой корабля: они все время выпрыгивали из воды на поверхность и, описав в воздухе дугу, опять ныряли в воду. Преследование корабля дельфинами объяснялось тем, что они хватали кухонные отбросы, выбрасываемые в море и ели их.

      — Грыцько! — обратился Цесарский к сидевшему рядом Кузьменко. — Ты посмотри, что это за чудовища из воды выскакивают наверх?

      — Та, кажется, морские свиньи, — ответил Кузьменко. — Мне говорили, что есть такие тварины в море, — вроде как бы похожие на наших хавронек.

      — Нет, нет! Смотри, они вроде на людей похожи?

      — Люди и есть, — отозвался Геращенко. — Когда я еще в школу ходил, то наш учитель рассказывал, что когда-то пророк Моисей потопил в море египетское фараоново племя. Хотя фараоновы воины с колесницами и пошли ко дну, но живут и под водой. Это не какие-то там морские свиньи, а подводные люди, потомки фараоновых воинов. Наш поп так и говорил, что те воины потоплены в Черном море.

      — Не в Черном, а в Чермном, — поправил его Тремиля.

      — Не все ли равно? По-нашему Черное, а по-поповски Чермное.

      — Совсем не одно и то же. Чермное море, или иначе Красное, далеко на юг от этого, южнее Турции. А то что мы видим, не фараоны и не морские свиньи, а дельфины.

      — Ну, ты, станичник, что-то совсем турецкое придумал, — не унимался Геращенко. — Все святое почему-то далеко от нас происходило. Почему Адама Бог сотворил так далеко от Кубани? Не знаешь? А я знаю: чтобы наши парубки не соблазнили Еву. И вот Адам с Евой были слеплены так далеко от нас, что люди до сих пор не найдут ихнего рая. Нас вот приперли сюда, к этому морю, где вы купаться вздумали перед Рождеством, когда у нас в это время в кожухах ходят, в снежных заметах кабанов смалят, да по льду санями ездят.

      И ни Адама, ни Евы мы нигде не увидели. Даже того Змия, что Еву соблазнил — нигде теперь нет.





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 120-121

      Атаман станицы Ус получил одновременно письмо от фронтовика Кузьменко и заявление Маланьи, принесенное ему Кущем. Он сразу же дал приказ помощнику проверить списки получавших пособие и вызвал обиженную казачку в правление.

      — То все правда, Маланья Петровна, что в вашем заявлении указано? —- спросил ее атаман.

      — Истинная правда, Емельян Иванович, — ответила Маланья и покраснела.

      — Почему же вы об этом раньше мне не сказали?

      — Да как-то совестно было; боялась, чтобы соседи не осудили меня за это, — правду теперь трудно найти.

      — Всех писарей ко мне! — крикнул строго Ус сидевшему в кабинете "одынарному" казаку.

      Сейчас же явились к нему писаря: Андрей Киберь, Никифор Горб, Бирюк и помощники атамана.

      — Бирюк, читай вслух это заявление!

      Писарь Бирюк взял заявление, написанное Кущем от имени Маланьи Кузьменко, и стал читать. Киберь, побледнев, косил глазами то на Маланью, то на атамана.

      — Киберь! Три шага вперед!

      Андрей шагнул, приблизившись вплотную к атаману.

      — Ну! Что скажешь в оправдание, голубчик? — и Ус стал перед ним.

      — Виноват, господин атаман, виноват, лукавый попутал! — отвечал провинившийся писарь ни жив ни мертв.

      — Военно-полевому суду предам! На каторгу загоню!

      — Помилуйте, Емельян Иванович... трое детишек... жена. Пощадите!

      — Ага! Вспомнил про жену, про детишек! А спрашивал ты свою жену, когда шел с бесстыжими домаганьями к чужим женам? Стать смирно! — и с этими словами атаман влепил ему кулаком прямо в переносицу, потом второй раз, третий. Киберь, не устояв на ногах, упал.

      — Встань, сукин сын! Так ты мне службу ведешь?

      Не успел Киберь подняться, как Ус опять стал бить его. Присутствующие удивлялись такому небывалому взрыву гнева атамана, а в душе были рады, что заносчивый бабник получил взбучку. Маланья стояла сама не своя; она чувствовала себя очень неловко, видя что из-за нее так наказывают человека.

      — Позвать карнача! — крикнул атаман, тяжело дыша после "работы“ по писарским ребрам и физиономии.

      Вошедшему караульному начальнику Ус приказал:

      — Арестовать писаря Киберя на три дня и держать в карцере на одной воде!

      Когда карнач уводил Киберя, атаман вдруг крикнул:

      — Стой! На фронт его! В 24 часа собраться, явиться в Отдел и ... на фронт! В 17-й пластунский батальон! Пусть посмалит свои белые пальчики о турецкий порох!.. На фронт!..





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 42-43

      — А знаете, станичники, — продолжал Петренко, — раки в нашей речке очень послушные. Раз я со своей Степанидою поехал каюком на другой берег. Забрели с ней волоком несколько раз и поймали почти два полных мешка хороших раков. Кинулись до каюка, а его ветер угнал обратно. Надо обходить через мост, не таскать же два мешка на плечах. Я один мешок высыпал в воду и строго приказал ракам, чтобы сейчас же плыли на наш берег. Раки послушно нырнули глубже и сразу же поплыли. Степанида свернула волок и понесла на плечах, а я — один мешок с раками. Пришли напротив того места, где я на другом берегу пустил раков в воду, расправили волок, забрели два раза по-над камышом и куширем, и что же вы думаете? Почти такой же мешок и таких же самых раков вытащили из воды. Ясно, это те раки, что я пустил, приплыли к хозяину...

      — Сомнительно что-то в твоем рассказе, — сказал все время молчавший Пятак. — Мне говорили, как один казак тоже хотел переправить раков на другой берег. Пустил их в воду с твердым наказом плыть прямо к его берегу, даже пообещал за послушность дохлую собаку на обед, но ничего не получилось: все утонули, ни один не выплыл на берег.

      — Глубоко наверное было, как в Дону; вот бедные раки и потопли все, — сказал смеясь Балакший. — А вот скажите на милость: раки питаются всякой падалью, а мы их с таким аппетитом уплетаем, что и за уши не оттянешь. Но вот лягушки наши речные ничего этого не едят, только хватают иногда мошкару, рыбку маленькую, травку, а мы от них воротимся и даже не помышляет никто об их употреблении, — сумасшедшим назовут.

      — Это потому, что жабы квакают, а раки молчат и только задом ползут, — сказал Пятак. — Вот если бы раки квакали, а лягушки задом ползали, конечно ели бы лягушек, а не раков.





      Горб-Кубанский Ф.И. «Орлы земли родной»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 52-53

      — Вот чудасия, станичники, так чудасия! — сказал Назаренко. — Не на волов, а на коров ярмо надели. Тем у них и молоко такое гадкое, что они бедных коров и доят и запрягают в возы.

      — То еще ничего, — сказал Фирточка, казак станицы Новоминской. — А вот я однажды в станице на крысах ездил.

      Казаки захохотали, зная что Фирточка сейчас что-нибудь сбрешет.

      — Не верите, так вот послушайте.

