КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • юмор-6
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • тексты-2
  • стихи
  • стихи-2
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Куртин В.А.
  • Шевель И.С.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Лопух Я.И.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Рудик Я.К.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Чепурной С.И.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Якименко Е.М.
  • Руденко А.В.
  • Тексты-2

    Тексты произведений балачковых, кубанских и белоказачьих авторов на степную тему
    • Сергей Макеев «У ворот Кубани»
    • Е. Булавин «Штришки из казачьей жизни»
    • Петр Мерзликин «Кавказские были»
    • В. Седов «Родной степи»
    • Якименко «В дороге»
    • Е. Булавин «Бывает собака вернее жены»
    • Якименко Еф. «Казаки в Париже»
    • Борис Кундрюцков «Смерть Терешки»
    • Петро Трыгуб «Хрыстос Воскрэсэ!»
    • Гнат Билый «К. Л. Бардиж»
    • Александр Туроверов «Вольный воздух»
    • Кулаков В.В. «Лидер белого Юга России генерал А.И. Деникин»
    • Иван Томаревский «Христос Воскрес, — Воскреснет и казачество!»
    • Елисеев В.П. «Pulvis, cinis et... nihil»
    • Павел Поляков «Казачьи фельетоны»
    • Е.И. Каширина «Белая добровольческая армия»
    • В. Орехов «Христос Воскрес!»
    • Н. Нечуй-Левицкий «Тернии изгнания»
    • Игнат Билый «Петр Иванович Кокунько»
    • Я. Лопух «Козача могыла»
    • Я. Лопух «Кубанская старина и новина»
    • Иван Настоящев «Крым», «Рым», хлопец с «поповой гребли» и некий «чорт»
    • Игнат Билый «Украинцям з «Вистныка» та ихним однодумцям»
    • Пухальский Ф.В. «Необыкновенная история»
    • Макаренко Петро «Трагедия казачества»
    • Макаренко Петро «Трагедия казачества-2»
    • А. Предтеченсков «Казак и его национальный костюм»
    • Иван Настоящев «Торжища»
    • Макаренко Петро «Трагедия казачества-3»
    • Иван Настоящев «Переобмундированные»
    • Макаренко Петро «Трагедия казачества-4»
    • Яков Кирпиляк «Пережитое»
    • Борис Кундрюцков «В сарае»
    • А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина»
    • А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-2»
    • А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-3»
    • И. Евсиков «Воспоминания»
    • Степанов Г.Г. «Закат в крови»
    • Г. Фурса «Со звездою»
    • Петр Крюков «Забытые могилы»
    • А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-4»
    • Фролов Б. Е. «Холодное оружие кубанских казаков»
    • Курганский В. И. «Наша традыция и культура»
    • Борис Кондрюцков «Кавказскому Казаку»
    • Сергей Макеев «В борьбе за Родину»
    • Е. Булавин «Штрихи из казачьей жизни»
    • Савицкий Андрей «В плавнях»
    • Степанов Г.Г. «Закат в крови-1»
    • Степанов Г.Г. «Закат в крови-2»
    • Степанов Г.Г. «Закат в крови-3»
    • Первенцев А.А. «Над Кубанью-1»
    • Первенцев А.А. «Над Кубанью-2»
    • Анна Полякова «Назад в Краснодар»
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Анатолий Лаврухин «В изгнании»
    • Н. Нечуй-Левицкий «В ночь под Новый Год»
    • Макеев Сергей «В Рождественскую ночь»
    • Наказный Атаман Бабыч «ПРИКАЗ КУБАНСКОМУ КАЗАЧЬЕМУ ВОЙСКУ № 921»
    • Руденко А.В. «Происхождение казаков»
    • Посохов Н. «Казачий букварь»
    • И. Воронцов. «Письмо Николаю II»
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Степанов Г.Г. «Закат в крови-4»
    • Первенцев А.А. «Над Кубанью-3»
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Блинский А.В. «Антон Головатый и переселение запорожцев»
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4
    • Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 3
    • Ленивов А.К. «Полный титул Потемкина»
    • Здоров, потомок Бульбы!
    • З Кубани пышуть
    • Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 4
    • Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5
    • Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5
    • Щербина Ф.А. Том 4, Стр. 372-376
    • Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5
    • Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5
    • Н. Третьяков «Охотничья команда № 1-го Ермака Тимофеева Сибирского казачьего полка в 1889 году»
    • Газета «Приазовский край» № 50 1893 год Б. В. Е.
    • Журнал «Разведчик» «Описание жетона Донского кадетского корпуса»
    • В. Сухомлинов «Фехтование на шашках и пиках»
    • Арк «3-х линейная казачья винтовка»
    • Б.В. Есаул «Новый казачий мундир»
    • Журнал «Разведчик» «Казаки в китайской деревне»
    • Журнал «Разведчик» «Есаул Репин и сотник Студеникин»
    • Журнал «Разведчик» «Кубанские Ведомости» № 55
    • Есаул Табунщиков «Казачье седло»
    • Николай Букин «Христос Воскресе!»
    • Трегуб Петро «Хрыстос Воскрэсэ!!!»
    • Владимир Куртин «Казачьи Думы» № 27, 9 августа 1923 года
    • Тимченко М.С. «Охотничий сезон»
    • Щербина Ф.А. «История Кубанского Казачьего Войска Том II»
    • Гордеев А. А. «История казаков Часть I»
    • Поликарп Квач «Начало борьбы»
    • Федоров С.А. «Пластуны»
    • А. Протопопов «Рейд Мамантова в 1919 году»
    • Ткачев В.М. «Крылья России»
    • Щербина Ф.А. «Слово профэсора Ф. Щербины на похорони одностанычныка Олэксандра Кокунько»
    • Зеленский Ю.В., Пьянков А.В. «Тмутараканские князья: Исторические портреты»
    • Федоров С.А. «Краткий очерк истории казачества»
    • Щербина Ф.А. «Под цензурою»
    • Петр Врангель «Записки», том 1-й «Отрывок-1»
    • Петр Врангель «Записки», том 1-й «Отрывок-2»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-1»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-2»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-3»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-4»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-5»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-6»
    • Дюма Александр «Кавказ» «Отрывок-7»




    • Сергей Макеев «У ворот Кубани»

      Красные, тесня Добровольческую армию, подходили к Ростову. Эвакуация города шла быстрым темпом, но одна линия Владикавказской железной дороги, с нехваткой паровозов и подвижного состава и с отсутствием распорядительности, не могла выполнить той тяжелой задачи, которая выпала на ее долю. Само собой разумеется, что эшелоны с провиантом и английским обмундированием обливались керосином и сжигались, дабы не достались в руки врага.

      Нередко многие, любуясь пожарищем, с горечью в сердце вопрошали: «почему же не вывезли раньше? зачем тянули до последнего момента? кому от этого польза?» Почему не вывезли раньше? Странный вопрос! Да потому, что никто из высших чинов командования не допускал такого быстрого исхода, а если кто-нибудь и указывал на возможность преждевременной катастрофы, то все же в глаза говорилось, что «на Шипке все спокойно» и нет оснований «создавать панику». Таким образом, дотянули до последней минуты и, в то время, когда войсковые части за отсутствием теплой одежды замерзали в сальских степях, тут же на глазах голодных, морально издерганных и озлобленных воинов предавалось огню то добро, которое так необходимо было в армии.

      Ростов отстаивала горсть храбрецов. Напрасная кровь лилась на улицах города, сдерживая стремительный натиск врага, но обескровленные части не выдержали и бросились на единственную переправу через Дон.

      По замерзшим комьям, недавней осенней распутицы, сплоченная масса былых рыцарей двигалась на Батайск, где сосредоточились в теплых вагонах многочисленные штабы с их командами и конвоем. Усталые, издерганные полки шли на Кубань — единственную надежду на спасение... Приветливые казачьи хаты с теплом и уютом ласково манили к себе изголодавшихся воинов. Одни шли к себе домой, как полноправные хозяева, другие — гости, еще не так давно ругавшие кубанцев за их самостийность, «измену» общероссийскому делу, и кричавшие о том, что нужно разбить, уничтожить, смести с лица земли непокорное казачество. Батайск представлял из себя шумное море, разгулявшееся в бурю, в непогоду. Некоторые войсковые начальники пытались разобраться в этом хаосе, удержать отступавшие полки, создать из них заслон, чтобы выиграть время и, не расставаясь с удобными теплушками, спокойно выбраться в глубокий тыл; иные же, стараясь не задерживаться в Батайске, походным порядком шли на Кубань, не видя возможности продолжать борьбу в подобной обстановке.

      Отсутствие транспорта, теплой одежды, голод и холод царили вокруг и безжалостно умерщвляли гражданский долг и честь в сердцах воинов, искоса поглядывавших на пульмановские вагоны.

      М-ский Кубанский полк, истрепанный в неравных боях и обескровленный в последние стычки с неприятелем, на усталых, тощих конях медленно тащился к Батайску.

      Из Ростова, уже занятого большевиками, вдогонку летели снаряды, сердито шипя и разворачивая землю, крепко скованную декабрьскими морозами. Но, казалось, никто не обращал на них внимания, — так все были заняты голодными думами и родной далью, манящей к себе в широкие объятия.

      Приближался зимний вечер... Необходимость заставляла остановиться на ночлег в Батайске, чтобы дать отдых лошадям и достать в забивших до отказа станцию вагонах что-либо из фуражного и провиантского довольствия.

      К командиру полка подъехал в черном казачьем: полушубке и с красным башлыком, обмотанным вокруг шеи, молодой офицер-адъютант.

      — Что, брат, холодно? — ласково спросил командир, ежась под дырявой буркой.

      — Свежо, нечего сказать, — бодро ответил адъютант, — и холодно и голодно! А что будем делать, господин полковник: в Батайске останемся на ночлег, или пойдем дальше? — спросил он своего командира.

      — Уж дальше никак не пойдешь, не на чем! Лошади свалятся в пути. Волей неволей остановимся в Батайске, и, если возможно, достанем фуража в интендантстве. — Хорошо бы кого-нибудь отправить с чековым требованием раньше, чтобы к нашему приходу все уже получил?

      — Какое, к чертовой матери, чековое требование! — вспылил полковник, — а в Ростове сколько всего бросили большевикам, тоже по чековому требованию?! — Так точно, но ведь вы знаете нашу канцелярщину: им вынь да положь, а через час зажгут; или того хуже, просто бросят, — заметил адъютант.

      — Напишите и дайте на подпись. Нет, подождите! Знаете, что? Поезжайте вы вперед с двумя ординарцами и оборудуйте, что нужно, по вашему усмотрению, а я спешу в полк и пойдем в поводу. Ноги чертовски мерзнут...

      Адъютант, прежде чем ехать, опросил в сотнях о количестве людей и лошадей.

      — Семь! Тринадцать! Девять! Двадцать два! — доносилось из сотен.

      Боевой полк в пятьдесят семь шашек... а под Орлом было тысячу двести. Все растеряно на полях России во имя «единой неделимой».

      Пока полк, отогреваясь на ходу, приближался к Батайску, адъютант нырял по многочисленным штабам и воинским учреждениям, выпрашивая и умоляя отпустить что-нибудь из интендантства. В некоторых из них получался отказ, но в мягкой форме:

      — Ничего нет, голубчик, с удовольствием бы дали! Обратитесь к Иксу.

      Адъютант бежал к Иксу, но оттуда направляли к Игреку. В иных штабах, узнавая, какая часть просит довольствие и фураж, сопровождали молодого офицера руганью по адресу всего Кубанского Войска.

      — Вам не довольствие нужно дать, а веревку! Изменники! Фронт бросили! Перевешать нужно всех!

      Так продолжалось до подхода полка, а когда пришли голодные, усталые казаки, то адъютант со слезами на глазах показал только место для коновязи и для бивачных костров.

      — Что ж делать, — сердито пробурчал полковник, — должно быть, придется коням прочитать газеты главкома, а казакам потанцевать возле огня!

      — Я пошлю в разведку своих хлопцев, быть может, кое-что и разыщут! — сказал командир одной из сотен, бравый есаул, с красивыми черными усами и в серой барашковой шапке.

      — Единственная мера! Раз отказывают в интендантстве, значит нужно промышлять самим! А я все-таки попытаюсь погулять по штабам, да, кстати, узнаю, нет ли каких распоряжений.

      Полковник пошел «гулять» по штабам, а казаки стали разводить костры и греть воду для чая. Надежда, что все-таки, быть может, что-нибудь и перепадет не покидала ни на минуту. Казаки второй сотни достали где-то в вагонах тюк соломы и спешно раскидывали голодным лошадям. Многие с завистью смотрели и тихонько спрашивали счастливцев:

      — Дэ це вы найшлы? Може там ище е?

      — Пошукайтэ по вагонах може и найдэтэ!

      От третьей сотни отделилась группа и, разговаривая вполголоса, скрылась в станционном лабиринте. Адъютант заметил, но не окликнул, лишь только предупредил вахмистров, чтобы до возвращения командира полка не распускали людей, ибо может последовать какое-нибудь распоряжение боевого характера. В разговор вмешался командир первой сотни.

      — Какое боевое распоряжение? Прежде нужно подумать о казачьем брюхе, а потом воевать. Да и на чем?

      Вернулся полковник, на вопрос адъютанта «как дела», — нервно закутываясь в бурку и ложась у костра, ответил:

      — Хуже не может быть! Переночуем и утром двинемся дальше. Здесь не добьешься ничего. Одни потеряли голову, а другие благодушествуют в вагонах и пишут суровые приказы. А в общем всех их к чертовой матери! Утром на Кубань!

      Один за одним усталые и голодные располагались казаки на покой, подставляя иззябшие ноги ближе к догоравшим кострам. Кто был одет потеплее, тот сразу заснул богатырским сном; в дырявых же бурках или в легких английских шинелях, ежились, стонали, и, не выдерживая, поднимались, закуривали и устремляли взор в морозное рождественское небо, украшенное мириадами ярких, мерцающих звездочек.

      Группа казаков третьей сотни, отправившаяся на поиски фуража и довольствия, как стая голодных волков, рыскала между вагонами, нюхая, шаря и заглядывая во все темные уголки. Вагоны были заперты. Кое-где бродили часовые, охраняя казенное имущество. Осторожно, чтобы не попасться, подходили, щупали запоры и, не решаясь приступить к делу, отходили в сторону.

      — Что ж, братцы, бродить зря нечего! Попробуем один на рождественское счастье! — дрожащим от волнения и страха голосом предложил один из казаков.

      — А что если пустой, или со снарядами? Зря только...

      Но не успел окончить своей фразы довольно пожилой урядник, как подскочивший казак обратил внимание всех на полуоткрытый соседний вагон.

      — Мешкать нечего! Заглянем туда!

      Подсаживая друг друга, влезли в вагон. Слабый свет спички осветил внутренность. Запах соленой рыбы доносился из бочек, стоявших рядами вдоль стены.

      — На рыбу попали, должно ахтарская сельдь!

      Вмиг заработали кинжалы...

      — Ну, так я и угадал, селедка! — доставая вонючую рыбу из грязного рассола, произнес усатый урядник.

      — Во что бы ее набрать, чтобы отнести в сотню? На огне поджарим, так съедим за свежую! А ну, ты, Дуб, ты, брат, помоложе, сбегай-ка на кухню за ведром!

      — Слушаю, господин взводный! — отчеканил молодой казак Дуб и быстро спрыгнул с вагона.

      Но только Дуб соскочил и сделал несколько прыжков, как в след ему послышался грозный оклик:

      — Кто здесь?! Стой!

      Дуб ловко подскочил под вагон и притих между рельсами. Какие-то люди с фонарем быстро приближались к нему, но вдруг остановились у полуоткрытого вагона. Луч фонаря скользнул внутрь.

      — А, сукины сыны, мародерством занимаетесь! Вылезай вон, сволочь! — закричал офицер, пришедший с командой солдат.

      — Да мы ничего, мы от холода залезли ваше благородие! — испуганно от неожиданности оправдывались казаки.

      — Вылезай сволочь, а то расстреляю на месте!

      Казаки послушно спрыгнули с вагона и очутились в кругу солдат комендантской команды. Высокий капитан в «репаной» шапке храбро заломленной на затылок и с рыжими, щетинистыми усами, размахивая наганом, кричал:

      — Воевать вас нет, а в тылу грабежом заниматься! По ночам замки взламывать! По вагонам шарить! Мерзавцы!

      — Никто не взламывал, господин... есаул, вагон был открыт! — заметили в свое оправдание виновные.