      Он приподнялся на локте и начал рассказывать:

      — Один год в нашей хате развелось такое множество крыс, что не перечесть, — та большущие, как собаки. Однажды я их, подлюк, наловил с полсотни, захомутал, запряг в гарбу и поехал в степь. Еду и думаю: «Пусть лошади отдохнут; буду землю пахать крысами».

      Но вожжи мои не доходили до их мордочек и они, черти незавожженные, заперли меня с гарбой в балку, в грязь. Оно то еще и ничего бы, да вдруг собаки Белецкого как выскочат из-за скирды соломы, как накинутся на мое тягло и всех крыс передавили, даже, скаженые, и хомуты погрызли. Пришлось гарбу мне самому вытаскивать из грязи...

      — То еще ничего, — хладнокровно заметил Балакший в тон ему. — Однажды зимой я на щуках ездил. Запряг в санки и — айда. Случилось же это так: пошел я раз свою «коту потрусыть» и взял с собою небольшие саночки, да не сам тянул, а надел шлею на своего Рябка. Вдруг из камыша заяц как выскочит перед самым носом, Рябко из шлеи выпрыгнул и .. . за ним следом. Ждал я ждал, да и начал хваткою рыбу из коты вылавливать. Зачерпнул раз — большущая щука, другой раз — тоже такая. Я и скумекал: надел на щук шлею с моего Рябка сел в саночки, подстегнул рыбин батогом и они помчали меня по льду. Вот красота: копытами не стучат, не фыркают, просто не едешь, а плывешь по воздуху. Но вскоре мои «кони» остановились и начали ерзать на месте... А мороз чертячий был!.. Я батогом стебнул одну щуку, другую, а ... хвосты от них и отлетели, словно шашкой кто рубанул. Стали мои щуки хрупкими, как стекло, ломаются на куски и даже не гнутся: замерзли, сволочи. Пришлось мне потом самому саночки тащить, а из того тягла баба моя хорошую уху сварила...

      — Вот же пустомели окаянные, — выругался Старченко. — Болтают такое, шо й на голову не нализэ. Во-во! И кто из вас больше брешет — не пойму. Недаром и фамилии у вас чудацкие: Балакший — значит балакает и балакает без умолку. А Фирточка? У меня дома фирточка возле ворот скрипит. А тут рядом она же лежит живая и скрипит без умолку. Хоть бы заснуть дали немного...





      Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные — кровью залитые»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 136-137

      После Светлой Заутрени, Падалка вышел из церкви и направился к своей линейке, чтобы взять корзинку и поставить в ограде в ряд для освящения, но подойдя остолбенел: конь Кундуса вместе с сеном на линейке погрыз и паску. Отогнав коня, Софрон кинулся искать Кундуса.

      — Павло Кундус! Павло Якимович! Та где ты? — кричал он возле ограды.

      — Га! Чего ты там кричишь, Софрон Капитонович? — отозвался Кундус, стоявший у церковной ограды.

      — Та шей «га»! Твий кинь паску мою здив! А вин «га»!

      Действительно, так оно и случилось. Что делать? Тогда Кундус, чтобы не подымать скандала в такую ночь, отдал ему свою паску, а себе взял его, срезав с нее погрызенное конем. И пришлось Павлу Кундусу такую паску посвятить...

      Из церкви каждый спешил домой разговляться. Падалка отвязал вожжи, поставил сверху на поветь корзинку и поехал. Во впадинах улиц стояли большие лужи, а на местах посуше были рытвины, — линейка то и дело подскакивала. В одном месте она так подпрыгнула, что корзинка с освященными яствами упала с нее; поросенок выпал прямо в грязную лужу. Падалка слез с линейки, подошел к луже и остановился.

      — Что случилось, кум? — спросил его Максим Таран, проходивший мимо.

      — Та разве не видите? — гневно ответил Падалка.

      — Оно и правду кажут, что если свинья, то хоть освящай ее, хоть не освящай, а она свиньей и останется; все в грязную лужу норовит угодить. Зажарил же его, подлюку, посвятил, как настоящую съедобную тварь, а оно видишь, как осквернилось. Вот грех: посвятил порося, а оно в луже теперь, что делать? Два горя в одну, да еще такую великую ночь: конь хуторянина Кундуса мою паску погрыз, а свяченое порося в калюжу вперлось. Ть-фу! — и он с досады плюнул.

      Максим Таран, едва сдерживая смех, сказал:

      — Нельзя плевать на святое, давай, кум, сперва по-христосаемся. Христос Воскресе!

      — Воистину Воскресе! — ответил Падалка и они поцеловались.

      — У вас, кум, что ни случилось бы — всегда два раза, — пошутил Таран. — Помните, лет четырнадцать тому назад у вас все тоже так было: и корова двойню привела, и овцы по двое, и жена двояшек родила. Мы еще тогда, как кумовали у вас с Тарасом Охримовичем говорили, что в вашей семье всегда будет двоиться. Вот оно так и есть. Ну, это не беда. Достаньте с калюжи порося, обмойте — и все в порядке.

      — Да разве освяченое можно обмывать? Грех!

      — Можно! Только ту воду в помои не выливайте, а в колодец, — и Таран, простившись с ним, ушел.

      Падалка достал поросенка из лужи, замотал его в повсть и поехал...





      Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные — кровью залитые»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 131-132

      — А, кум, драствуйте! — и Тарас Охримович вежливо поздоровался с Коржом, добавив: — был сейчас в правлении станицы, то наш Емельян Иванович такое мне сказал, шо и повторять боюсь.

      — Шо ж сказал атаман?

      — Та вроде большевики царя и всю его семью расстреляли, а я только вчера мыколаевски гроши переховав в надежное место. Теперь как же: и гроши, значит, пропали?

      — Та то брехня, кум, — сказал спокойно Корж, — все то выдумки. Царь живет сейчас в Катерындаре, — и столицей России будет теперь не Петербург, а Катерындар. От шо! Это мне верные люди говорили. Да оно и так видно: и Корнилов, и Деникин, и немцы стремились на Кубань, и Англия рот разинула на наш Край, — и воно, мабуть, не спроста, бо царь Мыкола на Кубани, только от нас это скрывают. Вот утихомирится все и поедем, кум, в Катерындар на поклон государю.

      — Та неужели правда? — радостно переспросил Тарас Охримович. — Не может быть!

      — Ну, не хотите верить мне, не надо, но я сказал правду. Прощавайте, — и Корж зашагал своей дорогой.

      Придя домой, Тарас Охримович сказал Ольге Ивановне:

      — Ну, стара, скоро поедем на поклон царю в Катерындар.

      — А шо, царь теперь на Кубани? — спросила она.

      — Та... сам добре не знаю. Атаман Ус сказал, что царя большевики расстреляли, а кум Савка уверяет, шо то неправда и царь в Катерындаре. Хотя, Ус-то грамотнее Савки, ученый...

      — Брось ты, старый, верить этим грамотеям да ученым, — сказала Ольга Ивановна. — Вот у нас жил учитель Чубаров, то ты сам слыхал, как он говорил: мол, дождь идет от того, шо вода из речек и морей испаряется, поднимается до неба, а потом сгущается и падает на землю дождем. А почему же сейчас наша речка почти вся высохла уже, вся вода выпарилась, а дождя два месяца нет и нет! А? Нет, если Бог не даст, то хоть выпарятся все речки и моря, а дождя не будет; если же Господь захочет, то и без всякого испарения дожди идут. Так-то твои ученые выдумывают...

      Тарас Охримович не знал, что ей и ответить. Почесав затылок, вышел во двор, потом залез на чердак и еще раз проверил царские кредитки, аккуратно им сложенные и запрятанные в надежном месте. Он был уверен, что «гроши мыколаевски не пропадут».

      Так думали многие старики в станицах. Когда одни тревожились о судьбе родного Края, другие беспокоились, чтобы «гроши не пропалы».





      Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные — кровью залитые»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 108-110

      Вечером, когда Гашка «смыкала» солому в «сапэтку» под скирдой, стоявшей сзади база, он подошел, взял из ее рук железную «ключку» и стал помогать. Потом сказал:

      — Я так и не объяснил тебе главного: если бы ты, Гашенька, попала в Ростов в мой дом, то не только жила бы в довольстве, но никогда и навоз не чистила, коров не доила, солому не дергала в корзину. Ничего этого там делать не надо. Скоро война кончится, я буду в городе преподавать, как и раньше...

      — А я что бы там делала, а?

      — Как что! Спала бы сколько хотела, — мы летом не схватываемся до зари, а спим часов до девяти, когда солнце уже высоко-высоко в небе стоит.

      — Бедные, бедные люди, — посмотрев в сторону, проговорила Гашка.

      — Да, конечно, бедные вы...

      — Да не мы, а вы бедные люди!

      — Почему? — удивился Чубаров.

      — Вы же никогда не видите красоты восходящего солнца в июньской степи, не любуетесь видом розовеющего востока, не слышите предрассветного «пидпидемканья» перепелок, раннего концерта жаворонков в чистом голубом небе...

      — О, да ты, как Пушкин, как Некрасов, расписываешь. Читала их?

      — Конечно, читала и Пушкина, и Тургенева, и Кольцова, и Некрасова. Я четыре года в школу ходила, хорошо училась и люблю читать книги. Вы, что же, думаете — как путом подвязана и в навозе копается, так она, мол, ничего не чувствует и не понимает. И Кольцова вы, может, и читали, но не понимаете его. Как вам, горожанам, понять такие слова:

      ...«Степь раздольная, далеко вокруг,

      Широко лежит, ковылем-травой, расстилается.

      Ах, ты, степь моя, степь привольная,

      Широко ты, степь, пораскинулась,

      К морю Черному понадвинулась...»

      — А «Перепелку» Тургенева читали? — продолжала Гашка. — Или, вот забыла, чье это: «Румяной зарею покрылся восток»... А когда вы видите эту зарю, если до обеда дрыхнете в кровати?

      Чубаров был ошеломлен. Он никак не предполагал, чтобы простая станичная девушка, подвязанная веревкой и копавшаяся в навозе, могла знать и читать русских классиков, да не только читать, но и почувствовать их по-своему, так живо ощущать то, о чем они писали.

      — Ну, теперь я окончательно, Гашенька...

      — Чего же замолчали? Говорите!

      — Влюблен в тебя! — выпалил Чубаров и повторил: — Я... люблю тебя и не с сегодняшнего дня, а как только увидел. Будь моей! Уедем и будем счастливы. Не сидеть же тебе до Ноева потопа в девках, а разве я хуже ваших парубков, да и года твои...

      Гашка рассмеялась.

      — Чего ты смеешься? Я правду говорю: хочу жениться на тебе...

      — Значит, оставить станицу, в которой я родилась и выросла, дом, родных, степь нашу?!

      — А зачем тебе это нужно? Что здесь хорошего увидишь? Ведь вы еще с пяти лет начинаете работать: то коров пасете, то на конях при молотьбе ездите, в поле, огороде и в доме работаете и так до самой смерти. Ни детства, ни юности, ни спокойной жизни у вас не бывает. Брось все это, коль можешь лучше жить, а наведываться сюда можно. Почему же не наведываться? И я с тобой буду приезжать.

      — Покорно благодарю, Игнат Васильевич, — очень серьезно вдруг сказала Гашка, — не нужно мне ни ваших театров, ни электричества, ни нужников в домах, ни городского безделья. Вонь нашего навоза, баз и свинюшник мне милей ваших балов и танцев, а запах цветов степных я не отдам ни за какие города в мире. Я — кубанская казачка, люблю степь нашу кубанскую, всем сердцем, всей душой! Тут я родилась, выросла и тут умру. Я принадлежу родной кубанской степи, — она моя, я ее, — мы сроднились до рождения моего и не расстанемся даже после смерти.

      Она замолчала. Молчал и Чубаров, не зная что ответить. Потом Гашка, глядя ему в глаза, тихонько запела:

      «Не пиду за того, шо пэром вин пыше,

      Як прыйде до дому, злым вин духом дыше.

      Я пиду за того, шо в полэ орэ,

      Прыиде до дому — серденько мое...»

      — Понимаете, Игнат Васильевич? — язвительно спросила Гашка. — Тот, кто в поле пашет, милей мне будет, чем кто пером пишет. И еще скажу: у меня есть свой казак-парубок, которого я полюбила и при расставаньи дала слово быть его женой, как только он вернется с фронта. Вот шо: героев своих кубанских я жду, что в поле пашут, хлеб будут сеять, чтобы и вы, городские, не околели с голоду. Вот кто будет мне любимым! Если же не найду такого, то останусь одна навсегда, но с привольной степью Кубанской не расстанусь никогда.





      Горб-Кубанский Ф.И. «Степи привольные — кровью залитые»

      Нью-Йорк, 1960

      стр. 111

      — Гашка! Принеси мне рубэль, я белье покачаю! — послышался из комнаты голос Ольги Ивановны.

      — Да где же я его тут возьму? — отозвалась Гашка.

      — Тут никакого рубля возле меня нема; вот приду до хаты, тогда подам.

      — Одного рубля нет? На, вот, целых пять рублей и отнеси матери, — и Чубаров поспешно достав из кошелька пятерку, протянул ее Гашке.

      Она вначале удивилась, а потом звонко рассмеялась.

      — Ой, Господи Сусе! Да рубэль это вовсе не рубль, не деньги, а такая короткая и толстая деревянная доска с небольшими деревянными же зубцами на одной стороне, чтобы намотанное на качалку-каталку белье качать. И что я с вами делала бы, Игнат Васильевич, если б вдруг согласилась на ваше предложение? Я скажу: «дай рубэль», а вы начнете мне рубль совать, я скажу: «иди на степ орать», а вы подумаете, что надо кричать.

      — Но ты ведь прекрасно и по-русски говоришь, — пряча пятерку смущенно сказал Чубаров. — И тебе не обязательно пользоваться местным диалектом.

      — Нет, нет! «Казала била, не буде дила».

      Гашка обхватила обеими руками корзину наполненную соломой, взялась за петли, приподняла и быстро понесла в дом, не оглядываясь.

      Чубаров тоже вошел следом за нею в кухню.

      — Мамо! — сказала, смеясь, Гашка. — Вы крикнули, чтобы я рубэль принесла, а Игнат Васильевич мне деньги, рубли, давал. Ха-ха-ха!

      Потом она возле «припычка» нашла «рубэль» — почти прямоугольное, ввиде толстой доски, в ладонь шириною и аршин длиною бревно, с выдолбленными поперек бороздами и с ручками по краям, достала под «запичком» деревянную же длинную, ровную и круглую каталку, намотала на нее только что принесенную со двора, высохшую после стирки, нижнюю мужскую рубашку и начала на непокрытом деревянном столе катать из стороны в сторону.