      — Врете негодяи! Интендантские вагоны все заперты! Отправить их в штаб корпуса!

      Солдаты застучали коваными сапожищами и скрылись в темноте, сопровождая арестованных.

      Когда все стихло, Дуб выбрался из-под вагона и опрометью пустился в сотню.

      — Господин подхорунжий, а господин подхорунжий, — толкал он спавшего на сотенной повозке, вахмистра Лысенко.

      — Га? Шо? — отозвался последний.

      — Бида трапылась з хлопцямы! Арэстувалы!

      — 3 якыми хлопцямы? Дэ арэстувалы? Докладай толком, варэник тоби в рот!

      Дуб, не придя еще как следует в себя, с трудом изложил суть дела.

      — Эге! — многозначительно промолвил вахмистр, выслушав доклад казака, — так кажешь в штаб иx повэлы? Дило поганэ!

      Подхорунжий Лысенко тотчас нее поставил в известность командира сотни, спавшего возле походной кухни на грязных мешках, а тот в свою очередь доложил обо всем случившемся командиру полка. В то время, когда сонный полковник выслушивал командира сотни, и собирался идти на выручку казаков, комендантский капитан уже писал рапорт в теплом штабном вагоне, предназначенном специально для дежурного комендантского офицера. Затягиваясь душистой папиросой, подбирал стильные выражения и, прищурившись, смотрел в потолок.

      Разрешите войти? — громко пронеслось по вагону.

      — Кто там? В чем дело? — строго спросил капитан, но увидев штаб-офицерские погоны, приподнялся со стула и сразу изменил тон.

      — Чем могу служить, господин полковник?

      Командир полка представился и, изложив обстоятельства, кои вынудили казаков «шарить» по вагонам, просил освободить их.

      — Никак не могу этого сделать, господин полковник! По долгу службы, как дежурный офицер, я должен донести высшему начальству. Они пойманы на месте преступления!

      — Но ведь преступление-то выразилось в краже вонючей селедки, которую, к тому же, не успели даже вытащить из бочки?

      — Это безразлично! Утром я доложу начальнику штаба корпуса и передам рапорт: Вы можете обратиться в штаб корпуса.

      — По крайней мере, я могу видеть арестованных?

      — При всем желании и этого разрешить не могу!

      С грустным настроением полковник вышел из комендантского вагона и направился в полк...

      «Утро вечера мудренее! — утешал он себя, — переговорю завтра с начальником штаба и, наверное, все улажу».

      Перед рассветом погода изменилась. Потягнул северо-западный ветер, затянуло небо, засыпала снежная пурга, покрывая голую землю белым покровом. Все замело вокруг... и живое и мертвое. Сердце обливалось кровью, при виде лошадей, дрожавших от холода, хватавших с жадностью снежные хлопья и нервным храпом напоминавших о себе.

      — На Кубань! На Кубань! Скорее, не медля ни минуты!

      К походу на Кубань приготовились вмиг. Лишь бы освободить арестованных и в путь: добраться до первой станицы, а там хоть трава не расти. Командир полка, сделав последние распоряжения, торопливо пошел в Штаб корпуса. Уверенность в благополучный исход, не покидала его с вечера.

      «Вот, поговорю сейчас с начальником штаба, выложу ему всю правду матушку, пусть знает, где собака зарыта! Стыдно будет, когда узнает, кто виноват во всем!» — размышлял полковник, приближаясь к штабу.

      «Казаки грабители! А кого они ограбили? Интендантство? Так ведь интендантство систематически грабило казаков в продолжении многих лет! Но, интендантов за это не арестовывают! Так, как будто, и должно быть. А казаков за тухлую селедку арестовали. Разве эго грабеж? Они брали свое, положенное им по закону, по праву...»

      Часовой у штабного вагона щелкнул каблуками и, салютуя шашкой, застыл. Полковник очнулся. Ответив на приветствие часового, быстро вошел в вагон.

      — Я могу видеть начальника штаба? — спросил он дежурного офицера.

      — Можно узнать по какому делу?

      Командир полка объяснил. Дежурный офицер скрылся в соседнем купе, где стучали «ремингтоны», строча новые и новые приказы, разъяснения, и донесения.

      — Начальник штаба очень занят фронтом, — сказал возвратившийся офицер, — и просит не отнимать у него драгоценные минуты такими пустяками.

      — Именно пустяки, я с вами вполне согласен, но ведь при подобной обстановке...

      — Подержат под арестом и освободят! — докончил дежурный офицер.

      — Так что, можно быть, совершенно спокойным?

      — Конечно!

      — Честь имею кланяться!

      — Всего лучшего, господин полковник!

      М-ский кубанский полк вытянулся по Кущевскому Шляху. Северный ветер, с завываньем бросая снежную вагу, румянил лица. Подбадривая коней, бодрились и всадники. Еще, еще один переход и у себя дома...

      Полк медленно уходил от Батайска, а вслед ему пять его казаков, качаясь на станционных столбах, посылали последний, прощальный привет родной Кубани. Суровый генерал, командир корпуса, на рапорте комендантского офицера черкнул:

      — Повесить!

      календарь-альманах «Вольное Казачество»

      на 1930 год

      стр. 267-269



      Е. Булавин «Штришки из казачьей жизни»

      Персия. Сторожевое охранение-застава в Куриджанской роще у Курижданского моста. В темноте, далеко за полночь, — выстрелы часовых, тревога, суматоха. Застава почти со всех сторон окружена. Начальник заставы — урядник Фенько.

      Команда: Быстро, как кто может, собраться за насыпью у шоссе.

      Урядник Фенько на коне выскакивает из рощи с 5-6 казаками прямо среди турецких кавалеристов.

      Рубка. Три человека падают под ударами казачьей шашки, но из темноты вновь выскакивают один за другим турецкие сувари-кавалеристы.

      Фенько один и, не видя возможности дальше сопротивляться, дает повод разгоряченному коню. Уходя, продолжает парировать удары противника. Рубит еще двух всадников и в последнем ударе, сам раненый в руку и плечо, роняет шашку и целиком отдает себя воле уносящего его коня. Турки отстали.

      На рассвете роща занята снова. Турок нет, видны только следы жаркой ночной схватки: три трупа турецких лошадей и труп зарубленного турка в кустах, очевидно, не найденного при уходе своими.

      Шесть месяцев спустя — движение в боевой обстановке. Боевой георгиевский кавалер урядник Фенько, вылечившийся от ран, — в составе сотни. Фенько на том же своем лихом скакуне, но конь уже не тот, ибо полгода пробыл без хозяйского глаза. Конь значительно сдал и теперь, после нескольких суток похода, боевой и лихой скакун пристал. Вахмистр приказывает передать седло и вьюк на других лошадей, а коня пристрелить.

      — Слушаюсь, господин вахмистр, вьюк передам, а стрелять не буду и не могу. Ведь он спас мне жизнь.

      — Не разговаривать, раз тебе приказывают...

      — Как хотите, а стрелять своего коня я не буду.

      — А что же ты будешь делать?

      — Дам коню отдохнуть, а потом пойду следом за сотней.

      — Ну, хорошо, только чтобы на бивуак прибыл вечером. До бивуака осталось верст пять.

      — Братцы, у кого есть кусочек хлеба? — крикнул урядник Фенько.

      Несколько ближайших казаков отстегнули сумы и вынули несколько кусочков хлеба.

      Приставший, изнуренный конь сначала даже не почувствовал запаха хлеба. Потом вдруг ободрился, взял мягкими губами кусочек хлеба, прожевал и потянулся снова к рукам хозяина.

      Наутро конь отправлен в обоз 2-го разряда на поправку. Конь спасен, поправляется, снова приводит в строй, до конца совершает все переходы, никогда не приставая, и благополучно возвращается с хозяином в родную станицу.

      * * *

      С утра до поздней ночи бой, скачка, стрельба, атака за атакой. Люди и лошади без пищи и отдыха изнурены окончательно.

      Затихла стрельба и передано распоряжение стянуться к дороге, в ущелье, где и ждать дальнейших распоряжений. В ущелье подобрались 1, 2 и 5 сотни Н... полка. Приказано подняться через перевал к селению Кирхабад, и, выставив сторожевое охранение, стать заставой у дороги.

      Во время подъема на крутизну гор я слышу впереди окрик. Угадываю голос вахмистра первой сотни: «Передай вьюк, а коня пристрели!»...

      — Не могу, господин вахмистр!

      Подхожу ближе. Узнаю в казаке своего станичника Михаила Захарова-Зырченко. Делаю вид, что не замечаю, что здесь творится жесточайшее зверство....

      В эти годы озверения всего человечества до сентиментальности ли?

      Казак упорно отказывается стрелять свою лошадь. Слышу: «Пошел вон!» и глухой револьверный стук, а за ним падение пристреленной лошади.

      Перевал найден. Поставлено сторожевое охранение. На рассвете тревожное донесение с постов: По дороге в нашу сторону — движение!

      Правда, дорога — это слишком громко сказано. Это — ишачья тропинка между горными утесами.

      На самой высшей точке гор уже заиграл солнечный луч.

      — На дороге всадник! крикнул один из офицеров, наблюдающий в бинокль.

      Минута, другая напряженной тишины. Только казаки еще суетились, приторачивая вьюк и подтягивая на последнюю дырочку подпруги.

      — Лошадь без всадника, — раздались голоса казаков.

      Вдруг от первой сотни отделился казак и побежал к лошади. Больше ста саженей бежал казак, а к этому времени солнце выкатывалось из-за хребта все больше и больше.

      Казак подбежал к лошади, схватил ее за шею, постоял с минуту и быстро пошел назад к сотне. Конь, шатаясь, поспевал за ним. Когда казак с конем приближались к дивизиону, у многих казаков выступили на глазах слезы, потому что каждый понял всю картину жестокости человеческой. Подошел к коню есаул Толмач и тоже утирал слезы. Вот тебе и не сантиментальничай, пронеслось у меня в голове.

      Оказалось: выстрел вахмистра Воронина в темноте был неверный, и пуля со лба коня соскользнула под кожей по-над глазом, отчего вспухла половина головы. Ошеломленная лошадь упала от первого удара, а потом нашла в себе силы, поднялась и инстинктивно пошла следом за ушедшими.

      Конь спас себя, был отправлен на поправку в обоз 2-го разряда, вполне оправился и уже не отрывался больше от сотни, окончил войну и тоже благополучно вернулся в родную станицу со своим хозяином.

      * * *

      Не хватило бы места перечислить подобные случаи. Много таких картин переживали казаки во время войны в Турции, Персии и Месопотамии...

      25 мая 1936 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 199

      стр. 21-22




      Петр Мерзликин «Кавказские были»

      „Роясь как-то в старых книгах,

      Я нашел в пыли и плесни

      Никогда никем на свете

      Непрочитанную песню“

      П. Поляков

      Родная картина... Степь... Степь волнистая, поглотившая в своем просторе отроги Кавказских гор. И, словно уснувшая стража, берегут сотни лет степной простор неведомо когда и над кем насыпанные курганы...

      По неглубокой балке, густо заросшей камышом, ежевикой и мелким кустарником, течет речушка «Камышеваха». Воды не видно; слышно только ее веселое журчание. Выбравшись из балки и, блеснув раз другой сквозь заросли камыша, она исчезла в соленом лимане...

      Осень... Степь кое-где излатана некрасивыми, портящими всю прелесть картины Великого Художника, всю прелесть родной шири, черными латками, — казаки пашут.

      Земля не деленная, вольная; паши, сколько выпашешь и где хочешь... Вдали на кургане «пикет». Едва можно разобрать казака, зорко осматривающего окрестность. Под курганом несколько оседланных лошадей...

      Едва только ночь начнет вступать в свои права и солнце, послав прощальный луч, уйдет на покой, все работающие в степи должны собраться у кургана. Возы все ставят в круг, внутрь забираются жены и дети и загоняют скот. Казаки располагаются на возах и с оружием до утренней зари охраняют покой своих близких и свое достоинство. Утром, когда казачий разъезд обшарит степь, все вновь тянутся на свои участки...

      Вечереет. Казаки потянулись к сборному месту. У самой Камышевахи задержалось еще двое...

      — А знаешь что, Тихон, давай не поедем нонче на сборный, — предложил один, — а завтра пораньше встанем и допашем.

      — Это-то хорошо, да чтоб не быть нам в ответе, Гаврила, — нерешительно согласился Тихон.

      — Ну, думаю, не заметят, — успокаивал Гаврил своего друга, — а часы будем держать по очереди.

      Гаврил и Тихон были однолетки и жили по соседству на «Кугульках» (верхняя часть станицы по р. Кубани). Каждый из них порознь имел только по паре быков, что было не достаточно по целинному чернозему и оба друга каждый год «спрягались», т. е. впрягали в один плуг обе пары...

      Оставшись в степи на свой страх и риск, казаки, с солнечным закатом, стали устраиваться на ночлег. Быков привязали к возу, сами расположились в шалаше, а перед шалашом поставили чучело из снопа соломы, напяливши на него черкеску и нахлабучивши папаху. Чучело подперли палкой. Издали, да еще в темноте, как будто казак на часах, опершись на ружье или пику...

      Для большего сходства с «линейцем» даже конопляную бороду прицепили.

      Из огнестрельного припаса одна — кременка на двоих.

      Первая стража выпала Гаврилу. Осмотрел он ружье, подсыпал пороху на полку и уселся у входа в шалаш. Спустилась ночь темная, но звездная. Тихон вскоре захрапел. Быки улеглись и лениво пережевывали свою жвачку...

      Веки отяжелели и изредка закрывали глаза, но Гаврил продолжал бодрствовать, всматриваясь в темноту и прислушиваясь...

      Шорох ... Заколыхался росший неподалеку бурьян. Гаврил напряг зрение и чувствует, что шапка у него сползает на затылок, — прямо к балагану, подбираясь к чучелу, ползет черкес с кинжалом в зубах. Другой уже режет налыгачи, которыми были привязаны быки.

      — Тихон... Тихон...

      — А! что?

      — Молчи... тише... черкесы...

      Тихон сразу проснулся,

      — Ну, что делать Гаврил?

      — Кидайся ты на того, что около быков, а я на этого...

      — Ура! — Заорали казаки дикими голосами и вылетели из шалаша.

      Ближайший горец вскочил на ноги, быстро перехватив кинжал в руку. В это время с ним вплотную столкнулся Гаврил, ударивши дулом по плечу горца и дернувши машинально спуск... Над ухом черкеса раздался оглушительный выстрел. Растерявшись, он, не пытаясь пустить в ход кинжал, бросился уходить вслед за товарищем, оставившим быков и скрывшимся в бурьянах...

      Преследовать их в темноте, по бурьянам, казаки не рискнули.

      Вскоре, на выстрел, примчался от кургана дежурный взвод казаков...

      — В чем дело? что такое?

      — Черкесы...

      — Где?

      И взвод бросился по указанному направлению, но горцев и след простыл...

      — Ну, хорошо, что быков не угнали...

      — Хорошо-то оно хорошо, да не дюже, — заметил Тихон, — как вот еще посмотрит начальство...

      Действительно, нужно было выкручиваться. И потому нельзя сказать, чтобы наши «герои» хорошо себя чувствовали, когда на утро явились к сотнику, начальнику пункта. Но видно и сотник придерживался правила, что победителей не судят, и не стал делать для молодых казаков исключения. Выслушав строгий выговор и предупреждение «чтобы впредь этого не повторилось» и, сдвинув папахи на затылок, казаки поторопились на свой «кош»...

      10 апреля 1933 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 126

      стр. 2



      В. Седов «Родной степи»

      Где б не был я, изгнанник утомленный, на севере ли диком и холодном, под южным небом голубым, всегда во всем я ощущаю биенье сердца твоего, Родная Степь!

      И в зелени лугов; в шумящей тучной ниве; в прибое пенной воли бушующих морей; и небесной синеве, дожде и ветра вое я нахожу твой отклик дорогой, Родная Степь! Как вольный сын седых твоих просторов, рожденный и взлелеянный тобой, люблю я шум волнующий ковыли и вьюги плач холодною зимой. Люблю твой зной и бездождие средь лета с потрескавшейся бурой землей, дождливою весной, всю зеленью одетой, как в дорогой одежде парчовой.

      Люблю тебя и в позднюю я осень с желтеющим отливом золотым, с криком гусей прожорливых пролетом, с углами длинными отлетных журавлей.