      — Вот, Игнат Васильевич, видите? — сказала Гашка наблюдавшему эту работу Чубарову. — Вот так мы разглаживаем белье, чтобы побыстрее, а то, если все утюжить, то ни дня, ни ночи не хватит для этого. Вот это в моей руке и есть тот рубэль, что мама просила.





      Васыль Иванис «Стежками життя»

      Книга 2-я

      стр.326-328

      По конституции КНР 1918г. всех иногородних собирались наделить землей и записать в казаки. Слово «казак» по конституции должно была стать синонимом гражданина Кубани, а все населенные пункты полагалось переименовать в станицы. Частная собственность на землю отменялась, все земли, леса и воды переходили в собственность и самоуправление станичных юртов. Земли, отведенные городам, оставались в самоуправлении городского общества. Все частные земельные латифундии полностью передавались в краевой земельный фонд. Все богатства земных недр переходили в собственность краевой власти. Право земельного наследства отменялось. В личной собственности разрешалось иметь земельную норму, установленную станичным юртом. Все управление передавалось в Войско, которое стало синонимом государственного аппарата.





      Киселева В.А. «Истории, услышанные на завалинке»

      (краткий словарь кубанского диалекта)

      На завалинке у дома сидит бабуля и рассказывает вам всякие истории и небылицы. Как же это интересно! А какие слова она употребляет мудреные!

      — Вот расскажу вам о том, что сама когда-то слышала: о словах.

      Знаете ли вы, откуда пошли кубанские казаки? Правильно, из Украины. Ее называли в те времена Малороссией. Казаков с Дона называли донцами, с Кавказа пришли терские казаки, многие прибыли из Сибири. Потому до сих пор в одних станицах говорят по-русски, а в других балакают, то есть объясняются на кубанском диалекте. А в нем смешалось много слов, принадлежавших разным народам: украинскому, русскому, греческому, языкам горских народов. Иначе откуда в речи кубанца слова «чувяки» (мягкая кожаная обувь), «арба» (повозка), «турлук» и другие.

      Знаете ли вы, как называется одежда запорожского казака-переселенца? Называют ее теми же словами, какими описывал ее еще Николай Васильевич Гоголь. Да-да, свитка, кафтан, жупан, широченные шаровары, заправленные в сапоги, собранные «гармошкой», меховые шапки, которые украшали тумаки. Что, смешно стало? Тумаком назывался остроконечный суконный колпак, опускавшийся с верха шапки почти до плеча.

      Со временем одежда, привезенная с родины, пришла в негодность, и пришлось казакам, которые здесь, на Кубани, несли службу и не обзавелись еще семьями, приобрести ее у горцев. Так появились у казаков черкески, бешметы, башлыки, бурки. Они оказались более удобны в горах и предгорьях, потому и прижились, со временем став форменной одеждой кубанского казачества.

      Быт семьи тоже определялся прежним укладом жизни. Привезли с собой запорожцы не только утварь, но и песни, сказки, пословицы и поговорки.

      Итак, начинается рассказ об истории слов, истории людей, истории вещей.

      Сопротивление племен, населявших некогда земли Кубани, было жестоким. Но и казаки не уступали, ведь им нужно царский указ об укреплении южных границ выполнить, чтобы защитить российские земли от набегов турок.

      Строили казаки-запорожцы хаты-мазанки, сажали вишневые садочки, как на родной Украине.

      Хата — дом казака, который обычно строился из самана или турлука.

      Саман — глиняные кирпичи большого размера, из которых возводили стены. Саман не обжигался, как кирпич, потому говорили: «Дом сложен из сырцового кирпича», то есть необожженого.

      Турлук — это переплетенные стволы молодых деревьев, прикрепленные к столбам, установленным либо на большом фундаменте, либо на больших камнях. Потом их обмазывали глиной снаружи и изнутри, белили мелом.

      Дворы украшали цветы, которые росли в палисадниках. Это что-то вроде цветочного огорода, обнесенного плетнем, чтобы коровы да свиньи не потоптали, а куры не выклевали. Здесь же, рядом, стоял базок для домашних животных — коров, коз. Это место, огороженное частоколом из стволов более толстых, чем для плетня.

      Плетень — то же, что и турлук, то есть переплетенные стволы молодых деревьев, жердей. Его еще называли тыном. Делался он как турлук, но глиной не обмазывался.

      Плетень укреплялся кольями, вбитыми в землю. Так получался тын, который сегодня мы назвали бы забором.

      Тын делали также из камыша. Иногда его искусно плели, украшая узором. Камышовый забор называли лиской.

      В каждом дворе обязательно был саж, сажок, в котором селились свиньи и поросята. Они, конечно, имели возможность обитать днем не в сажке, а на улице, где, пользуясь случаем, принимали грязевые ванны в лужах, которые были повсеместно на разбитых дорогах. Сажок строили из бревен или досок. С одной стороны у него была выступающая часть с лядой, то есть с крышкой. В этой части сажка стояло корыто, куда хозяйки «насыпали» корм. Ну-ка, подумайте, почему кормушка была выступающей, а не просто корыто ставили в сажок?

      Правильно, будет его поросенок рыльцем гонять, пока перевернет. А в кормушке оно стоит так, что хозяева легко могут доставать, чтобы помыть, а вот поросенку, да и большой свинье перевернуть его не удастся.

      Рядом с сараями сажком были сенники — сложенные большими скирдами сено и солома. Это был корм и подстилка скоту на зиму.

      Неподалеку стоял большой навес. Здесь ставили телеги, летом стояли сани, хранилась упряжь. Под крышей развешивали на хранение и сушку кукурузу, косы-вязанки горького перца, чеснока и лука. Здесь же сушили соленую рыбу.

      Там, где позволяла почва, в земле выкапывали довольно обширные и глубокие ямы, которые накрывались крышкой. Делался вход с дробыной — лестницей, по которой спускались вниз. Это были погреба, подвалы, в которых хранились запасы продуктов на зиму, стояли бочонки с солеными огурцами, помидорами, капустой. Здесь же стояла бодня — кадушка, бочонок для засолки сала.

      Сама хата состояла из сенец, то есть маленького неотапливаемого коридорчика. В нем обязательно стояла лава (лавка), на которой располагалась цыбарка (деревянное ведро для воды), на крышке которой лежал перевернутый вверх дном черпак — кандейка. Из сенец можно было попасть в комору (чулан, кладовка), где хранились запасы продуктов, которые часто использовали, чтобы не лазать часто в подвал. В коморе всегда можно было увидеть безмен. Это весы. Часто соседи брали друг у дружки или давали продукт в долг. Чтобы вести строгий учет, нужен был безмен.

      Изначально когда-то безменом служило холодное оружие. Клинок уравновешивался и служил коромыслом, как на весах. На таких «весах» взвешивали добычу вошедшие в город или аул захватчики. Безмен и сегодня похож на клинок.

      Позднее безмены заменил кантер, кантыр — весы с пружиной, крючком и шкалой, указывающей вес. Здесь же хранили дижки (квашни) — деревянные посудины для приготовления опары и теста.

      Опара — дрожжи, перемешанные с небольшим количеством муки для приготовления дрожжевого теста. Сегодня хозяйки покупают дрожжи в магазине, а в старину дрожжи готовили из хмеля, перетирая его с отрубями.