      Нет, хороша ты, степь, в любое время года! В тебе, что день, то новая краса. Ты мне мила в любом своем наряде! И как же мне тебе, красавица, не петь, Родная Степь!

      25 сентября 1929 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 43

      стр. 1




      Еф. Якименко «В дороге»

      (Из ненапечатанной повести)

      В вагоне, где уселся Фома Макеевич с сыном, народу было немного. Пассажиры были все какие то разнокалиберные. Бурда вначале не обращал особого внимания на своих спутников, а был занят размещением своих мешков, заменяющих чемоданы. Чего, чего не было в этих мешках. Тут была черкеска, которую он оденет по приезде в Ставрополь; провизия, состоящая из хлеба, сала, цыплят и пр. Если бы посмотреть на ее количество, то можно было бы с уверенностью сказать, что Бурда едет в двухмесячное путешествие.

      Разместив багаж, он достал люльку, набил ее табаком, закурил и уселся в углу, отдаваясь приятной мысли о будущности своего сына. Рано, правда, было думать о далекой будущности, но он все же тешил себя мыслью, что через 2—3 дня его сын будет принят в гимназию — будет принят первым. Фома Макеевич иначе и не представлял себе поступления сына в гимназию, как не первым...

      Из этого размышления вывел Бурду громкий разговор, происходивший в соседнем купе.

      — Ну, как Вы, станичник, сильно намазали дегтем Ваши сапоги, — говорил какой-то толстый, лысый господин в крахмальном воротничке, — прямо сидеть невозможно. Вы думаете, что всем приятен запах дегтя? Ведь это прямо невозможно проезжать в поезде по казацким губерниям, — везде сплошной запах дегтя, закончил незнакомец повышенным и раздраженным голосом.

      Казак, к которому относились эти слова сначала смутился, но вскоре ответил незнакомцу, что поезд предназначен для всех пассажиров и что если кому не нравится запах дегтя — тот может не ездить через казачьи области поездом, а избирать себе другой способ передвижения; говорят же что уже „яропланы“ появились и можно летать по воздуху, закончил казак в смазанных дегтем сапогах, не без иронии в голосе.

      Бурду претензия толстого господина удивила. — Подумай, какой „студент“, дегтем сапоги помазал так это ему помеха. Не македоном (Дешевая помада, которой пользуются в станицах девушки. Запах такой помады очень приятный) же их мазать! Хорошо, что я одел щигриновые сапоги, а то он, пожалуй, и меня не оставил бы в покое...

      — А там какой-то станичник курит трубку, да такой проклятющий табак, что голова кружится, — послышался снова голос толстого господина, прервавшего рассуждение Бурды на счет дегтя.

      — Э... Э... Это уже меня касается, подумал Бурда, но, нет чортов сын, ради твоего каприза не брошу же я курить, ведь вагон то для курящих и неизвестный городовик не может запретить мне курить...

      — Эй, вы, гам, станичник, потушите свою фабрику, а то из Вашей трубки идет больше дыму, чем из паровозной трубы.

      Сдержанный и уравновешенный Бурда, спокойно заявил толстому пассажиру:

      — Если вы не переносите табачного дыму, то можете пересесть в вагон для некурящих...

      — Правильно, правильно, послышались голоса казаков из разных концов вагона.

      Кто-то из угла говорил: то ему дегтем воняет, то табачный дым мешает; подумаешь, яка цяця. Ведь не для него одного предоставлен вагон, твердили осмелевшие голоса пассажиров и этим несколько уняли строптивого господина.

      Фома Макеевич, заставивший незнакомца замолчать, обратил на себя внимание других пассажиров, среди которых было немало и казаков. Пошли расспросы: какой станицы, куда кто едет, по какому делу и проч. Перешли разговоры на урожай, где как родила пшеница, ячмень, подсолнух... Казаки уже собрались в одно купе и всецело погрузились в разговор о земле, о хозяйстве, одним словом в вопросы насущного дня. Один казак, как то отвлекся от общего разговора и спросил Бурду.

      — А Вы далеко, станичник, едете?

      — Да... далеко. — Ответил Бурда как бы нехотя, в Ставрополь еду, определять сына в гимназию. При этом он указал рукой на маленького Харитона, сидевшего в углу и о чем-то думавшего.

      Ответ Фомы Макеевича сразу возвысил его в глазах едущих.

      — Правильно делаете, что выводите детей в люди, сказал уже немолодой казак с небольшой красивой бородой в каракулевой папахе с урядничьими галунами. — Вот у меня племянник учится в семинарии, один год ему остался. Трудно нашему брату, простому казаку, учить детей, — достатки не так большие, а на войсковой счет, хотя бы мальчик и хорошо учился, определить слишком трудно; к тому же все говорят: зачем Вам казакам грамота? У вас земля, вы живете богато, а того не знают, что паевой надел с каждым разделом все уменьшается, да и богатство то какое? Работаешь, работаешь, стягиваешься на хозяйство, подрос сын — справь на службу, пришел со службы, жени, если не женат до службы, отдели, построй хату, одним словом поставь на хозяйство. Вот и вертишься, как белка в колесе... Племянник мой сирота. Отец его умер в скором времени по возвращении с Дальнего Востока; сколько старались, чтобы сразу получить стипендию, так нельзя никак, два года платили и только на третий зачислили на казенный счет. А у его матери какие достатки? Сами понимаете, вдова, дети, сама ведет хозяйство, дети еще не так смышлены, чтобы помогать матери. Сама пашет, сама сеет, сама косит, словом, кругом сама. Помощь детей только и видна, что погоняют лошадей во время молотьбы. Правда, старший, который учится, во время каникул рвется к работе, больно до души ему наша привольная, необозримая степь, но мать его жалеет, ведь тоже устает, просидев целый год за книгами.

      Помолчав немного, урядник продолжал:

      — Отрадно, хотя не сын он мне, а племянник, а все же и мне приятно; поговоришь с ним и чувствуешь, что хотя и старше его, пожил на свете, многое видел, сам на службе был, домой урядником пришел, а он, не смотря на свою молодость, много больше знает и все толком пояснит. А что делает людей такими? Образованность... Там в семинарии их на скрипке играть учат, — любо послушать, когда племянник вечером начинает разыгрывать разные марши, вальсы, а уже как начнет играть наши казачьи песни, да еще тихонько и подпевает, то прямо душа рвется... Чего, чего только он не знает: и про Кухаренка, как его черкесы в плен взяли, как наших черноморцев насильно переселяли за Кубань, о той вольности, которая была здесь, когда казаки были сами себе хозяева... То так тогда понуришь голову, чтобы не видели тех слез, которые заиграют в глазах старого казака.

      Тут голос урядника как бы немного оборвался; видно было, что он переживает и приятное и тяжелое состояние при воспоминании не так уже далекого прошлого. Он сожалел о временах, бывших до Кухаренко. Казаки, слушавшие с почтением повествование урядника, тоже молчали. С минуту тянулось это молчание, потом урядник продолжал:

      — А теперь что? Кругом обрез, куда ни поткнись, везде препятствие. Куда ни кинь, везде клин, а темнота наша, да необразованность так бросается всем в глаза, что любой обманет тебя. Так вот я и говорю: нужно детей выводить в люди, нужно давать образование, чтобы им не пришлось тянуть лямку так, как тянем ее мы, заключил урядник.

      Возгласы одобрения и сочувствия были ответом уряднику на его слова. Бурда с особым вниманием слушал урядника и тут же мысленно благодарил учителя, давшего ему совет, и радовался, что он намерен поставить сына на ноги.

      В разговоре незаметно летело время. Поезд мчался с той же быстротой. О толстом господине все забыли. Харитон прильнул к окну и только изредка отрывался от него для того, чтобы сказать отцу: а вот там пашут, а там еще молотят.

      Скоро поезд примчал наших путников к узловой станции М-ской, где встали все казаки-попутчики Бурды. Он остался с сыном, развязал мешок с провизией и приступил к обеду, предварительно принеся со станции кипятку для чая. Обед еще не был закончен, когда поезд тронулся, унося ближе к цели казака с сыном...

      25 июня 1930 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 60

      стр. 1-3




      Е. Булавин «Бывает собака вернее жены»

      Каждый из нас, казаков, в особенности кавказцев, обладает запасом преданий от своих дедов, отцов и матерей, относящихся ко временам борьбы с горцами Кавказа. Эти предания так красочны, что почти каждый рассказ целиком просится на экран. В этих повествованиях часто чередуются зверь с добродетелью, рыцарство с коварством, культура с невежеством...

      Один из довольно интересных и характерных для того времени рассказов я и хочу здесь привести.

      Молодой казак, только год, как женившийся, стал «успокаиваться» от своей буйной и полной опасностей жизни. Не раз побывал он среди горцев в набегах, имел и знакомства среди «мирных», бывал у них гостем, гостили и они у него. Молодая красавица жена была приветлива с гостями-горцами также, как и с казаками, что особенно было для горцев и ново, и заманчиво, ибо их обычай не позволяет женщинам появляться среди мужчин, в особенности среди чужих. Однажды, когда молодою казака не было дома, прибыли к нему гости, а когда они уехали, то и хозяйки дома не оказалось.

      На рассвете прибыл казак и застал свой дом пустым. Было видно, что из сундука жены взято несколько ее платьев и за сараем лежала с веревкой на шее одна зарезанная собака, а другая с визгом бросилась к хозяину под ноги. В это время прибежал старик отец в тревоге, метаясь в догадках, не зная, чем это объяснить. Оказывается, он еще вперед пришел во двор сына, зная, что его нет дома еще с прошлого дня.

      По некоторым признакам казак решил, что жену его увезти, но не без ее на то согласия. Как давно уехали беглецы, можно было судить по конскому помету, оставшемуся под навесом, не успевшему еще остыть. Значит беглянка или беглецы еще не далеко и достаточно две, много три лошадиных жизней и они могут быть настигнуты.

      Не отдыхая, подседлав другого коня, крикнув с собою собаку, казак вихрем вылетел за станицу.

      — Серко, пошел! Чужой! — вырывались время от времени из перехваченного гневным чувством горла казака.

      А мысль бурлила...

      «Моя жена может променять меня? — того, с кем не каждый согласиться поссориться, кого знает не один аул в округе и не одна станица...»

      Собака, очевидно, сразу поняла, что от нее требовалось и круто повернула за станицей в сторону гор и «мирных» аулов.

      «Неужели жена уехала по собственному желанию? Нет, не может быть, в этом сомневаться можно было бы, если бы я ее не знал, ее увезли силою».

      Эта мысль все время не давала покоя казаку, а между тем он проскакал вслед за бегущей впереди собакой уже добрых полсотни верст. Уже конь давно стал сдавать и был под белой пеной, казак понял, что скоро и понуждение не приведет ни к чему, — дыхание со свистом вырывалось из груди измученного животного. «Нет, нужно больше разума... Сейчас же надо переменить коня... А вдруг собьется Серко с пути?»

      Путь казаку казался верным, несмотря на то, что все время шел без дороги и до сей поры собака не пошла ни в один аул, а их минуло три. Никого не встречая по пути, казак вдруг увидел косяк лошадей среди кустарника, табунщика не было, да испрашивать не было охоты, ружье за плечами — первый помощник. Сказано — сделано. Аркан в руку, ловкий бросок и — новый аргамак на аркане. Новый конь попался вполне выезженный, и казаку не стоило больших трудов перебросить на него седло. Бросив измученного коня, он снова поскакал в погоню...

      Кончился день, переменена еще одна лошадь, настала темная ночь. Давно позади мирные аулы, но судьба пока на стороне казака и никого он не встречает на своем пути. Темная ночь, короткий птичий отдых, кусок сала и хлеба, разделенный с собакой...

      Стреноженный конь щиплет траву с привязанным за шею арканом. Заря — снова погоня. Собака, выйдя из леса и ущелья, делает крутой поворот прямо на восток. Теперь уже идет по конной тропинке и вдруг, с визгом, сворачивает в густой лес. Трудно пробираться с лошадью и казак решил ее оставить, заведя в заросли, а сам с собакой и приготовленным ружьем пошел вперед, держа собаку все время около себя. Солнце уже высоко. Маленький ручей холодной воды освежает собаку и хозяина. Пройдя полсотни шагов собака тихонько завизжала и насторожилась. Остановив и взяв за шею собаку, казак увидел впереди поляну, на которой стояли усталые две лошади. Людей вблизи не было видно, но сомнения не было, что это — лошади беглецов. Подойдя ближе к опушке и внимательно осмотрев всю поляну, казак увидел на противоположной стороне, под тенью деревьев, двух человек. Один лежал, завернувшись в бурку, а другой дремал полусидя, прислонившись спиной к дереву. Для точного определения, кто это были и для удобного нападения нужно было обойти поляну с противоположной стороны.

      Обойдя поляну и подойдя на несколько шагов, казак уже не сомневался, что спала его жена, а сидел неизвестный горец. Собака опять взвизгнула и от этого неожиданного, хотя и тихого звука черкес быстро схватился за ружье и стал за дерево, стараясь определить, откуда идет опасность. Несмотря на притиснутую казаком голову, собака заворчала так громко, что черкес сразу увидел в чем дело, вскинул ружье и одновременно грянуло два выстрела, не причинивших вреда стрелявшим, а только испугавших спавшую женщину. Выхватив пистолеты, соперники стали прыжками от дерева к дереву подбираться друг к другу. Снова два неудачных выстрела, угодивших в деревья. Тогда враги, выхватив шашки и выскочив на поляну, пошли друг на друга и вступили в поединок.

      Не уступают один другому достойные друг друга враги. Уже кровь на лицах, на руках, тяжело дышат, но перевеса нет ни на чьей стороне. Дико гичет черкес, с руганью отбивает удары казак. Нападает — отбивает — отбивает — нападает поочередно. Сильный сокрушающий взмах горца, казак ловко парирует удар, но удар так силен, что клинок казака со звоном летит на землю, казак бросает обломок шашки, выхватывает кинжал и ловко отбивается от ударов. Нападать невозможно. Не видя выхода, казак хрипло кричит: «Жена, помоги, я безоружен».

      А жена после перепуга стояла спокойно, гладя шерсть ласкавшейся к ней собаки. Она преспокойно ответила: «Вы так красивы оба в вашей схватке, что мне трудно выбирать, — кто одолеет, тот и мой».

      Видя свою неминуемую гибель, казак хватается за последний обрывок, собрал последнюю силу и крикнул: «Серко! бери, чужой!» Верное животное сразу поняло, что хозяин не забавляется, а в большой опасности, в два прыжка, с яростным ворчанием вцепилось сзади в шею горца. Последний взвизгнул, расставил руки, выронил шашку и повалился с собакой на землю. Теперь казак быстро подоспел на помощь Серку, выхватил кинжал у горца, а Серко сам сделал свое дело и чуть не отделил голову от туловища.

      В изнеможении казак повалился на траву и потерял сознание. Долго ли, коротко пролежал казак в таком состоянии, а только придя в себя, увидел следующее: Серко продолжал лежать около черкеса, точно часовой на посту, очевидно думая, что злодей притворился. Жена сидела у головы мужа и молча плакала. Не спрашивая о причине слез, казак молча поднялся, молча подобрал ружья, оттащил убитого в сторону, забросал ветками с листьями, отыскал свою лошадь, сел, показал, молча, на лошадь жене, выехал из ущелья, избрав прямое направление, и тронулся на север. Не проронив ни слова во время пути, казак возвратился домой на третью ночь. Здесь с тревогой его ждал старик отец, который не зная в точности, что случилось, несчастье или позор, ни словом никому не обмолвился и никто о случившемся не знал, — думали, что казак уехал в другую станицу. Поздоровавшись с отцом только и сказал казак: «Завтра узнаешь все».

      Запер жену в чулан и сам завалился спать. Наутро, быстро он созвал всех своих знакомых и друзей станичников, родственников своих, родственников жены, поставил на стол водку, закуски и стал угощать всех.

      Выпив по паре стаканов, все оживились, но не знали причины столь внезапного «торжества». Многие заметили отсутствие жены и спрашивали:

      — А где же жена?

      — Сейчас придет, — отвечал казак и, попросив минуточку внимания, он иносказательно рассказал свою историю, а главное подчеркнул, ее ответ во время поединка и в заключение спросил:

      — Что заслуживает такая жена?

      — Смерть такой жене! — все ответили хором, а отец жены, тесть добавил:

      — Да, бывает собака вернее жены.

      — Вы правы друзья мои, — ответил казак и вышел из комнаты.