      Отруби — отходы при очистке зерна.

      В коморе-кладовой стояли макитры (махотки) — глиняные сосуды довольно большого объема, в которых «малосолили» огурцы и помидоры летом, а также ставили опару, когда пекли много хлеба на свадьбу, крестины, похороны.

      Из сенец другая дверь вела в саму хату, которая состояла из двух половин — «малой» и «вэлыкий» (вэлыкой) хаты, то есть комнат.

      «Мала» хата — это, по-сути, кухня, где готовилась еда, зимой женщины ткали, пряли, шили, сушили обувь и одежду, где стояла посуда. У «справного», то есть зажиточного хозяина были «мысныки» — шкафы для мысок (мисок), посуды. Бедные ограничивались полыцей — полкой, прикрепленной к стене. Мыски — глиняные, покрытые глазурью, глубокие тарелки. Они, конечно, вмещают больше, чем сегодняшние тарелки. В них на стол подавали свежие и соленые огурцы, помидоры, капусту и др. Все остальное ели прямо из чугунка или сковороды.

      Здесь же, на полке (полыци), стоял каганец — масляный светильник, представляющий собой глиняную посудину небольшого размера, заполненную маслом, в которую опущен фитиль. Фитилем называлась плотно скрученная ветошь.

      Печи были большие. Они занимали значительную часть дома. В них готовили еду, на них располагались зимой старики и дети, так как хаты остывали быстро, а большие печи долго хранили тепло.

      Именно от печи, точнее от печной трубы, обогревалось зимой горище.

      Горище — попросту чердак. Накрытая толстым слоем камыша крыша, как термос, хранит тепло зимой и прохладу в доме летом. Хозяева часто не строили курятника. Куры зимовали на горище, греясь у печной трубы.

      У печи на лавке хозяева ставили свои горшки, чугунки, глэчики.

      Горшки — сосуды из глины, в которых готовили еду в печи. Их еще называли горнэць.

      Чугунки — посуда, предназначенная для того же, только сделанная из чугуна и эмалированная внутри. Позднее чугунки стали делать из других, более легких металлов. Чугунки были разного размера: от очень маленьких до таких, которые хозяйка с места самостоятельно сдвинуть не могла, если он был полон.

      В глэчиках, крынках хранили в основном молочные продукты. Они были разные по форме и размеру в зависимости от предназначения. Одни служили свою «службу» в печи — в них оставляли надолго молоко «топиться». Оно выпаривалось, становилось кремового цвета, приобретало приятный вкус, а сверху вкуснейшую зажаристую корочку. Стенки глэчика, в котором «топили» молоко, были прямые, гладкие, немного расширяющиеся кверху. В других, небольшого размера, держали сметану и масло. Догадались, почему для сметаны и сливок глэчики были меньшего размера? Правильно, семьи были большие, едоков много, так что молока хватало в основном на еду.

      Для приготовления сливочного супа, «коровьего», как его называли, использовали маслобойку. Она представляла собой узкий маленький бочонок, стянутый обручами (полосками железа, не позволяющими рассыпаться деревянным частям, то есть клепкам, из которых он сделан).

      Накрывался он крышкой, в которой имелось отверстие. Через него наружу выступала ручка песта, которым сбивали масло, быстро двигая его вверх-вниз. Посуды было много. Практически вся она была глиняная и деревянная, то есть из доступного материала. Среди посуды можно было увидеть сулею — глиняный сосуд довольно большого размера, предназначенный для хранения сыпучих продуктов. Они были с ручками и без.

      В «малой» хате стоял стол. Казаки называли его сырно. Это низкий круглый стол на четырех ножках. Сырно переняли у горцев. Только адыгейский стол стоит на трех ножках, а казачий — на четырех.

      Догадались, почему этот стол низкий и круглый? Конечно, сегодня, на этот вопрос ответить трудно. Но это только на первый взгляд. На самом деле ответ прост. Мы знаем, что обедать садились 10-12 человек за стол. Если их посадить за обеденным прямоугольным, то не все смогут дотянуться до чугунка или сковородки, из которой все едят. Только за праздничным столом обычной формы сидят гости и хозяева, едят из тарелок и «мысок».

      Детей за стол не сажают там, где «гуляют» взрослые. Чтобы «уши не распускали», как говорили старики, чтобы не слышали того, что для детских ушей не предназначено. А ежедневные обеды проходят «по-простому»: на сырно ставится чугунок с борщом или кашей, все садятся вокруг на низеньких скамеечках. Теперь с любого места можно дотянуться до чугунка. Это сегодня у каждого своя тарелка, вилка и ложка. А в старину вилками простые казаки в семье не пользовались. Старики в глухих хуторах до сих пор едят только ложкой.

      Без молитвы, в которой просят у Господа благословения, никто не начнет есть. Первым начинает дедушка или отец, в их отсутствие бабушка и мама. Дети тоже, соблюдая очередь, первенство уступают старшим. Они ведь и работы в доме делают больше! Но и здесь свои правила. Никто не должен брать лучший кусок — это для родителей. Они сами поделят его между детьми. Нарушителя правил «общепита» или неаккуратного, роняющего хлеб или еду, ждет немедленное наказание — удар ложкой по лбу.

      В «малой» хате всегда под рукой была прялка (пряха) — устройство для изготовления ниток. С помощью педали приводилось в движение колесо, соединенное с вращающейся частью прялки, на которую наматывалась нить. Для этих же целей служило веретено.

      Чесало. Название говорит само за себя. Это гребень, который делался по желанию хозяйки и для разных материалов разного размера. С его помощью «расчесывали» шерсть, предварительно выстиранную и просушенную, выбирая в процессе расчесывания «репяхи», которые овцы и козы «нацепляли» на себя на пастбище еще до стрижки.

      Кросна — ткацкий станок. Женщины дома ткали разнообразные ткани. Те, у кого есть возможность часто видеть (дома у прабабушек) старинные полотенца — рушники, заметят, что у домотканых холстин край неровный. Это значит, ткали его вручную, на кроснах. У современных тканых изделий все края ровненькие — их делали на современных ткацких станках.

      А вот в углу стоит приготовленный хозяином к ремонту цэп. Посмотри, какое удивительное приспособление! Собранный и сжатый серпами урожай пшеницы, ржи, ячменя, овса и др. хозяин привозил домой.

      Серп — металлический «полумесяц» с ручкой, а на нем зазубренки, серп очень острый. Им женщины жнут колосья. Вяжут сжатое в снопы. Сноп — охапка сжатых колосьев, которую связывали пояском.

      Поясок — жгут, скрученный из нескольких колосков. Снопы на возах (телегах) свозят домой. Там их раскладывают рядами. Потом цэпом начинают молотить, то есть выбивать зерно. Более самостоятельные хозяева имели каменные молотилки, катки.

      Лошадь тянула ребристый каменный каток, и обмолачивались колосья (то есть отделялось зерно).

      Цэп, как и каменный каток, служили очень долго в хозяйстве. Ими пользовались почти до конца 40-х годов XX века.

      Соединительное устройство цепа между ручкой (держаком) и деревянным молотилом называлось каблучкой. Изготавливалось оно из сыромятной кожи волов или лошадей. Ведь служить оно должно было много лет.

      Но вернемся в старую казачью хату. Мы еще не все там осмотрели. В каждом доме была божныця — святой угол, где висели иконы, лампада, под ними обязательно стоял угольник — маленький круглый или треугольный столик на одной ножке, на нем хранили святые книги, свечи, поминальник — маленькую книжечку, в которую вписывались имена родных и близких, чтобы упоминать их в молитвах «за здравие» и «за упокой».

      Иконы покрывались особыми вышитыми полотенцами — рушныкамы, божныкамы. Назначений у красивых, искусно вышитых полотенец было много. Для чего предназначено полотенце, можно было определить по вышитому рисунку. Рушныкамы (полотенцами) перевязывали во время сватовства сватов, на свадьбе подносили молодым каравай, связывали молодым руки, когда свекровь вела их в дом после венчания, повязывали уходящим на воинскую службу, накрывали хлеб на столе и т.д.

      Но рушник, которым покрывали иконы, имел и свое название. Его называли божник, набожник.

      Солнце, уставшее светить и припекать все, что на божьем свете живет, клонилось к закату. Взрослые возвращались домой с полевых работ. Они несли с собой орудия труда, которые им были так необходимы в летнюю страду.

      Мужчины вели под уздцы (за уздечку) лошадей, запряженных в возы, на которых везли скошенное сено. Воз был невероятной высоты. В сено воткнуты баштармаки или, как их еще называли, кырпыли. Это деревянные вилы с большими, загнутыми на концах зубьями. Во время сенокоса такие баштармаки незаменимы, потому что поверни их зубьями вниз — это грабли, ими сено сгребать удобно в кучи, а потом переверни зубьями кверху — вилы. Берут ими душистые охапки сухой травы и грузят на телегу. Вот такие «перевертыши».

      На душистой траве и бадылке (огудине), то есть высохшей ботве, стеблях кабачков и огурцов красуются кавуны. Кавунами наши бабушки называли арбузы. А вот гарбузом называли тыквы. Вот вы, городские, теперь не знаете, что раньше сватать ходили вечером, когда стемнеет, чтобы не видно было, как в случае неудачи гарбуз будут нести. Это девушка, которая сватам отказывает, подает им гарбуз — тыкву.

      — Бабушка, а откуда это все вечером на телегах едут и пешком идут?

      — С работы.

      — А где работают?

      — А кто где. Кто на баштане, месте, где арбузы и дыни растут, кто на покосе. Коровам, козам и другой домашней живности сено на зиму заготавливают.

      — А как одевались на работу?

      — Очень просто одевались, без причуд. Мужчины в рубахи да штаны простые, на голову брыль — соломенную широкополую шляпу одевали. А женщины в кохты, блузы из простой хлопчатобумажной или льняной ткани, да пидтыку. Понимаете, почему юбку так звали — пидтыка? Юбки женщины носили длинные, и если ее не подоткнуть (пидоткнуть) за поясок, то она будет мешать в работе. Стирали чаще всего на речке, так что не очень удобно стоять на коленях на мостке или по колено в воде. А полы мыли или сапали (пололи) огород в наклон, можно в собственных юбках и запутаться.

      — А их что, несколько?

      — Две. Одна верхняя, а другая нижняя — спидныця. Потому так называется, что ее «под ныз юбки», то есть под юбку надевали.

      — А дети что делали?

      — Как что? Помогали. Старшие сложную, более тяжелую работу, младшие рядом с мамкой были или выполняли более легкую работу.

      — А что там ели?

      — Где?

      — На работе.

      — Не было разносолов. Хорошо, если вареной картошки или яйцо для детей мать припасет, а то пэрэпичкамы перебьются. Пэрэпички — это такие лепешки, изготовленные на скорую руку. Их еще пляцыками называли.

      Малыши около матери все время, а когда мешают, мать их цветы посылает собирать.

      Благо, что и волошки — васильки и кульбаба — одуванчики растут ковром — вот и занятие детям венки плести.

      Те, кто уже понимает, что матери надо помочь, тут же у речки «кулыкив заготовять». Это небольшие вязанки камыша для растопки печей.

      Тихо, дети заняты, матери стирают. И вдруг детский визг. Это кто-то из ребятни малой залез в заросли крапивы-жигучки. Летом все ходят голопузыми, раздетыми, вот и смеются друзья, глядя, как на незадачливых «ботаниках» по животу, голой попе, ногам и рукам бульбы схватываются — вскакивают волдыри. Так же, говорят, когда во время дождя появляются в лужах пузыри.

      Закончили женщины стирку, разложили на траве, развесили на кустах стираное. Как только протряхнет, то есть высохнет стирка, берутся за рубель — деревянный брусок с ручкой и глубокими насечками, зазубринами с одной стороны. Наворачивают на него белье и начинают гладить. Но для этого им еще и каталка или калганка нужна. Это такой деревянный валик.

      Навязав кулыкив, старшие дети наловили в речке бобырей (ершей), карапетов (карасей), обеспечив вэчерю — ужин с рыбой, запеченной в кабыци — летней печке во дворе.

      — Ой, вы ж мои помощники, мои золоти диточки, — говорят им матери.

      — Правильно, чим баглайничать, луче поробыть шо добре. А то так и аглаедамы (то есть бездельниками, нахлебниками) можно повыростать.

      Женщины, идущие за возами, в кошелках — сумках, плетенных из куги (разновидность осоки), несут кусочек хлеба «от зайчика» для самых маленьких. Вон уже бегут малыши навстречу родителям с вопросом: а что есть от зайчика? Конечно, если сказать, что этот кусочек отец с матерью оставили для них, так будет не очень вкусно. Но краюшка черного хлебца, которую только для тебя передал неведомый сказочный зайчик — это очень вкусно!

      Воз въезжает во двор, отец распрягает лошадь, мама отправляется готовить воду и рушник-утиральник. Отец будет умываться после работы! Кто-то из старших детей будет «поливать на руки». Что, непонятно? Это сегодня открыли водопроводный кран в ванной или на кухне — и полощи руки, умывайся, сколько хочешь. А в старину воду носили из речки либо из колодца. А потом черпаком-кандейкой лили на руки, на спину тому, кто «обмывался» после работы.

      Мама со старшими дочками уже у летней печки (кабыци) собирала вечерять (ужинать) для семьи.

      Девочки почистили картошку, а жабурыння (очистки) понесли свиньям в сажок. Вот вы смеетесь, говорите, что то слово похоже на слово «жаба», а вы еще много услышите и узнаете слов, которые покажутся не менее смешными.

      К примеру, слова, означающие веревку, шнурочек, бечевку. Их называли чумбур, налыгач, жежель и привязывали ими коров и коз к колышкам, вбитым в землю. Матузок, мутузок — короткая веревочка, которой мешки завязывали. А еще веревочки называли шворкой. Резинки, которые вставляют в юбку или шаровары, было очень дорого покупать, поэтому вместо резинки использовали шнурок, который называли учкур. А вы смеетесь над жабурыннем!

      А вот по улице идет казак, который пришел домой в отпуск. Посмотрите, как он держит спину, как голова гордо приподнята. Форма вызывает восхищение до сих пор. «Якый уродлывый», — говорит бабушка. В старину дети ее поняли бы, а сегодня аж рот открыли от удивления. Бабушка, увидев это, весело засмеялась. — Уродлывый и уродливый разные слова. Их отличает ударение и смысл. На Украине слово «врода» означает красота, а на Кубани красивый звучит как «уродлывый», «вродлывый». Вот вам пример того, откуда берет свое начало кубанский диалект.