      Через минуту он вернулся, ведя за руку утомленную, побледневшую свою красавицу жену, которая только повела кругом глазами, опустила их, задрожала, но ничего не сказала.

      — Вот та жена, про которую я вам рассказал, а это кинжал того черкеса, — и выхватив кинжал, по самую рукоятку всадил его в грудь жены. Еще не успела упасть несчастная женщина, как казака уже не было в хате.

      Все замерли в немом оцепенении, никто ничего не успел сказать, как все так быстро и жестоко случилось.

      Послышался топот под окнами. Юноша казак, брат убитой, завыл, как раненный зверь, схватился за кинжал и выскочил из хаты... Побежал домой, подседлал коня и только сел на коня, как у ворот появились отец и старший брат. Они взяли под уздцы коня, ссадили молодца, отвели рассвирепевшего юношу в хату и когда он успокоился, спокойно ему заявили:

      — Порыв твой заслуживает высокой похвалы, но в этом случае для мести нет места, — здесь есть позор на нас всех, который собственной рукой смыл муж нашей дочери и сестры...

      Только через шесть лет вернулся казак в свою станицу с черкешенкой женой и двумя детьми и никому не сказал, где он пробыл шесть лет.

      10 января 1930 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 51

      стр. 7



      Якименко Еф. «Казаки в Париже»

      В прошлой корреспонденции я коснулся общественной жизни казаков, и их организованности, в частности подчеркнул то, что в состав правления Кубанской станицы в Париже избраны весьма подходящие люди в смысле работоспособности, которые не жалеют сна для работы на пользу казачества.

      Организованный станицей несколько месяцев тому назад хор поет прекрасно. Этот хор уже получил «боевое крещение» и выступил на кубанском концерте-вечеринке 14 августа. Труды, положенные для организации, как самого хора, так и вечеринки не пропали даром. Концерт-вечеринка прошла с огромным успехом. Казаки-парижане еще не помнят, чтобы с таким успехом проходили концерты устраиваемые любителями. Регенту хора порой приходилось очень трудно, так как нет возможности найти нот хороших, музыкальных казачьих песен. С большим искусством исполняются казачьи песни: «Ой, гук, маты, — гук», а также «Уж ты, поле мое», последняя особенно хорошо; слушая эти милые родные казачьи напевы, закроешь на минуту глаза, и думаешь, что это не в Париже, что песня разливается по широкому простору родного края, но аплодисменты, которыми хор по достоинству награждается, выводят из состояния полузабытья и вводят в действительность. Увы, это в Париже. Это культурное начинание станицы крепнет, и через десять дней состоится вторая вечеринка, которая обещает быть более интересной. Так как пословица говорит, что «цыплят по осени считают», то я в другой раз напишу о предстоящей вечеринке.

      Когда смотришь на хлопоты и старания отдельных казаков, то порой задаешь себе вопрос: откуда у них энергия? Ведь не следует забывать, что каждый занят 9-10 часов в сутки работой у станка, а остальное время занят делом чисто казачьим. По устройству вечеринки 14 августа много трудов и энергии затратили как атаман станицы Перегордиев, так и другие члены правления, а особенно можно отметить: Глазкова, Ковалева, Копынова и других. Регент хора достаточно потрудился, да трудится и теперь над выучкой хора.

      Помимо основного занятия казаков в Париже, а именно: работа на фабриках и заводах, отдельные лица занимаются всевозможными профессиями и ремеслами. Гоголь в своей повести «Тарас Бульба» говорит: «нет ремесла, которого не знал бы казак», так и здесь: встречаются и шоферы, и парикмахеры, и сапожники, и танцоры, и музыканты, и певцы, и еще Бог знает каких только нет «спецов». Больше и лучше всего казаки преуспевают в пении. Есть несколько небольших «хориков» по 6-8 человек. Поют эти маленькие хорики обычно по кинематографам...

      Недавно мне удалось послушать один из таких «хориков». Я по репертуару угадал, что поют казаки. Познакомился с регентом, порасспросил. Регент оказался донской казак, Дуршавкин. Хорик его состоит из 8 человек, подобранных голосов, так как не в количестве, а в качестве голосов цена хора; оно и резонно; 8 хороших голосов стоят 16-20 слабых. Вот репертуар, а вернее несколько песен, которые я прослушал: «Свистнув, крикнув на коня», «Березка», «Платов», «Дивка в синях стояла», «Гандзя», «Ты кормилец наш, Дон Иванович» и другие.

      Благодаря тому, что есть такие качественные ценности а «хорик» Дуршавкина, есть возможность на миг забыть жестокую действительность и отдохнуть душою, слушая мелодичные напевы казачьих песен.

      Дуршавкин и другие являются хранителями казачьих песен; слава вам, братья, за ваши труды. Сохраняйте в чистоте казачью песню. Еще Шевченко сказал: «Наша писня, наша думка нэ вмрэ, нэ загинэ...»

      8 октября 1929 года

      журнал «Вольное Казачество»

      № 46

      стр. 21-22



      Борис Кундрюцков «Смерть Терешки»

      Холодно и противно, то есть так холодно и противно, что душа, наверное, гусиной кожей покрылась у Терешки. И солнце его не грело, озноб какой-то, мелкой неприятной дрожью пробегал по спине. Брр!

      Загорелое худое лицо поминутно покрывалось испариной, и он отирал лоб обратной стороной ладони, останавливался и с какой-то уже ненавистью посматривал на все не приближающийся хутор... Ковылял к нему, а расстояние все увеличивалось да увеличивалось...

      Хотелось лечь на сухую колючую траву, но знал, что если ляжет, разметается под солнцем, разомлеет весь, да и не встанет больше.

      А хотелось еще Оленьку повидать... Больной шел, изнуренный долгим переходом от Дона. Оставил и ватагу, и снасть свою Михаилу передал.

      Беглый Михаил, боярина Шерстова холоп... Приблудился к голытьбе, так и пошел за нею; и рыбу ловит, и на татарву и на ногаев ходит; ходит, песни тягучие подтягивает, пятками солнечные лучи крадет — веселый и удалой... Будто и спины никогда не гнул, будто и батогов барских не пробовал.

      Чубину отпустил, и пить стал по-казачьему. Ему-то и доверился Терешка:

      — Возьми, Михайло, волокушу и смыкалки... Все одно... А мне с вами не гулевать, не прохлаждаться...

      Пойду я до городка на свой позор еще раз посмотрю еще раз...

      Махнул рукой на костры, на галдящих полуголых людей у них, и зашагал в темную степь... По звезде... Шагал, а самого так из стороны в сторону и качало. — Только дойти бы, только бы добрести, добраться... Все равно теперь было — босой, так босой, в лохмотьях, так в лохмотьях, папаха в репьях, так в репьях, чуб повис как хвост — куда там хвост, мочала одна, как есть мочала, пусть будет мочала — ничего все это... Помирать Терешке пришло, как есть помирать, чего ж стыдиться в таком природном виде к домовитым казакам идти...

      Омертвелые, как и мертвые, сраму не имут... Да и вообще...

      А кто еще лише — домовые или голытьба — вопрос... То-то вот и оно... Одни повоевали, да и за плужок или мотыгу, ну, а другие... тому бы еще с кем-нибудь подраться, а как ублажил душеньку, в кусты лечь над рекой в полнейшем презрении ко всем абрекам и прочей шпане по степи шатающейся да храпеть так, чтобы небу было жарко...

      Хорошо!

      На концы голых пальцев, дрожа прозрачными хрустальными крылышками и сворачивая дугой коленчатый зеленовато-коричневый длинный хвост, садятся зинчики с большими глазами — пачкаными изумрудами, тоненькие, удивительно хрупкие булавочки, у которых голова перевешивает воздушное тело, скрести пятерней во сне волосатую грудь и во сне же видеть тоже, что и наяву — степь, солнце, курганы и синее дышащее зноем бездонное небо... А домовики... выдумывают они много... Одним словом — приспосабливаются. Как бы покрепче, как бы получше, как бы почище. Ну и прочее «как бы». А по степной голи выходит так — все едино. Куда не повернись, а ежели осетром судьба не вывернется — ничего толку не будет; крути не крути, верти не верти, хоти не хоти... Кто у степи бескорыстные близкие дети?

      Вот то-то и оно...

      Так чего ж стыдиться. Знал, что выйдет она из куреня чистая да умытая, в белой шитой рубахе с алой лентой, с улыбкой задорной на пурпурных, разрумяненных солнцем губах, с затемненными смехом глазищами, подбоченится да и станет на солнце, сама как солнце — лучистая та здоровая, да гордая, да насмешливая — два слова «домовитая казачка».

      Покажет белые зубы.

      — Пришел опять, голь-шмоль казацкая, перекатная. До сих пор шалаешься без пристанища, без места... Любовь свою тычешь, а что в ней любви твоей, ни батяня, ни маменька, не отдадут все равно да и я, Терешка, пожить хочу молодой. Уходи, откуда пришел.

      И Терешка уходил, только не откуда пришел, а в кабак... Что добыл, то прогуляет, а потом на кобылу сядет да мимо ее куреня — так, что пыль столбом, так, что куры, как бешенные во все стороны, так, что детвора к тынам жмется, заливается... Доскачет до ворот, что в валу проделаны, да в степь... Мотнет кобыла хвостом — только его Ольга и видела... Ищи ветра в поле... Прижал пятки к пузу, отвалился назад, на кобчик, и сам ветром стал, не догонишь, гони не гони, не схватишь, хватай не хватай...

      Разве стрела ногайская или нож обоюдоострый, чуть кривой да тонкий, калмыцкий, настигнет из-за куста, да и то не страшно.

      Шесть ран колотых да две резаных были у Терешки, да один рубец на спине от ремня — московиты раз...

      Давно это было... Не любил их Терешка... Трясется весь, когда вспомнит. А Михаилу, знать, доверил. Ну, да это наш, в одну душу степная вытюрюга... Славный Михаил, а холоп.

      Не до него сейчас Терешке, добрести бы. Скрутила его совсем лихоманка...

      Вытирал поминутно лоб обратной стороной ладони... Совсем убила треклятая...

      И добрел он в городок под вечер. Прохладный, короткий вечер. Загнали скотину казаки и ворота запирать собрались, дозор только меняли, а Терешка в эту минуту и подошел.

      Не в шелковых шароварах, не в рыжей огненной кудлатой папахе — оборванный подошел, изможденный... И кобыла и ковер персидский с высокого седла, и шаровары — все до медной серьги спустил, еле ногами двигает.

      Оглядели его казаки. Узнали. Терешка пожаловал.

      — Зачем... Ай, умирать?

      И пустили его в городок, заглянув в мутные воспаленные глаза.

      Степная душа — на покаяние пришла.

      Подошел до улицы, свернул по левадам до Ольгиного куреня. Лег в бахче маленькой за плетнем и стал смотреть в щелку... Выйдет, небось, во двор. Ветерочек откуда-то прибежал, принес аромат утомленных жарким днем степей и не освежил, а задушил горячее дыхание, обжег потрескавшиеся губы... Конец Терешкин принес степной ветер... Под плетень принес — последнее дело, босяцкое дело... Доля горькая, сары-аз-манская...

      — Ольга...

      Прохрипел, увидев загорелые икры и подоткнутую синюю юбку... Оглянула быстро двор — пусто.

      — Ольга, — повторил и сполз подбородком с плетня, уронив голову на землю. И чутко прислушиваясь, пошла девушка на замерзший, задохнувшийся мукой зов, заглянула за плетень, пробежала в завалившуюся в бок калиточку.

      — Терентий...

      Перевернула к себе на круглые колени, поджала ноги, да и покатились слезы, тоже крупные, непрошенные...

      — Ты чего Терешка...

      Открыл глаза, улыбнулся... Какой там улыбнулся, гримасу скроил такую грустную, что не приведи Бог.

      — К тебе пришел...

      — О, штоб тебе...

      Вырвалось у Ольги, печально как-то, больно. Что-то тянуло ее к этой погибшей душе.

      — Люблю я тебя...

      И замолчал... Развернулись босые ноги...

      Но зинчики не прилетели, дрожа перламутровыми крылышками, напрасно разбудить голутвенного казака...

      Поднялась Ольга, перекрестилась и пошла в курень, батяне сказать... Похоронить надо... Да как бы получше, по-христиански, подостойней... почище.

      25 августа 1928 года

      журнал «ВК» № 16

      стр. 1-2


      Петро Трыгуб «Хрыстос Воскрэсэ!»

      Ридни побратымы, Кубанци!

      Як тяжко и важко зараз на души, хочеться плакаты, алэ ж нибы хтось пидсказуе — тэрпы, козаче, тэрпы.

      Страшно сказаты — замисть свяченого ягнятка, люды йидять огидну страву! Сьогодни нэбэзпэчно нашому козакови трудовыкови-хлиборобови понэсты до церквы тэ, шо заробыв вин, бо однимэ «рабоче-крэстьянська влада!»

      Сьогодни всэ козацтво дийшло до своей голгофы — гадаю, шо я нэ помылюся, як скажу, шо тяжчого момэнту страждань физычных и моральных козацтво ще николы нэ знало за всю свою историю, бо ранише його хоч и мучилы, грабувалы и знущалысь над ным, та хоч нэ говорылы в його имэни и нибы в його оборони, його мучитэли и каты, як тэ робыться тэпэр на свитовых торжищах!

      Як нэ ховають козацтво наши гробокопатэли, якый тяжкый каминь нэ прывалюють йому на труну, якыми пэчатямы нэ прыпэчатують и якых кустодий нэ прыставляють до Його гроба — всэ дарэмно, бо нэ можна вбыты правды и нэ можна загасыты духа живого!

      Святой и чистой справы нашой нэ зможуть зпоганыты поцилункамы своими нияки юды, а сылы порыву козачого нияки ворота пэкольни — подолаты!

      И хоч мы и плачемо сьогодня на Вавилонськых риках и рыдаемо дома в той час, як щастлыви народы, шо само як мы воскрэслы з нэбуття, вэсэло святкують сьогодня дэнь свого воскрэсэння, як домовытый господарь у своий власний хати — хоч у наший хати кат святкуе, та мы нэ повинни тратыты ни на хвылыну виры и надии в тэ, шо и мы нэвдовзи свого досягнэмо, бо твэрдо вирымо в наше воскрэсэння!

      Бо вмырають люды, а идэи вични, и тым дужчи идэи, чим бильше за ных прыйнято мук!

      Тому в ци хвылыны тяжкого смутку и горя национального нэ тратимо виры и надии, а клычемо до всих наших дорогых братив и сэстэр скризь по широкых ланах Кубанськых и до чужих прытулках; крипиться, браты, и сэстры, нэ пускайтэ зброи з рук и в розпач нэ впадайтэ, бо ще й мы диждэмося Божой ласкы!

      Хрыстос Воскрэс!

      Воскрэснэ и Кубань нэнька!

      10 мая 1928 года

      журнал «ВК» № 11

      стр. 22



      Гнат Билый «К. Л. Бардиж»

      Дэсять рокив тому назад, 22-III-1918 (9-III по старому стылю), на Туапсинському молови од большовицькых катив загынув з двома своими сынами одын з найкращих сынив Кубани — К. Л. Бардиж.

      Мовчкы та побожно скыдаемо мы шапкы в цей смутный ювилэйный дэнь пэрэд памьятью К. Л.. Небагата була Кубань на своих ватажкив в найтрудниши часы, шо прыпалы ий на долю. Та и тых нэбагатьох, якых мала, — загубыла. Одни убылы Бардижа, други — Рябовола. А дэ ж воны ще?

      К. Л. Бардиж народывся 9 бэрэзня (марта по ст. ст.) 1858 р.. Скинчив гимназию, а потим юнкэрську школу в Ставрополи, алэ вийськовой карьеры нэ зробыв.Уже в чини пидосаула мы бачимо його отаманом своей ридной станыци Брюховэцькой. Брюховэцькый отаман Бардиж чотыри разы выбираеться кубанськыми козакамы члэном Дэржавной Думы, обираеться. нэ глядячи на тэ, шо «начальство» «з усией мочи» старалось дискэдитуваты його пэрэд козакамы та провалыты його кандидатуру.