      Идет казак по улице, и все любуются его выправкой и формой. Одна черкеска чего стоит. Черкеску казаки у горцев переняли. Горцев часто называли черкесами, вот и одежда получила такое же название.

      Башлык — суконный капюшон с длинными концами. Его в непогоду одевали поверх папахи. Сколько башлык сказать может! Да-да, он умеет говорить. Если концы башлыка заправлены за пояс — все знают, что казак следует по заданию. Заброшенные за спину означают, что казак на отдыхе. Перекрещенные на груди, но не скрученные — казак на службе. Отправляясь в бой, казак скрутит концы башлыка и «на перекрест» заправит за пояс. Догадались, зачем? Башлык сшит из крепкого, толстого сукна, а если его скрутить, то такие перекрестия защитят грудь от сабельного удара.

      Папаха для казака важна так же, как черкеска или сапоги. Это не только головной убор. Подумай только, сбить папаху с головы, значит оскорбить казака. Деды наши и прадеды говорили: «Шапку казак носит не для тепла, а для чести».

      Папаха казака, погибшего в бою, часто хранилась в святом углу под иконами.

      А названий у папах и фасонов разных было столько, что не перечесть. Но самые дорогие папахи шились из каракуля. Это мелко закрученный мех маленьких барашек-ягнят.

      На поясе у справного казака всегда кинжал висел. Ножны делались кожаные, с серебряными украшениями, ручка кинжала тоже была из серебра с красивым рисунком.

      А черкеска-то, черкеска какая!

      Раньше казаки шили черкеску из хорошего сукна, а отвороты на рукавах делали из шелка.

      Газыри — особые карманчики на груди, их нашивали в виде складок, чтобы вставлять туда газыри — трубки для пороха, а потом уж для патронов. Они так украшают черкеску, если расшиты шнурами и тесьмой! А слово «газырь» по-черкесски значит «готовый». Так-то, значит, не только для красоты их пришивали. — Дывысь, дывысь! Як казак танцюваты идэ, так подковы брыщать! — подает голос дед Макар.

      — Сыды уже, старый, та ны высовывайся, — отвечает ему бабушка и смеется, глядя, как шутливо грозит дед.

      — Бабушка, а что значит «брыщать»?

      — То и значит, что бренчат, громко звенят.

      — Бабушка, а ты говорила, у казаков жизнь была трудная, они много работали, служили много в армии, а когда же они танцевали?

      — Конечно, трудно жили. Но ведь праздники бывают даже у тех, кто очень много работает. И писни спивалы и танцювалы! Та ще таки гопцасы выдавалы — тико дэржись! — переходит на диалект бабушка.

      — Не поняли, — удивляются слушатели.

      — А что тут непонятно? Песни пели, танцевали.

      — А что такое «гопцасы»?

      — Это такие выкрутасы, которые танцоры ногами выписывают, как сильно разойдутся.

      Вечер опустился на вишни и яблони в бабушкином саду, спрятал в сумерках соседние хаты. Было слышно, как корова Майка что-то громко жевала в базочке, как хлопали крыльями куры, устраиваясь на своих насестах, в сажке поросенок Борька доедал, смачно чавкая над корытом. День окончился. С ним окончились дневные дела.

      Настанет утро, и придут новые заботы. А когда и они будут управлены, бабушка, устроившись на завалинке, выступающей части стены («шоб хата ны завалылась»), расскажет новые истории.






      Гейман А.А. «Восстание против большевиков в 1918 г. в Майкопском отделе»

      Восстание это и все, что с ним связано, ждет еще своего совершенно объективного историка. Я же, как руководитель этого восстания (а потому, быть может, не в полной мере объективный), берусь за его описание по памяти, во-первых, потому, что уже по самой природе дела на протяжении всего времени, как оно началось и длилось, не было никаких писаных о нем документов, а потом в народе, как мне известно, слагались целые легенды, часто не имеющие никакого реального основания, а потом еще и потому, что много еще есть живых свидетелей, участников и сотрудников моих, которые могут помочь мне рассказать всю эту историю более или менее правдиво и беспристрастно.

      Побуждает меня к этому еще одно обстоятельство. Это восстание (как и в других частях Кубани) может показать, что и без прихода туда Добровольческой армии казаки были способны организоваться, лишь бы нашлись лица, могшие взять эти движения в свои руки. Казаки могли бы дать отпор большевикам и саму судьбу Кубани направили бы по-иному. Приход Добровольческой армии дал другое направление борьбе на Кубани.

      Поскольку помню, 4 января в Майкопе водворились большевики. В конце декабря я приехал из Армавира к семье в Майкоп и там получил телеграмму генерала Гулыги: «немедленно прибыть в Екатеринодар», но заболел и не мог двигаться с постели. В таком состоянии меня нашел доктор 14 пластунского батальона Гершенкройн и сотник Миронов. Они пришли мне сообщить, что едут в Екатеринодар, и я с ними послал рапорт со свидетельствами врачей, что я прибыть по болезни не могу и остаюсь в Майкопе. Таким образом, в этом городе, да и на весь Майкопский отдел, я остался один за старшего.

      Между тем большевики вступили в свои «права», захватили власть и войска, соединяя их в смешанные части. Начались ежедневные митинги, обыски, аресты но все еще в скромных размерах.

      Большое замешательство в это время вызвало известие о занятии Таманского полуострова немецкими войсками. Большевики волновались, готовили и куда-то отправляли войска, образовали какой-то Майкопский фронт и созвали фронтовой съезд, на котором было постановлено просить меня принять командование этим фронтом. Прислали ко мне депутацию во главе с есаулом Бортниковым (окончившим только что сокращенные курсы военной академии). Я благополучно избежал этой «чести», предложив три условия. Первое — я сам и лично назначу командиров полков и всех высших начальников, второе — дисциплина и военно-уголовные законы прежние и третье — при мне не должно быть никакого комиссара. Как я и рассчитывал, условия эти оказались неприемлемыми и меня оставили в покое. Между тем, до меня стали доходить слухи, что казаки по станицам уже прозрели. Идет уже скрытый сговор о том, чтобы сбросить с себя большевиков, деливших уже землю и все добро казачье и насадивших в станицах своих людей из российских. У казаков отобрали оружие, но оставили его у иногородних.

      Стоило мне выйти на Сенной или Дровяной базар и с возов сейчас жё раздавалось: «Эй, гляди, да ведь это — Г-н»! И вмиг около меня собиралась толпа казаков, и сыпались вопросы: Ну, как же дальше нам быть? Что делать? Неужели терпеть? И т. д.

      Конечно, это не осталось для большевиков незаметным и они стали подозрительными. Я перестал показываться в людных местах, а назначил всем желающим приходить ко мне во двор ночью, где мы и вели беседу. Все чаще и чаще стали приходить ко мне старики из разных станиц и я уже чувствовал, что огонь разгорается, но еще молчал, а только просил меня извещать обо всем, что делается в станице, как на это смотрят казаки.

      В станице Я. станичным атаманом был вахмистр Тисковский. Он часто меня навещал. Горячая голова.