      Колы кубанськи козакы почалы сами будуваты соби зализни дорогы, — мы бачимо К. Л. серед «учредителей» Чорноморсько-Кубанськой зел. дороги, а потим и йи дирэктором. Колы прыйшла рэволюция 1917 р., К. Л. вэртаеться з Петрограду на Кубань комисаром Тимчасового Уряду. Алэ, колы Рада прыйняла пэршу Кубанську Конституцию 1917 р. и обрала Войськового отамана та Законодавчу Раду К. Л. Бардиж «подав до дэмисии»... Ради. «Минє отпущаєши»... поклонывся вин Ради и був обраный послом Кубани биля Уряду Российського. Алэ цього свого титула вин нэ корыстав и с Кубани уже никуды нэ пойихав. Для Кубани надходылы страшни часы, — це добрэ пэрэдбачав и розумив К. Л..

      Зараз вси уже розумиють, яку вэлыку помылку зробыла тоди Рада, колы пэршим отаманом нэ обрала Бардижа. Алэ того нэ повэрнэш.

      Це вин помырыв «фронт» и «тыл» на Ради в грудни 1917 р.. Нэ Войськовый отаман, нэ голова Уряду, а К. Л. Бардиж заставыв фронтовыкив «до зэмли» вклонытыся своим батькам...

      А колы загрэмили на Кубани пэрши большовыцьки гарматы, К. Л., як Тарас Бульба, з двома своими сынамы вырушив на ворога. Правду кажучи, вин, тоди прыватна людына. выявыв стилько энэргии, шо, напрыклад, «робота» тодишнього В. отамана в поривнанню з дияльнистю К. Л. була никчемна. Це К. Л. Бардиж оголосыв на Кубани сполох, це вин засновуе тоди курини «вильного козацтва» на Чорномории, яки зараз же клыче до збройной боротьбы проты ворога козачого. Вин нэ пэрэмиг, алэ хто тоди пэрэмиг?

      27 лютого (по ст. ст.), за дэнь до залышення Катэрынодару Радою та Урядом, К. Л. Бардиж з своими сынамы вырушив на ст. Ключову. Из-за якыхсь нэпорозуминь, чи то з В. отаманом. чи то з Покровськым, вин нэ пишов з Радою. Доля його дали уже видома: люта смэрть од лютых ворогив и його, и сынив. К. Л. убытый в той же дэнь 9-III, в якый вин и народывся, це в той дэнь було йому як раз 50 рокив.

      Прыйдэ пора, колы Кубань своим вызволэнням з найтяжкой нэволи одплатыть за Бардижа; прыйдэ пора, колы кубанськи школяры по кныжци, шо будэ напысана про життя та долю К. Л., будуть учитысь, як трэба любыты батькивщину.

      25 марта 1927 года

      журнал «ВК» № 8

      стр. 9



      Александр Туроверов «Вольный воздух»

      — Здравствуйте, дорогая и любезная мамаша, спешу на первых строках моего письма описать, что я жив и здоров, чего и вам желаю, и что письмо ваше и табак-махорку получил, за что благодарю вас от всего своего чистого сердца и кланяюсь до сырой земли, а по причине проживания вашего на хуторе у сестрицы моей Марфы Евстратовны, — все мои письма, писанные на станицу, пропали.

      Здесь образовалась клякса. Столик в комнате отеля был маленький, шаткий, писать было неудобно, но Черпаков сильнее расставил локти и продолжал.

      — Проживаю я в городе Париже, город огромадный и францерский, все дома в десять этажев, грязи никакой, потому улицы мощены каменьями, коней совсем мало — самой автомобиль, а под землею норы на манер байбачьих и по этим норам пруть вагоны — возять народ, которого здесь видимо-невидимо и одеты все в вольную одежу. Любезная мамаша. разрывается мое сердце, что ваши глаза не пересыхають в слезах по моей несчастной судьбе; но очень умоляю вас не убиваться задаром, потому я теперь обвык и служу котом при наилучшем магазине щиблет. Служба моя очень вольготная, стою у дверей в кошачьей одеже, которую мне пошили, на ходулях, обутых в сапоги, с красною венцерадою на плечах. И вид у меня натурального рыжего кота с хвостом, народ интересуется, а хозяину прибыль — торгует он опасно и гонит мне 42 франка поденне.

      А насчет моей женитьбы, дорогая мамаша, не сумлевайтесь — здесь этой манеры нет, народ на святости без внимания, бабы все острижены под челку, одним словом, себя не блюдут, а наш брат, известно, везде кобель!

      И по этой причине я интересуюсь одной мадамой из молочной торговли, звать ее Ивона, девка она душевная, очень прекрасная с лица и при теле. Но, однако, сурьезных намерений я с ней не имею — живем так.

      Казаков наших тут по малости, но когда встречаемся, то идем в ресторан-столовую, которую держит одн вахмистр, пьем вино, убиваемся за тихим Доном и играем песни.

      А касательно возвращения на дорогую Родину, то вы это, мамаша, даром пишите, потому красные убили моего отца, а мне порубили голову и отсекли два пальца на левой руке; через это я, вроде, как инвалид и лишился казачьей жизни на нашем Дону — этого простить я им не могу и идти к ним холуем не желаю. А что касательно брата Федора, он геройски погиб в Крыму, там же я оставил и своего коня Орла, а седло променял кардашу-турку в Константинополе, потому есть было нечего.

      Любезная мамаша, прошу передать мой поклон сестрице Марфе Евстратовне и всем на хуторе, кто не помер.

      Известный вам сын Иван

      Евстратович Черпаков

      Адрес мой остается прежний. Только зачем вы прислали махорки — от ее дыма я очень встревожился и тянет меня в степи, на вольный воздух.

      * * *

      В это воскресенье, как всегда по праздникам, Черпаков встал очень рано, побрился перед зеркальным шкафом, надувая щеки и рассматривая свое скуластое, чуть побитое оспой лицо, туго затянул новый канареечного цвета галстук и спустился по лестнице с пятого этажа своего отеля на улицу. В зеркале соседней булочной увидел себя всего, рослого, плечистого, в котелке и рыжих ботинках, и, не спеша, прошел к молочной, где служила Ивонн.

      Ивонн, увидев его, закивала стриженой головой и, таясь от сидевшей за кассой старухи, показала два пальца — в два часа она его будет ждать на обычном месте около метро.

      Ехать в церковь было рано и, наслаждаясь сознанием праздничного длинного дня, Черпаков пошел в близкий парк у Эйфелевой башни.

      Утро было солнечное, тихое; чистые белые облака легко и высоко стояли в весенней синеве, а в парке, по-утреннему зеленом и прохладном, лежали длинные тени.

      Черпаков сел на скамейку возле возящегося с ручной косилкой садовника и осторожно, не просыпав ни одного корешка, сделал козью ножку, прикурил, затянулся, пустил дым ноздрей и закрыл глаза.

      От дыма махорки, от вкуса ее ему вспомнилось одно и тоже: зима и конюшня, куда из уважения к отцу, он ходил курить. Зима снежная, с сугробами у плетней, с обмерзлым корытом возле колодца, а конюшня темная, теплая, с крепким запахом навоза, конской мочи и сухого сена.

      Садовник, исправив косилочку, начал, толкая ее перед собой, ровно и низко стричь газон.

      Черпаков открыл глаза. Влажный запах свежескошенной травы, мешаясь с острым едким дымом махорки, ударил ему в голову.

      В такое точно майское, солнечное утро его станица подняла восстание, и он, как и все казаки, лежал за выгоном на скошенном, еще не просохшем, сене и бил из винтовки по станционному элеватору, где засели красные. Рядом лежал, не успев обуться, босой отец и тоже стрелял, весело крича:

      — Не сумлевайся, Иван, круши супостата!

      В полдень пришла мать, принесла обедать, и они с отцом ели курицу и сметану, а потом подошли на подмогу из станицы старики и все гуртом пошли на ура; гнали красных до самого Дона, кто не кинулся в воду — тех побили; отец снял с убитого матроса сапоги и они ему пришлись как раз в пору. С этого дня началась для Черпакова новая жизнь — каждый день в опасности.

      Ездил он на рыжем злом домашнем жеребце по всем фронтам; выровнялся, возмужал, из выростка превратился в ладного, рослого казака; но в станице успел побывать только два раза — один раз по ранению, а другой раз в отпуску: приезжал сказать матери, что отца красные взяли под Царицыным в плен, долго терзали, а потом спалили в скирде...

      И эта жизнь — три года войны — казалась теперь Черпакову самой настоящей, стоящей, снилась ему; он как следует еще не верил, что она кончилась уже, быть может навсегда.

      И теперь от запаха скошенного газона, от дыма махорки у Черпакова замерло сердце и стало тошно на душе; пакостными показались ему и чудовищная башня и стриженые деревья, и непугливые дрозды. Стало сразу ясно, что так дальше нельзя, надо ехать, все равно куда, только подальше от города, на волю. И это сознание было крепкое и радостное, будто степным ветром пахнуло в лицо.

      Торопясь и волнуясь, ехал Черпаков в церковь.

      В церковном дворе нашел своего станичника Синебрюхова, узнал у него адрес лесных работ в Пиренеях, куда его давно уже звали свои казаки, потом купил у безработного фиолетовую бумажную розу и, вместе с самой дорогой толстой свечей, положил перед иконой Николая Чудотворца, три раза перекрестился, поклонился до земли и поехал на вокзал брать билет.

      По дороге, в метро, он говорил Синебрюхову:

      — Иди прямо до хозяина и говори, — так мол и так, Черпаков больше служить в котах не желает, потому поехал на волю, в леса; а сам становись на мое место — будешь служить, брат, за милую душу...

      * * *

      Где-то за крышами догорал закат, в улицах стояли, как легкий дым, сиреневые сумерки, — но уже горело электричество, и большие бульвары начинали свою обычную вечернюю жизнь. Сверкали витрины; светились рекламы; автомобили, неистово гудя, текли непрестанным потоком, и прохожие рысью перебегали через дорогу.

      На панели, рекламируя портного, четко шагал, блестя своим восковым лицом, механический человек, над ним, на трехэтажной высоте, картонные козлы били золотыми рогами вспыхивающую электрическую лампу и совсем высоко под небом бежали светящиеся строчки: американский летчик вторые сутки летел где-то над хлябью океана из Нью-Йорка в Париж.

      Черпаков, заломив на затылок котелок и обнимая тянущуюся к нему Ивонн, катался на такси.

      Сегодня, после обеда, Ивонн, сидя у него в номере в одной рубахе и зашивая порвавшийся чулок, сказала, что она не перенесет его измены и сразу убьет себя; и ткнула пальцем в грудь — вот так, мол: ножом, прямо в сердце. Черпаков поверил, умилился и, в благодарность, возил ее на такси, а теперь, желая сделать ей приятность, крикнул шоферу:

      — Данцинг!

      В дансинге Черпаков танцевал с Ивонн чарльстон, ловко, по-негритянски, выбивая чечетку, потом пил вино, пиво, ликеры, опять пиво и захмелев от выпитого, от духоты, музыки и огней, неожиданно оттолкнул Ивонн, сделал выход, отбил ладонями по воображаемым голенищам такт и, к удовольствию публики, свободно, легко и далеко выкидывая ноги, пошел вприсядку.

      И, когда он кончил, перевернувшись через голову и упруго став на ноги, все зааплодировали, даже негры-музыканты, а Ивонн, щебеча и смеясь, повисла у него на шее.

      Черпаков опять пил у стойки что-то красное и сладкое, шипел сифоном в стакан и, купив у дамы для Ивонн две пары чулок, поехал в ресторан «Лафет», который держал в еврейском пассаже вахмистр Усачев.

      Дорогою Ивонн, как часто делала и раньше, взяла у Чепракова деньги, чтобы тот спьяна не потерял, Чепраков хотел отобрать, но раздумал, решив, что возьмет при прощаньи...

      В ресторане, похожем на барак, посетителей уже не было, горела одна лампочка, и под ней, блестя лысиной, сидел в жилете грузный, бородатый Усачев и щелкал на счетах.

      Он их ждал — (Черпаков предупредил его днем) — и сейчас же принес из кухни нарезанных с луком помидор, селедку с травой во рту и пузатый графин водки. Ивонн, обжигаясь и морщась, выпила рюмку, и, взобравшись на колени к Черпакову, жарко задышала ему в ухо — идем спать, хочу целоваться, а Черпаков, жалея, что не увидит больше этих синих, веселых глаз с лохматыми от краски ресницами, затянул во весь голос:

      — Поехал казак на чужбину далеку... — но Усачев, не любивший шума по вечерам, перебил:

      — Не ори дуром, эту песню надо играть с понятием, а не солом.

      Черпаков осекся, ссадил Ивонн с колен, выпил водки, замотал головой и достал билет. Половины слов он не знал, но помогая жестами, объяснил — что этой ночью, сейчас едет он из Парижа в Пиренеи, когда там обживется, напишет, и она, если хочет, приедет. И только собирался объяснить про работу, про лес, как Ивонн, молча и внимательно слушавшая его, поняла все и с внезапно покрасневшим лицом, закричала:

      — Он уезжает... Он ее бросает! И отлично, таких как он, она найдет себе сколько угодно; но он воображает, что она поедет к нему из Парижа в эти дурацкие Пиренеи?

      — О-ме-ме!

      (Ивонн повернулась задом и сделала непристойность: на, мол, выкуси). Она была слепой дурой, когда возилась столько времени с этой русской свиньей!

      Черпаков остолбенел — он ждал рыданий, просьб взять ее теперь же с собой, но от «русской свиньи» обиделся, остервенел и полез ловить Ивонн за волосы, чтобы ударить; она ловко увернулась, плюнула ему в галстук и выскочила на улицу.

      Усачев, оберегавший во время перепалки посуду на столике, крикнул:

      — Держи!

      Черпаков погнался, но не успел: Ивонн вскочила на улице в такси, автомобиль загудел, наддал хода и скрылся в переулке.

      * * *

      Поезд отошел перед рассветом.

      В купе, кроме Черпакова и дремлющей напротив него немолодой, похожей на армянку дамы, никого не было.

      Черпаков собрал из всех карманов мелочь, зажал в кулак и посчитал — набралось двадцать два франка. Вспомнив про увезенные Ивонн двести франков, от досады и злобы громко застонал, — дама вздрогнула, удивленно на него посмотрела и опять закрыла глаза.

      Поезд, вздрагивая на стрелках, наддавал хода, мелькали в окно редкие фонари. ровно и скучно горела под потолком электрическая лампочка. Усевшись удобно, Черпаков от нечего делать начал рассматривать соседку; лицо ее вдруг стало нехорошим, сердитым, она едко улыбалась, раскрыла свой чемоданчик и выпустила оттуда котенка, который стал быстро пухнуть, расти, превратился в огромного кота, фыркнул и выпустил когти.

      Черпаков ужаснулся, закричал и проснулся. Дама, завалив голову на спинку сидения, спала с открытым ртом и храпела.

      Окна вагона были уже мутно синие; свернув из последних остатков махорки толстую папиросу и опасаясь курить в купе, Черпаков опустил оконное стекло. Поезд, весело стуча колесами, бежал по ровному пустынному полю.

      Сзади, на востоке, небо было уже светлое, прозрачное; низко и ярко горела утренняя звезда, но впереди еще была ночь — горизонт был мглист, и на густо лиловом небе стояла боком ущербленная луна. Черпаков курил, смотрел на близко пробегающие за окном высокие серые хлеба и думал о Пиренеях — они ему представлялись большим веселым лесом, с зайцами, сороками и непременно при реке, в которой можно будет рыбалить бреднем.

      ноябрь 1927 года

      журнал «ВК» № 4

      стр. 4-5



      Кулаков В.В. «Лидер белого Юга России генерал А.И. Деникин»

      (цитаты)

      ...Но внутренние процессы разложения войск все чаще вырывались наружу. Уменьшился приток добровольцев. Еще больше генерала обеспокоила информация особого порядка, представленная ОСВАГ (Осведомительно-агитационное бюро): среди «отчаявшихся, окончательно удрученных офицеров раздаются голоса о необходимости ехать служить в совдепию, где хорошо платят».

      Проблемы А.И. Деникина не ускользнули от внимания союзников. В материалах Главного командования Антанты от 15 марта 1919 г. отмечается, что Добровольческая армия не располагает собственными ресурсами, она непопулярна, не обладает боеспособностью. Наблюдается пассивное безразличие, расширяется дезорганизация. Реорганизация армии была бы обременительной и заняла бы много времени. При сложившейся ситуации нельзя рассчитывать на Добровольческую армию при проведении серьезных операций...

      4 июля 1919 г. в городе Царицыне А.И. Деникин отдал войскам знаменитую «Московскую директиву», которая противоречиво оценивалась и очевидцами, и в историографии. Так, П.В. Врангель критиковал ее, считая непродуманной в стратегическом отношении – в ней были заложены предпосылки будущего поражения белых.

      Главная из них – чрезмерная растянутость линии фронта, не соответствующая силам и средствам ВСЮР. Н. Какурин писал, что «Московская директива» не учитывала ни конкретной обстановки, ни стратегических возможностей ВСЮР.

      Большинство критиков уделяют более пристальное внимание анализу политических, нежели военных аспектов «Московской директивы». С точки зрения военного искусства, нельзя не согласиться с авторами, которые обратили внимание на чрезмерную растянутость линии фронта ВСЮР. Нельзя не учитывать и политические аспекты подготовки похода на Москву. Но меньше освещен психологический аспект. «Московская директива» несла большие радужные перспективы победы в связи с взятием центра России – Москвы. Не будет преувеличением сказать: она стала стимулом в укреплении высокого наступательного порыва деникинских войск.

      Факт бесспорный: до октября 1919 г. реализация «Московской директивы» шла успешно. Успехи Главкома могли бы быть еще большими, если бы он не держал в тылу крупные силы для подавления восстаний, вызванных его политическими ошибками. Тыловые части не справлялись с повстанцами. Генерал был вынужден оттягивать с фронта для борьбы с ними верные ему войска. К началу августа 8 дивизий – 44 тыс. штыков, 6,9 тыс. сабель при 219 орудиях были сосредоточены в ближайшем и глубоком тылу для проведения карательных операций на Северном Кавказе и в Донбассе. Это была почти треть сил и средств ВСЮР...

      Готовясь к осенне-зимним операциям 1919 г. против советских Южного и Юго-Восточного фронтов, Главком принял меры для совершенствования организационно-штатной структуры ВСЮР. Он мог противопоставить красным 107395 штыков и 45667 сабель.

      Однако анализ источников и литературы показывает, что наступление на Москву не могло быть осенью 1919 г. достаточно эффективным по ряду причин:

      - У ВСЮР не было преимущества в силах и средствах.

      - Красная Армия качественно укреплялась. Следовательно, Главком ВСЮР лишился одного из главных преимуществ – высокой маневренности войск;

      - У красных были огромные резервы, причем они могли свободно маневрировать силами и средствами, перебрасывая их с одного фронта на другой, а белые – нет. У них были огромные расстояния между стыками фронтов, а эта территория была, в основном подконтрольна красным;

      - Прогрессировало ухудшение морально-психологического состояния личного состава ВСЮР.

      - Командованию ВСЮР приходилось отвлекать силы и средства для борьбы на внутреннем фронте с всевозможными повстанцами...

      Положение осложнилось. Наступление красных, начатое 19 декабря 1919 г., привело к тому, что с занятием Ростова в январе 1920 г. началась катастрофа ВСЮР. Красные продвинулись на главных направлениях на 400-500 км.

      Были освобождены районы площадью 543 тыс. кв. км с населением 27,7 млн. человек – важнейшие районы для жизненного обеспечения Советской России. Белые потеряли пленными 61 тыс. человек, 2160 пулеметов, 1622 орудия, 19 танков, 27 бронепоездов, 20 самолетов, большое количество боеприпасов и всякого рода оружия.

      Ситуация в Грузии осложнила положение А.И. Деникина. «16 января 1920 года без всякого повода с русской стороны, – телеграфировал Главком ВСЮР своим войскам, – грузины совместно с зеленоармейцами перешли в наступление в направлении Сочи. Наступление является действенной помощью большевикам»...

      Серьезный удар по морально-психологическому состоянию ВСЮР нанесло и брожение среди донцов, обусловленное нежеланием уходить с родных мест в Крым. Смута в умах донцов охватила и офицерство. Брожение коснулось даже генералитета. Командующий Донармией генерал В.И. Сидорин под давлением генералитета начал склоняться к уходу на Север и переходу к партизанской войне. А.И. Деникин, понимая, что это – гибель армии, отверг такое предложение.

      Но самый серьезный удар по морально-психологическому состоянию ВСЮР нанесло то, что разложение коснулось даже элитных частей. В ГАРФ хранится письмо генерала Витковского сербскому посланнику (написано еще до падения Екатеринодара), в котором тот просит принять его дивизию на службу сербскому правительству. Витковский пишет, что действует с повеления Главкома ВСЮР. На письме рукой А.И. Деникина написано: «Неправда» 18. Все это стало для А.И. Деникина тяжелой моральной травмой. Появилась скованность в принятии решений. В итоге его усилия переломить ход боевых действий в свою пользу оказались тщетны. 4 марта 1920 г. он был вынужден отдать директиву об отводе войск за реки Кубань и Лабу и уничтожении всех переправ.

      Начался последний этап трагедии А.И. Деникина как военачальника. 17 марта 1920 г. красные заняли Екатеринодар. Безуспешными оказались попытки Главкома не допустить форсирования советскими войсками реки Кубань. Кубанские части Деникинской армии были окончательно разложены, попав под влияние большевистской пропаганды...

      Кульминацией падения дисциплины можно считать то, что Добровольческий корпус, две донских и присоединившаяся к ним Кубанская дивизии без директивы Главкома, под легким напором противника 11 марта 1920 г. самовольно оставили занимаемые позиции и направились сплошной массой на Новороссийск. Конец был неизбежен и неотвратим. «Новороссийская катастрофа» (так ее называли современники) продемонстрировала всю степень разложения ВСЮР. По оценке А.И. Деникина, Новороссийск в то время представлял собой «военный лагерь и тыловой вертеп». На маленьком Крымском полуострове сосредоточилось все, что осталось от ВСЮР. А.И. Деникин непосредственно стал командовать армией, которая была сведена в три корпуса (Донской, Добровольческий, Крымский, сводную кавалерийскую дивизию, сводную Кубанскую бригаду). Всего 35-40 тыс. бойцов, 100 орудий, до 50 пулеметов. Крымский корпус (5 тыс. человек) по-прежнему перекрывал перешеек. Керченский район перекрывался от высадки десанта со стороны Тамани. Главком поставил ближайшую задачу армии – оборона Крыма. Выполнить ее должны были войска, «потрясенные морально»...



      Иван Томаревский «Христос Воскрес, — Воскреснет и казачество!»

      Христос Воскрес, — Воскреснет и казачество!

      Христос Воскрес!

      Спаситель был распят. К гробу его привалили тяжелый камень. Но Он восстал из мертвых, победил смерть.

      Казачество распято. Распято на кресте, и не только образно «на кресте», но и буквально, ибо и против знамения крестного ополчилась кровавая Москва. И к его гробу привален тяжелый камень коммунизма... Но оно встанет и нынешнюю смерть свою победит, ибо правда — с ним!

      Христа осудили книжники и фарисеи; он им мешал и был для них опасен.

      Казачество осудила ныне книжная примудрость бескомпромиссного социализма и его служителей: оно им мешало и было для них опасно. Опасно потому, что фарисеям казаки никогда не служили.

      По всему лицу земли рассеялись ученики Христа, разнося Слово своего Учителя. По всему лицу земли рассеялось ныне и Казачество. Разогнали его по тюрьмам, ссылкам, Соловкам и Сибири там, в СССР. По всем частям света и десяткам стран-государств рассеялось оно здесь, заграницей. Но, и там и здесь, рассеянное физически, не рассеялось казачество духовно.

      Рим устраивал гонения на христиан. История изменчива. Теперь из Рима раздается слово протеста против гонителей Веры Христовой.

      История казачества — прежде всего история его войн с басурманами. Сегодня победили — басурманы. Но мир победило — христианство. Победит оно и теперь. Победит басурман еще раз и казачество.

      В рабство продавали христиан. Сажали их на галеры. По водам далеких морей из темных трюмов раздавалось песнопение христианское. И «рабы» — победили. Какая еще есть работа, какой не занимаются на чужбине казаки? Но песню не забывают. «Ты Кубань, ты наша родина», звуки донского гимна, звуки казачьей песни, песни свободного казачества раздадутся еще и на родной земле его.

      Черного рабства уже на свете нет. Кончится и белое рабство казачества.

      Независимость и свободу казачество ныне утратило, но чести не потеряло и красному идолу в ноги не поклонилось. А осталась честь, — будут сброшены и цепи рабства.

      Древние египтяне верили, что есть птица феникс, что сгорает она в собственном пламени, но потом возрождается из своего же собственного пепла. Казачество сгорело в пламени войны. Мы его пепел. Но из этого пепла, из нас самих возродится казачество.

      В клетки с голодными львами и тиграми запирали в цирках Рима христиан. Римская чернь смотрела и увеселялась. Там теперь запирают в колхозы, смотрят и увеселяются.

      Чтоб отклонить от себя гнев народа, Нерон, говорят, зажегши Рим, свалил всю вину на христиан. Причины своих неудач большевики сваливают на «контрреволюцию», на кулаков, между ними и казачество. Нерон погиб, Рим восстановился, христиане восторжествовали. Не Сталин победит теперь, но правда. В полярных странах зима длится долгие, долгие месяцы. Но все равно и там приходит весна, ибо всегда за зимой следует весна. На день ли, неделю позже, — но солнце покажется. Загудит благовест и снова раздастся возглас праздника весны, праздника жизни, победный клич над смертью, призыв к воскресению — «Христос Воскрес!»

      Еще один год слышим мы этот благовест за границей. Еще один раз раздается «Христос Воскрес!», но... сковано еще казачество. Долго ли ждать, пока отвалится плита от каменного гроба? Нам никто этого не вещал. Но, правда торжествует всегда, — без этого не было бы жизни на земле совсем, а был бы мрак небытия.

      Солнце всегда разгоняет тьму. Светлое осветит и мрак... Слово Христа осветило жизнь человечества. Его учение не сломили никакие гонения, ибо Он сам — воскрес.

      Христос Воскрес, — воскреснет и казачество!

      25 апреля 1930 года

      журнал «ВК» № 56

      стр. 8



      Елисеев В.П. «Pulvis, cinis et... nihil»

      (цитаты)

      Казачий народ тогда не знал проигрышей, когда он представлял собой единомыслящую, компактную в своем единстве, цельную казачью массу; когда он был сословно неделим — не знал ни помещиков, ни дворян, ни богатых, ни бедных; когда казак не зависел от казака ни экономически, ни административно, ни политически; когда казачество, как таковое, было во всех отношениях едино, неделимо, цельно и независимо.

      С тех пор, когда казачья государственная самостоятельность хитрой политикой московских царей — «собирателей Руси» — была сломлена и, параллельно с этим, расчленено было казачье тело, и когда среди бывшей единомыслящей казачьей массы пустила свои ростки привитая извне сословная рознь, — с этих самых пор и поимели свое нечистое начало казачьи проигрыши...

      Казачество в самую жаркую годину своей жизни (в годину, в которую оно, будучи единомыслящим, могло бы не только выиграть, но и наверстать все им потерянное за все годы своей денационализации и семейного расчленения) не смогло предстать перед навалившимся на него врагом со своим крепко сжатым могучим кулаком. Взамен последнего, оно отмахивалось от своего смертельного врага слабой, с растопыренными пальцами, беспомощной ладонью, — слабой не столько физически, сколько морально. А слабость моральная, как известно, есть слабость самая опасная — самая верная пособница проигрышей и неуспехов. И эта моральная слабость казачества обуславливается именно тем, что поднявшееся (как у него, бедного, еще хватило сил подняться!), оно не имело единого определенного плана (по той причине, что жило многими интересами, а не одним), ясного и понятного всем, всех зажигающего, начиная от атамана и кончая последним казаком, казачкой, стариком и ребенком, словом — не имело своей казачьей программы...

      Ни один атаман ни одного казачьего Войска не служил, несмотря на данную им казачью присягу, самому себе — своему Войску; ни одно правительство, ни одного Войска не думало строго об интересах Войска, а больше ломало голову о служении России; единоличные голоса генералитета (чувствовавшего духовную связь с бойцами, которых они водили на смерть) видевшего напрасные казачьи жертвы, были заглушаемы всем остальным генералитетом русской ориентации. Самый ничтожный десяток депутатов - членов Кругов и Рады, видевших явную опасность для казачества, направляемого на чужой путь «вождями», не смог проявить своего должного влияния в достаточной степени, не смог направить политическую деятельность казачьих парламентов в истинное казачье русло, ибо их настойчивое домогание и их «дерзкий» голос (таким он, именно, должен был бы быть) повлекли бы за собою неизбежное их самопожертвование (подобное самопожертвованию великого казака Кулабухова), а в те полууверенные, полусмелые года таких борцов, как Кулабухов, было, всего-навсего, только он один... Поэтому - то, предоставленная самой себе, казачья масса, не имея своего казачьего маяка, который бы ей освещал ее Путь Спасения, затурканная своими атаманами, правительствами, генералитетом и «не узнавшим того времени» большинством членов Кругов и Рады русской ориентации, растерявшись, разбрелась по разным партиям, зазывавшим тогда к себе потерявшееся казачество. Одни пошли служить «России белой», другие — «красной», третьи — «зеленой». Нашлись и четвертые, которые храбро клали свои головы на поле битвы с врагом, оправдывая свои напрасные жертвы мнимым самоублажением, что они умирают достойной смертью — за казачество (святые мученики!).

      Были в ту жуткую годину казачества и пятые, окончательно морально и физически уставшие, потерявшие всякую веру в зазывавших их «вождей» и, в конце концов, разбредшиеся, оставив все фронты, по домам, где их позорно пороли в хуторских и станичных правлениях, а они, отупелые, перенося молча позор, не понимали, как ни старались понять, за что их именно порят, когда кругом метет и завывает бушующая вьюга, залепляя всем глаза и закрывая от всех след убежища; когда жутко воют на казачьей земле, ищущие себе падали, голодные волки...

      Казачий парламент - Круг (которому в последнее время некоторые казачьи круги стали уделять довольно внимания) явится действительно державным хозяином казачества лишь тогда, когда он, выражаясь нашим эмигрантским языком, будет строго - настрого вольно-казачьим. Только такой Круг даст казачеству так нужный ему результат. Если же (паче чаяния) в собранный вольными казаками будущий Круг попадут «бесы» (если они, «утопившиеся», воскреснут), и попадут на том лишь основании, что они «бывшие» (б. атаман, б. член правительства, б. генерал, б. члены Круга), но до появления их на Круге ничем себя в вольно-казачьей работе не проявившие, нового мандата не заработавшие, то из такого Круга совершенно ничего не выйдет, ибо он будет не работать, а искать (как искал прежде) программу своей работы, будет ломать над ней копья, сговариваться — «объединяться», и, ничего не найдя, разбежится, ничего не сделав...

      10 марта 1937 года

      журнал «ВК» № 216

      стр. 12



      Павел Поляков «Казачьи фельетоны»

      В последнее время о выборах донского атамана разговоров очень много началось. Кого бы, да как бы.

      И решил я, чтобы времени не терять, с выдвигаемыми кандидатами на разные темы лично погутарить.

      Голосовать мне — мочи нет — хочется!

      За 15 лет первый раз приходится. А за кого — не знаю. Ну я, как помню, писал когда-то Краснов, — подседлал коня, нацепил на арчак моего седла российскую границу, трынь-брынь, гусельки, да золотые струнушки, ширь-пырь-нашатырь, кеть-меть, на горе видьмедь... и притрюхал во первых строках к Краснову.

      Подъезжаю.

      У ворот будка. В желтый цвет окрашена с орлом черным; у будки — стрелец. Увидал меня и орет: — «Славен город Мааскваа... А чей ты есть, добрый молодец?» И пищалью, хам, пхается!

      И взговорил я голосом истошным: аз, говорю, есмь по соломахинскому прозванию — Пашка Косой, и приволокся я из земли Донския в землю Сербскую волею и радением вождев наших, а из Сербския земли явился для разговоров к свет отцу нашему Краснову батюшке.

      Пустили меня в светлицу.

      В светлице — стол. На столе три орленных самовара паром вальс «пожалей» высвистывают.

      Снял я шапку, окрестился, утерся, отряхнулся; луп глазами — стоит передо мной, как лист перед травой, 65-летний человек в кафтане, в охабне, в ферязи, в боярском наряде при генеральских апалетах — Петр-свет Николаевич.

      Сунулся я к ручке — не допустил.

      — Кто таков? Смерд ли ты или боярский сын?

      — Я, говорю, Пашка Косой, из Донския земли, а роду я худова. — казацкого!

      — А-а... Слыхал, слыхали! Там и мы с годик в царьки игрались... так... так... А чего восхотел еси?

      А восхотел, говорю, узнати вашу; говорю, программу — плант.