      Он уже вел агитацию за восстание и не только у себя в станице, но и в соседних. Планы, один другого решительнее и часто фантастичные, родились у него в голове. Я удерживал его, как мог. Надо тщательно подготовить не только людей, но и средства для борьбы, а он не слушал и добился-таки, что все его затеи были открыты. Из Майкопа приехал автомобиль с пулеметами и товарищами и его расстреляли на глазах всей станицы на площади.

      В самом Майкопе в это время формировалась конная бригада есаула Бортникова, но состав ее был — самые молодые казаки и, по-видимому, да и, по мнению самого Бортникова, она для восстания не годилась. По станицам настроение между казаками ясно выразилось, и всякая искра могла зажечь общий пожар.

      Поднять весь отдел, кроме станиц низовой полосы, где стояли большевицкие гарнизоны, было легко, но как удержать и спасти от возможного разгрома восставшие станицы, раз они без оружия и патронов? Это сильно меня озадачивало, и я все еще выжидал.

      Стали появляться, наконец, и слухи о какой-то армии, наступающей то на Тихорецкую, то на Армавир, то на Екатеринодар (против большевиков), но все эго было очень туманно. Майкоп был совершенно разобщен от Екатеринодара и Армавира и, что там, в это время происходило, мы не знали.

      Как-то, еще в апреле, или даже в мае, ко мне ночью пришел полковник Голощапов с каким-то разведчиком от генерала Деникина из под Тихорецкой — вот только тогда да и то еще плохо я поверил, что где-то и что-то есть, хотя я всегда был убежден, что займись восстание в одной части области, оно непременно вспыхнет повсеместно.

      Все мои попытки связаться с ген. Деникиным не увенчались успехом, все мои разведчики к нему пропали без следа. Наконец, я решил сам лично пробраться к нему и согласовать с ним свои действия (что было с куб. правительством, я не знал). Часов в 10 вечера я, одетый в кожаную тужурку, фуражку и шаровары, сел в темный вагон 3-го класса, набитый товарищами, залез на самую верхнюю полку и притворился спящим. Поезд тронулся и уже около ст. Белореченской все спало мертвым сном. Так я думал, но уже около ст. Гиагинской по кашлю меня узнали. Я вдруг услыхал шепот внизу: — А знаешь, кто это там наверху? — Кто? — Г-н. — Куда же он едет? — Молчи, вот будем подходить к ст. Дондуковской, так мы его накроем, а там наша рота держит охрану станции, ну там и разберут. Еще немного и семафор станции Дондуковской. Поезд стал замедлять ход. Я тихо слез с полки, пробрался с трудом между спящими товарищами на платформу и прыгнул на землю. Все обошлось как нельзя быть лучше, но надо было выиграть время и уйти подальше в степь, пока меня не хватились. Я взял направление на Майкоп и быстро зашагал по непросохшей еще весенней земле. Было очень темно. Но я хорошо знал местность и шел быстро часа три и только тогда остановился немного отдохнуть. Еще часа два-три усиленного хода и я вышел на Кужорскую дорогу, верстах в 5 от Майкопа.

      Стало уже рассветать. Сильно чувствовалась усталость. Я присел у куста над дорогой, она была совершенно пуста; только через 72 часа на ней показались 7 верховых казаков, ехавших из станицы Кужорской в город Майкоп, а за ними в шагах 200 еще один. Он вел в поводу оседланную лошадь, которая сильно тянулась за поводом, почему казак и отстал от общей группы.

      7 казаков проехали, не обращая на меня никакого внимания, но отставший, поравнявшись со мною, поздоровался, спросил, куда я иду, предложил мне заводную лошадь, так как, отставая за поводом, она его сильно утомляла. Я согласился и, сев на лошадь, поехал рядом. Казак задавал мне кое-какие вопросы, но я воздерживался поддерживать разговор. Хотя лошадь моя пошла под седоком весело и нормальным шагом, но, ни я, ни казак не торопились и далеко отстали от прочих. Но, вот и Майкоп. Въехали в улицу, и я тотчас же узнал свою улицу, на ней как раз стоит мой дом. Мне очень не хотелось, чтобы на улице меня узнали майкопцы, большею частью сочувствующие большевикам, и я, оставив лошадь, слез и сказал казаку: — Ну, спасибо, моя улица в городе третья или четвертая отсюда и мне лучше по окрайне города посуху дойти до нее, а там и дом уже разыщу скорее. — Да никак нет, ваше превосходительство, эта улица и есть ваша, я ведь знаю, где и дом ваш, а только не извольте беспокоиться, я ведь нарочно не хотел догонять своих, мы едем в управление отдела, а вот лошадь, что под вами была, это у нас тут в больнице казак лежит, а лошадь его потребовали на осмотр. Я сразу вас узнал. Мало ли куда вам нужно было ходить, мы все знаем уже, а только и казаки разные есть, не хорошо, чтобы вас все узнали. — Да, откуда же ты меня знаешь, ты ведь конный, а я уже 30 лет служу в пластунах.

      — Ну-у-у! Кто же вас в отделе нашем не знает!

      Мы расстались. Весь этот эпизод меня и порадовал и заставил призадуматься. Значит, по станицам пошел разговор, а там и большевики пронюхают, а тогда пиши пропало. Не даром кое-кто из моих людей, проникших и в Майкопский райком, уже меня предупреждали, что за мною следят.

      Я кружным путем пришел к себе домой, лег на террасе, где была моя кровать (чтобы меня легче и без шума всегда могли найти старики, приходившие ко мне по ночам), разделся и лег спать.

      Случай этот, когда я за один день и даже ночь был узнан два раза, пресек мои попытки на дальнейшие вылазки. В Майкопе большевики уже сформировали Сводный пехотный полк из казаков и иногородних. Одним из командиров батальонов этого полка оказался старший писарь 8 пластунского батальона Ч.

      Как то он, совершенно для меня неожиданно, зашел ко мне (в защитной рубахе, без пояса и, не снимая шапки), когда я был в зале совершенно один. Я не узнал сначала его, а когда узнал — был поражен его дерзостью (еще полтора года тому назад я был его командир батальона). Только что сел, как стал задавать мне щемящие душу казачью вопросы. Я решил идти напрямки: — Ну, Ч., сказал я ему, я не верю, чтобы ты пришел выспросить, а потом и выдать меня. Ведь мы же с тобою казаки.

      И я рассказал ему все, что я знаю о станицах и о том, что там собираются делать. Ч. тут же объяснил мне, что и он в заговоре и, что он может всегда, когда то нужно, распустить свой батальон в отпуск, а за ним сами уже разойдутся другие батальоны полка и что Майкопский гарнизон ничего не стоит. Стал уверять, что в лесах нагорных станиц есть уже большой наш отряд, а когда за мною приедут, он меня оповестит, — чтобы я был готов. Ч. стал часто заходить ко мне и сообщать мне очень ценные сведения.

      Были у меня еще надежные люди, особенно станицы X. старик Ф. и жена офицера той же станицы А. Б., бывшая курсистка во время войны, девица Г-ва, и многие другие. Я знал также, что большевики формируют все новые и новые части из казачьей молодежи, но она предпочитает уходить в леса.

      Как то в июле утром (в воскресенье) Ч. пришел ко мне и категорически заявил, что сегодня из Абадзеховской ст. атаман (оставленный большевиками как исключение комиссаром станицы) приедет на общественных лошадях в город, а часа в два дня будет ехать н