      Как он затопочет, как залопочет, как зашумит!

      Встарь! — Царь! — Жарь!

      Ура! Царя! Зоря!

      Царский! Барский, дворянский!

      Урррааа!!!

      И сел, будто с пару сошелся.

      Отдышался и меня спрашивает:

      — А ты?

      Я шапку надел, штаны подтянул, утер нос через перста приложение и ответствовал:

      — А ну его, говорю, царя твоего, к едрене матрене.

      — Батюшки мои, какое тут началось!..

      Жар птица из-под рундука вылетела, ножкой дернула и — околела; кот, что на русской печи спал, — сдох в одночасье; самовары тревогу заиграли, со стенок императорские патреты горохом посыпались; вся горница коловертью пошла, а самого-то отца и благодетеля — Кондрашка покрыл...

      А я — ничего. Обернулся — «с тем, досвиданья» сказал, плюнул и вышел.

      «Во-от так фу-у-унт!!» пропел ученый петух, привезенный из-за чертополоха.

      Сел я на коня и дальше подался.

      * * *

      Подъезжаю. Дом. Этажи. Комнатушки. Прихожая. По стенам — объявления:

      «Продается довоенный примус царского производства, при употреблении играет «генерал-марш» и «гром победы раздавайся».

      «Снимки на белом коне. Дешево и сердито. Изготовляет русский фотограф, спросить Пфейермахера». «Занесло тебя снегом... и иные патриотические песенки наполняет хор императорских ассенизаторов. Будка в конце двора».

      «Переводы в Россию денег, сала, шильца-мыльца и молодых спасателей. Получка подтверждается...»

      Почитал я, поудивлялся энергии, глядь — у дверей солдат с ружьем. Подхожу — картонный. На нем объявление — «не лапай — не купишь. Образец вестового». Стучу. Вхожу. Комната. Стол. На столе — карта, у карты — генерал.

      — Ты кто?

      — Штатский!

      — А-а-а. Ну, руки не дам. Тебе кого?

      — Генерала Абрамова.

      Тут его будто снизу чем ширнули.

      — Я!!!

      — Здравия желаю, вашдицтвво!

      — Здорово! Зачем пришел? Деньги на РОВС принес? На музей принес? На столовку принес? За галлиполийцев принес? На лемносское сидение принес? На освобождение принес?

      — Нникак ннет...

      — Так какого же тебе черрта ннада?

      — Узнать гребтится. если б вас в атаманы вы брали, куда бы повернули?

      — К Миллеру.

      — А Войско?

      — К Миллеру!

      — А Дон.

      — К Миллеру!!

      — А Казачетсво?

      — К Миллеру!!!

      — А Законы Донские?

      — К черту!

      Помялся я, да и говорю вежливо:

      — Ну и умный же вы, ваше сиятельство.

      А на него от моих слов затемнение нашло. Сидит и партрет царя от моего не отличает.

      Снял я тогда со стенки картиночку — августейшая картиночка на лубке — дал ему пожевать, подождал, пока отошел и распрощался.

      * * *

      Приезжаю к третьему.

      Комната ничего. Выметена. На столе куфель пива и сосиски. Вышла какая-то тетка в штанах.

      — Мне, — говорю, — бабушка, Граббе бы...

      — Was?

      — Нас тс? один, — говорю. — Погуторить бы про атаманство.

      — Was?

      — Да ты, — говорю, — бабка, из чьих будешь? (А сам думаю, что это он шведкой, что ли, обзавелся!).

      — Пудешь... пудешь... я хенерал Граббе!

      — Гуген морген; говорю, тебя нам только и не хватало.

      — Was?

      — Не, говорю, не для нас! У нас и без тебя найдутся. А там, как хочешь. Хочешь, приходи мягким местом ежей давить...

      * * *

      Так и уехал.

      Так как все вышеизложенное нижеподписавшимся лично испытано — предлагаю казакам теперь любого из них на выбор. Берите их, братцы, нюхом. А мне — ни одного не надо. Будя...

      журнал «ВК» № 167

      стр. 15



      Е.И. Каширина «Белая добровольческая армия»

      (отрывки)

      ...Роль стран Антанты и США в зарождении и становлении Добровольческой армии заслуживает отдельного исследования, остановимся на некоторых ее моментах.

      После Октября в Петрограде союзники России в I-ой мировой войне рассчитывали, что советская власть поддержит военные обязательства царской России и будет продолжать войну против Германии и ее союзников. Но их ожидания не оправдались. Советское правительство, опираясь в своей политике на тезис «мир без аннексий и контрибуций», обратилось к немецкому командованию с предложениями о мире. Поэтому союзники не могли признать новую власть в России в силу её революционного происхождения и нежелания продолжать войну. Начало переговоров с немцами усилило антисоветскую активность союзников. Ими был начат поиск сил, способных продолжать войну до победы. Вначале основная ставка была сделана на казачество. Но уже в декабре 1917 года союзники поняли тщетность попыток поднять казачество на борьбу с Советами и сосредоточили свою деятельность в центре, субсидируя Б.В. Савинкова и одновременно изучая обстановку на местах.

      Белые же связывали с союзниками самые радужные надежды. Генералом Алексеевым и П.Н. Милюковым, много общавшимися в тот период друг с другом, основные расчеты после «разочарования» в казачестве делались на помощь союзников. М.В. Алексеев предложил Правительствам стран Антанты «финансировать программу организации армии, которая после разгрома большевиков продолжила бы борьбу с кайзеровской Германией.

      И они добились этого финансирования. Генерал М.В. Алексеев не скрывал, что Добровольческая армия получает деньги от союзников. В его финансовых приходных документах указывается, что на нужды Добровольческой армии от французской военной миссии поступали средства. 2 января 1918 года было получено 25 тысяч рублей, 3 января – 100 тысяч рублей, 19 января – 180 тысяч рублей. По свидетельству одного из большевистского руководства Дона А.А. Френкеля, Добровольческая армия получила от американцев 30 млн. рублей.

      «Мы в последствии определенно установили из очутившихся у нас в Новочеркасске документов и допроса преемника Каледина Назарова», подтверждал Френкель. В то же время сподвижник А.И. Деникина генерал Б.И. Казанович утверждал, что «от союзников до выступления из Ростова удалось получить только полмиллиона». Возможно, названные суммы сознательно или преувеличивались, или преуменьшались в зависимости от того, кто и с какой целью оглашал их. Делалось это, скорее всего, в пропагандистских целях с тем, чтобы показать степень зависимости или, наоборот, степень независимости от союзников.

      В результате разногласий между Добровольческой армией и Доном армии пришлось покинуть неприязненно настроенный к ней Новочеркасск. 17 января 1918 года Добровольческая армия начала перебазироваться в Ростов. На тот момент в ней насчитывалось не более 4000 человек. Штаб армии расположился в фешенебельном дворце ростовского промышленника Н.Е. Парамонова, туда и направлялись все донесения и шифрованные телеграммы с мест дислокации добровольческих частей...

      По подсчетам автора, численность ДА на 9 февраля 1918 года составляла около 3700 человек. «В том числе примерно 2350 офицеров. Из этого числа 500 были кадровыми офицерами, в том числе 36 генералов и 242 штаб-офицера (24 из них были офицерами Генерального Штаба). И 1848 – офицерами военного времени (не считая капитанов, которые до 1918 года относились к кадровым):

      штабс-капитанов – 251, поручиков – 394, подпоручиков – 535, и прапорщиков – 668 (в том числе произведенных в этот чин из юнкеров)».

      Практически таким составом ДА двинулась на Кубань, потерпев поражение в боях за Екатеринодар, вернулась на Дон. Наиболее значимым событием для армии стало её соединение с Кубанским отрядом в марте 1918 года. 17 марта в распоряжение Добровольческой армии (станица Калужская) прибыли представители Кубани на совещание по поводу соединения армий. Это были: атаман полковник А.П. Филимонов, командир кубанского отряда полковник В.Л. Покровский, председатель законодательной рады Н.С. Рябовол, товарищ (заместитель – В.К.) председателя Султан-Шахим-Гирей и председатель Правительства Кубани Л.Л. Быч. В ходе нелегких переговоров был принят следующий протокол совещания:

      «1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и осуществление ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признается необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное подчинение генерала Корнилова, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет признано необходимым...»

      После расформирования нескольких частей и соединения с Кубанским отрядом в составе армии находились:

      1-я бригада (генерал С.Л. Марков)

      2-я бригада (генерал А.П. Богаевский)

      Конная бригада (генералИ.Г. Эрдели)

      Черкесский полк

      Общая численность армии возросла до 6000 бойцов. Это было первое значимое событие, объединившее усилия двух белогвардейских начал в общем деле борьбы с большевиками, первый шаг к созданию Вооруженных Сил Юга России.



      В. Орехов «Христос Воскрес!»

      Христос Воскрес!

      Где-то, в милой церкви далекой, у иконы нет мира тихого и радостных молитв. Склонясь, в молитве плачет мать... Не время литургий — идут годины битв. Христос, нас не вини, когда Твои заветы, попранные, в грязи лежат уже давно, — мир создал для себя иные амулеты; мир отуманило безумия вино... И снова грезятся давно прошедшие мгновенья. И слышится певучий колокольный звон... Казалось, — слышится повсюду пенье... — То мой привольный, мой родимый Дон...

      Христос Воскрес!.. Не любим мы врагов, как Ты учил, Спаситель... Звериная тоска по родному Дону у нас... В сердцах Твоих людей живет голодный мститель... И молча смотрим вдаль. И ждем желанный час... И дивные слова — Христос Воскрес! — как прежде, в полночь запоем могуче...

      25 апреля 1930 года

      журнал «ВК» № 150

      стр. 16



      Н. Нечуй-Левицкий «Тернии изгнания»

      Был месяц май, прекрасный месяц, когда у обывателя на сердце, а у эмигранта и в желудке так свободно и легко. Ж. нуждался в деньгах позарез, а взять их было негде: до очередной получки «иждивения» оставалось еще долго, а идти на работу не позволяли близкие экзамены.

      Ж. обошел с поклоном всех своих коллег: хоть шаром покати, хоть карманы оторви! Весна, как злая мачеха, ревниво считает каждый грош, объявившийся у бездомного сироты, эмигранта-студента.

      Обратился к приятелю-станичнику, агроному по специальности, мельничному рабочему — по занятию:

      — Сашка, на тебя возлагаю все упование мое... В получку отдам с мокрыми процентами в придачу, ей-Богу!

      — Чудак, откуда у меня деньги? Сам в долгах, что младенец в пеленках... Чуть что подработал, не знаешь, кому раньше платить.

      — Вот досада!

      — А зачем тебе так к спеху монета?

      — Да ботинки надо купить. Комитетские совсем расползлись... Смотри, на что стали похожи: как два старых, линяющих утконоса... Совсем совестно в таком виде появляться среди порядочных людей.

      — Гм... Жаль, Володька, что не могу помочь. Кстати, на мельнице как раз требуются рабочие... Быть может, поработаешь пару дней, земляк?

      — Дня два, пожалуй, мог бы урвать от занятий.

      — Так приходи завтра наниматься. Надеюсь, не подкачаешь: работа казака должна бояться, а не казак работы. Да смотри, пенсне не забудь снять, когда пойдешь, а то справец (управляющий) может не принять.

      На следующий день Ж. явился на мельницу.

      Справец, бывший австрийский фельдфебель с раздутым, красным лицом, хотя и неохотно, но принял. Послал на склад выгружать вагоны с зерном.

      — Амперовать умеешь? — спросили рабочие.

      — А что это такое? — полюбопытствовал Ж.

      Будешь насыпать в мешки зерно вот этим черпаком.

      «Работа пустячная», обрадовался в душе молодой человек. «На постройке ведь не то... Три кроны в час, девять часов в день... За три дня как раз выгоню на ботинки», мысленно рассчитал он и даже настроение поднялось «на мажор».

      Минут сорок дело шло лихо, следующие полчаса работа подвигалась с некоторыми потугами, а еще дальше — ампер начал гарцевать в руках Ж. Он с утра ничего не ел и быстро выдохся.

      Рабочие вначале подтрунивали, а потом стали ругаться.

      Вдруг на пороге показался справец. Он тяжело сопел и несло от него, как от немытой пивной посудины. Несмотря на ранний час, он уже успел себя подкрепить...

      По лицу Ж. градом катился пот. Сильно близорукий, без пенсне, молодой человек не попадал «ампером» в устье мешка и часть зерна просыпалась под вагон.

      — Hergot! (Проклятье) — заорал справец, — вы работаете, точно чарльстон танцуете. Бросьте! Карель, насыпай ты, а вы держите мешки!

      Сконфуженный Ж. передал черпак и взялся за мешки. Но пока он успевал мешок раскрыть, полный «ампер» уже мелькал перед носом. Зерно снова посыпалось на мостик и под вагон.

      — Jezis-Marja! (Иисус-Мария), — кричал в негодовании справец, наблюдавший за работой сзади. — Этот рус, кажется, отродясь ничего порядочного в руках не имел! Бросьте! Вяжите мешки, да покрепче, чтобы по дороге не развязывались.

      Неловкими руками Ж. принялся завязывать мешки. Никогда в жизни он этого не делал, а волнение и присутствие справца еще усиливали его замешательство. В темпе работы произошла заминка.

      — Вацлав, вяжи ты, а он будет возить, — приказал справец. — Krucifix (Гром и молния), на такую работу...

      Расстроенный вконец неуспехами и покрикиваниями справца, Ж. начал свозить по мостику из вагона в склад наполненные мешки. Первоначального бодрого и уверенного настроения как не бывало и единственным его желанием сейчас было, чтобы ушел справец — этот ужасный человек, о крикливости и нервности которого он слыхал еще раньше и голос которого на него действовал парализующе. Но справец, как Божья гроза, стоял и мрачно глядел на работу.

      Мешков десять Ж. транспортировал благополучно и справец собрался было уходить, когда вдруг один мешок, плохо поставленный на возик, перевалился через мостик. Не успел Ж. опомниться, как вместе с возиком полетел вниз. Мешок расселся, зерно высыпалось, у возика сломалась ручка, а Ж. пребольно ударился коленом о выступ магазина.

      Рабочие сбежались и, еле сдерживая хохот, глядели вниз.

      С искривившимся от боли лицом Ж. начал взбираться на мостик. Справец был весь багровый от злости. С бешенством схватил он молодого человека за плечо, но, видимо, опомнился и только поток отборных ругательств обрушился на голову горе-работника.

      Ж. было обидно до слез, но в сложившихся обстоятельствах ему оставалось только молчать.

      Вдоволь потешив свою глотку, справец велел Ж. следовать за собой.

      — Пойдем на мельницу. Оставлять вас здесь опасно, — уже благодушнее проговорил старик. — Вы что не возьмете в руки, все трещит... До вечера не то, что возик, а и вагон, пожалуй, лежал бы в развалинах...

      По пути со склада он все попрекал:

      — Ах, бедовый вы человек... Знаете, если бы чех мне столько напроказил, давно бы прогнал с работы. Ну, что с вами делать? Ведь вы даже повернуть мешок не умеете... Вы, вероятно, только учитесь физическому труду?

      Ж. молчал.

      — О, Jezis-Marja! — трагически вздохнул справец, входя во двор. — Ну, ладно! Как-нибудь дотяну с вами этот день. Идите наверх, там вам старший мельник даст что-нибудь делать.

      Мельник поставил его возле выходной трубы, откуда поступала мука.

      — Видишь вот этот кран, смотри, не открывай его сразу. Укрепи сначала к трубе мешок, вот как это я делаю, а потом медленно поворачивай, пока мешок не наполнится. Потом отставишь и возьмешь другой.

      Ж. был так пришиблен всем предшествующим, что забыл все наставления мельника. Подвесив мешок, он открыл кран на полный поворот.

      Произошло нечто ошеломляющее, неожиданное: эластичная масса засыпала Ж. выше пояса. Когда он опомнился и протер глаза, то увидел себя как бы провалившимся в сугроб снега. Из трубы лавиной валила мука.

      Подбежал какой-то рабочий и закрыл кран, а растерявшемуся Ж. крикнул:

      — Pitomce (сумашедший), что ты наделал! Достанется тебе теперь.

      С дикими проклятиями примчался мельник, схватил молодого человека за шиворот и выставил за дверь.

      — Вон отсюда убирайся, или я за себя не ручаюсь!

      Совершенно уничтоженный, Ж. стоял у выхода и апатично ожидал, что будет дальше.

      Скоро с нижнего этажа послышалось сопение и раскатистый голос справца:

      — А, опять этот рус! И за кой грех я его посадил себе на шею! Mordie, он отравил мне сегодня настроение на целую неделю!

      Ж. немного заволновался, когда мельница заскрипела под тяжелыми шагами. В это время на двор въехал грузовой автомобиль и раздался голос:

      — Пане справец, тридцать мешков муки! Только скорее! В нашем распоряжении всего двадцать минут.

      Справец взобрался наверх и, по-видимому, забыв о Ж., кликнул:

      — Ребята, нагружать будем! Шевелитесь, чтобы через четверть часа было готово!

      Рабочие, привычные и специализировавшиеся, мигом заняли свои места.

      — А вы почему здесь стоите? — накинулся справец на Ж., заметив его без дела. — Живо помогите мне спустить «шоупачку».

      Торопливо, плохо соображая после столь сильных ощущений дня, Ж. схватил громадный транспортный желоб за один конец, справец за другой, просунули в петли железный болт и начали спускать в отверстие в стене, под которым остановился грузовик.

      Но справец был дряхлый, а Ж. подслеповатый и «шоупачка», не утвердившись на автомобиле, скользнула вниз, а верхний ее конец с такой силой подался вперед, что болт вырвался из рук Ж. и на расстоянии сантиметра промелькнул от подбородка справца.

      Старик совсем опешил, даже побледнел, не то от возмущения, не то от неожиданности и испуга, а глубоко озадаченный Ж. только беспомощно заморгал близорукими глазами.

      — Пане, за такую работу вы заслуживаете не плату, а par lacek (пару оплеух). Ведь вы могли лишить меня не то, что зубов, но и головы! Я не знаю... Я не знаю... Первый раз в жизни встречаю такого нерасторопного человека, — разводил справец руками. — Или у вас ум за разум заходит, или вы сегодня ослепли...

      Молодой человек настолько ошалел, что даже не стал оправдываться сильной близорукостью.

      — Пан справец, так что с мукой? Мы ждать не можем, — торопили снизу, устанавливая «шоупачку» на автомобиль.

      Старику не оставалось времени, чтобы достойно излить свой гнев. Он только распорядился:

      — Идите на самый верх, возьмите свободный возик и подвозите муку к люку. Когда я крикну, свернете мешок на край, а он по доске съедет сюда. Эта работа пошла сравнительно гладко и уже была надежда, что все окончится благополучно. Ж. спускал мешки справцу, тот их хватал, стоя у края желоба, и направлял по «шоупачке» в грузовик.

      — Вот видите, ничего мудреного в этом нет. Нужно только немного думать над тем, что делаешь, — уже мирно, почти дружелюбно поучал справец снизу. Не успел он еще окончить фразу, как случилось нечто ужасное, от чего Ж. защемило возле сердца. Близорукими глазами, не рассчитав хорошо расстояние, молодой человек свернул в люк вместе с восьмидесятикиловым мешком и тяжелый железный возик.

      Все с грохотом полетело на справца.

      Ж. успел только отчаянным, чуть не плачущим голосом крикнуть:

      — Пане справец, внимание! Бегите в сторону!

      Дальше его нервы не выдержали. Как распуганная лошадь, промчался он через всю мельницу и кубарем скатился с лестницы.

      — Куда бежишь? Что случилось? — спрашивали его в машинном отделении.

      Не отвечая на вопросы, не останавливаясь, без шляпы выбежал Ж. во двор, перевел дух и быстро зашагал домой.

      Из окна неслись отчаянные ругательства справца.

      «Ну, и слава Богу, что ругается, значит, еще жив» — решил обрадованный Ж.

      Пока дошел домой, у одного ботинка совсем отстала подошва и он при ходьбе жадно глотал воздух, как вытянутая из воды щука.

      А вечером Сашка вручил Ж. шляпу и десять крон и со смехом сказал:

      — Эх, брат, осрамил ты славу казачью! Только и было разговору, что о тебе... Потешил рабочих на мельнице знаменито!

      — А справец велел передать, что готов тебе выплачивать пенсию, только чтобы ты никогда больше не показывался на очи.

      25 октября 1929 года

      журнал «ВК»

      № 46

      стр. 5-6



      Игнат Билый «Петр Иванович Кокунько»

      (некролог)

      10-го июня, в девять с половиною часов утра, умер, а 11-го в 4 часа дня погребен Петр Иванович Кокунько. Умер в Белграде, погребен в Земуне рядом со своей покойной супругой.

      Покойный жил на квартире П. И. Курганского и умер на руках его жены.

      Последние часы своей жизни Петр Иванович провел тихо и спокойно. Минут за 20 до кончины подозвал к себе госпожу Курганскую и начал шепотом что-то говорить. Поняв, что П. И. вспоминает Надежду Карловну, г-жа К. сняла висевший у него над столом портрет его покойной жены и передала умиравшему. Петр Иванович правой рукой прижал портрет к груди, а левую протянул г-же К. Затем несколько спокойных, затрудненных вздохов и все было кончено.

      Болел не долго, с неделю. Жаловался на боль в сердце. Умер 88 лет...

      На похоронах было много народа. Хоронили с отданием воинских почестей.

      В последнее время он тяжело переживал потерю (как он сам это считал) кубанскими казаками своих регалий...

      * * *

      Петр Иванович Кокунько, казак станицы Новодеревянковской, Ейского отдела, родился 22 июня (10 июня по ст. ст.) 1851 г. Вырос он в ст. Должанской на берегу Азовского моря, где отец его имел рыбные промыслы. Последние десять лет перед 1917-м годом, будучи атаманом Ейского отдела, жил в станице Уманской.

      Учился П. И. в Кубанской Войсковой гимназии, курс которой окончил в 1870 году. Чтобы избежать расходов на поездку в Петербург, благодаря стараниям тогдашнего старшего адъютанта Наказного атамана А. Д. Кияшко (сослуживца его отца), а также и некоторому покровительству самого Наказного атамана Цакни, Петр Иванович получил командировку в Николаевское кавалерийское училище, или, как оно тогда называлось, школу гвардейских прапорщиков. Но пробыл он там всего месяц, оставил ее (тогда это можно было делать и многие пользовались этим) и поступил в университет на юридический факультет. На следующий год П. И., оставив университет, поступил в Технологический институт на химическое отделение.

      Здесь П. И. дошел до третьего курса, но в 1875 году принужден был оставить и его вследствие больших беспорядков в среде тогдашнего петербургского студенчества.

      Спустя год, Петр Иванович поступил в 3-е Военное Александровское училище в Москве, которое и окончил в 1878 г., а через шесть лет поступил в Николаевскую Академию Генерального Штаба, которую окончил в 1886 году.

      Шесть лет между училищем и Академией П. И. прослужил в Ставропольском юнкерском училище младшим офицером и преподавателем истории и военно-инженерного искусства.

      Не будем говорить сегодня о военной службе покойного. И военная и административная служба П. И. родному Войску заслуживают особой оценки. Пока же только коснемся весьма кратко характеристики его, как атамана Ейского отдела — словами одного из сослуживцев:

      — Это был казак старого закала, который на службе придавал значение существу дела, а не форме его. Ценил он людей не по чинам и орденам, а по личным и служебным качествам. Сам он был человеком идеальной честности и прямоты характера. Он старался, по возможности, подыскать себе хотя бы приблизительно и таких же сослуживцев. Перед начальством он не заискивал и не любил заискивания и среди своих подчиненных.

      Зная отлично жизнь казака, его материальное положение, его большое напряжение при справке на службу, он, при командировке молодых казаков в первоочередные части, старался, елико возможно, избегать браковки как обмундирования и снаряжения, так и лошадей...

      Провинившихся станичных атаманов и других должностных лиц станичной администрации «пробирал» «по-батьковски», но был добрым и справедливым и никогда не злоупотреблял своей властью...

      Наступил 1917 год. Осенью (с сентября по 11 октября по ст. ст.) собралась Кубанская Войсковая Рада.

      Эта Рада приняла первую Кубанскую конституцию, установившую на Кубани порядок и власть волею первого своего учредительного собрания...

      Петроградское Временное правительство было обеспокоено казачьим непокорством и прислало на ту Раду трех своих комиссаров, чтобы «убедить» Раду принятую ею конституцию не вводить непосредственно в действие, а раньше послать ее на утверждение «законной Всероссийской власти». Этого требования русского правительства Рада не исполнила. Она постановила не представлять «на утверждение» принятой ею конституции, а ввести ее в действие явочным порядком.

      Во время спора Рады с представителями Временного правительства, среди других членов Рады, и генерал Петр Иванович Кокунько положил свою довольно ощутительную долю влияния на ту чашку весов, на которой решалась судьба конституции, выступив большим сторонником права Казачеству самому и самостоятельно решать свою судьбу. Нестеснявшийся при царях говорить правду в глаза всяким «высоким особам», П. И. не постеснялся сказать ее откровенно и представителям русского революционного правительства.

      Когда в начале 1920 года начала вырисовываться неизбежность катастрофы, Кубанский атаман и правительство решили вывезти заграницу исторические регалии Черноморского, Линейного и Кубанского казачьих Войск. Во главе особой пятичленной делегации для сопровождения и хранения регалий заграницей был поставлен генерал Петр Иванович Кокунько.

      Девятнадцать лет успешно и с честью выполнял Петр Иванович долг, возложенный на него Войском. К несчастью, недавно, по независящим от него причинам, регалии были изъяты из его ведения. Это обстоятельство удручающе подействовало на старого казака...

      Такова схема жизненного пути Петра Ивановича. Закончил он ее не там, где хотел, и не так, как хотел...

      И эти строки, служащие извещением широким кругам казачьим о смерти одного из горячих казачьих патриотов, не могут ни в малейшей степени претендовать на оценку его длинного, интересного и плодотворного жизненного пути. Эта казачья жизнь заслуживает особого исследования и описания. В свое время казаки это сделают.

      А пока пожелаем Петру Ивановичу тихо в мире отдохнуть в приютившей его земле, отдохнуть перед переселением в землю родную, ибо мы убеждены, что скоро придет то время, когда казачьи патриоты захотят и смогут перенести прах его в свободную казачью отчизну ...

      июль 1939 года

      журнал «ВК»

      № 266

      стр. 29



      Я. Лопух «Козача могыла»

      Давно — ще був я хлопчиком малэнькым — на толоци Старомышастивськой станыци чорнилы дви могылы. Одна, шо була дальше од станыци, могылою «Высокою» называлась, а друга, шо поблыжче, «Козачою» могылою прозывалась. По-биля ных широкый шлях лэжав, по котрому гурты скота з Катэрынодара у Ростов, а дали до Москвы, купэць пронырлывый ганяв. По тим шляху стовпы повэрстни в ряд стоялы, поштови станции булы; курьеры на тройках скакалы, и тыхо рухалысь чумацкии возы.

      Вэсна! С Козачой любуюсь я стэпным простором. Кругом всэ нижно зэлэние, горыцвит по миж травамы жовтие и дэ-нэ-дэ и воронэць вже червоние. На нэби сонэчко сияе и тэплый витэрэць тыхэнько повивае. Кущанкы и черэды пасуться по трави; а дали в стэп, як молоком облыти, цвитуть тэрны высоки та густи. Як скло, вода блыщить в топылах; а в нэби, в лазурний вышини, лэтять, курлычать журавли, а там далэко, дэ нэбо сходыться з зэмлэю «святый Пэтро овэць ганяе» (так называют в Черномории волнистое движение воздуха в теплый, ясный день). Козача писня по стэпу лунае и, замыраючи в далэчини своим широко-жалибным напивом, про волю и славу козакив, про старыну напомынае. И слухав бы ту писню бэз кинця, бо писня та и тыхый жаль и радисть в сэрци вызывае. Станыця — як гай той зэлэние, вся купаеться в садках, тилькы дэ-дэ стина, або дымарь билие, блыщать хрэсты и главы на церквах. У край станыци дяка Вихрицького витряк стоить, а биля його гний пидпалэный курыть.

      В станыци дзвин гудэ вэлыкый. Зьизжаються на площу козакы, а за нымы йидуть дивчата, хлопци, молодыци, стари бабы и старыкы. На площи стил стоить накрытый, а на столи евангэлие и хрэст лэжать; кругом стола хоругвы, золотом розшити, стари козаченькы дэржать (то всэ дары святому храму служивших ранише козакив, шо попрыносылы з собою з баталионив и полкив).

      Старэнькый пип выходыть з церквы и тыхым голосом почав напутствэнный молэбинь правыты на службу йидучим козакам. Стыхлы вси. Пип Дудык молытвы читае, дякы (Вихрицький и Шульга) те, шо положено, спивають, а Кырнис тэж им пидтягае. Святою водою покропывши, Хрэстом усих благословывши, у церкву пип соби пишов; а козакы и з нымы вся ридня: и старыкы, бабы, дивчата и парубкы, гуртом выходять за станыцю и прямо до могылы идуть: и тут уже биля Козачой могылы жинкы и матэри (нышком и дивчата) прощальни сльозы ллють; а старыкы сынив благословляють, на служби щастя им бажають, та по чарчини выпывають, шоб, бачиш, був гладэнькый путь.

      Пора... на конэй козакы сидають, з Козачой прощальный погляд станыци посылають и идуть в далэкии крайи.

      Нэ рик, нэ два робылося отак, а рокив сорок (може и бильш) и це тому «Козачою» прозвалась та могыла, а нэ ынш.

      * * *

      Пройшло з пивсотни лит. Воды багато утэкло в Кубани; нэмало вытэкло и в Кочатях. Багато дэ чого старовыны нэ стало, багато и новыны явылося в козачих куринях. Там, дэ шлях лэжав широкый — чавунка с посвыстом лэтыть, а дэ булы тэрны высоки — пшэныця золотом блыщить.

      Станыця розрослась и вздовш и вширш. Лэвады панськи, шо колысь далэко за станыцею булы, уже в станыци сталы; гробкы стари окациею, бузком та вышняком позаросталы и тэж застроени планамы хазяинив-козакив молодых, шо оддилылысь од батькив и выйшлы на простир новэ хазяйство будуваты.

      Гай, гай! А дэ ж Козача славна та могыла? Высока мрие за станыцею. А дэ ж Козача дилась? Вона уже помиж новых планив, як сыротына там стоить. Старым козаченькам про молоди лита напомынае, а молодым, як наче вже и мишае; бо из-за нэи прышлось планы давать нэ в ряд, а выдилыть куток и для могылы. Ну, та ничого. Шо ж будэш тут казаты? Нэ можна ж могылу розкопаты? Вона ж Козача?! Така в старовыну була козача вдача: як дило старыкы ришать, того вже молодым нэможна пэрэроблять.

      Прыйшла вэсна злощастного висимнадцятого року. По Кубани той рик вэснянок нэ спивалы, бо замисць спивив гарматы гулы, трищалы кулэмэты и ризалы браты одын другого «за власть народа трудового».

      Странныком убогым скытавсь я по Кубани. Прыйшлось в свою станыцю завэрнуть (уже в станыци панував товарыш-большевык).

      Аж гульк — Козачу ту могылу роскопуе... Та хто ж? Мужик-городовык!

      В очах у мэнэ потэмнило; схылывшись на ципок, понык я головою; од жалю сэрце защемило; думкы таки пишлы, шо и згадаты их боюсь, а сльозы из очей лылысь на мий вже билый вус...

      10 февраля 1929 года

      журнал «ВК»

      № 29

      стр. 6



      Я. Лопух «Кубанская старина и новина»

      Заговенье на Великий пост, или, как говорят у нас на Черномории «прощальна нэдиля». Небольшая деревянная церковь станицы Старомышастовской полна народу. В толпе мальчишек и девочек я стою впереди всех прямо против царских врат. Из алтаря выходит старый священник со свитком в руке; подходит к аналою и, осеняя себя крестным знамением, твердо и ясно произносит:

      «Во имня Отця, и Сына, и Святого Духа».

      Пауза. Все приближаются к амону. Тишина. Священник разворачивает свиток и поднимает его правой рукой.

      — Бачите, шо це такэ?

      На лубочной картине изображен громадный зеленого цвета змий, вверху картины Иисус Христос на белом коне, окруженный ангелами, трубящими в трубы; а внизу — ад с ярким пламенем, среди которого корчатся грешники и туда же черти тянут еще толпу грешников, окруженных цепью; причем впереди идут цари, архиереи, купцы, а сзади — мужики в лаптях, которых черти подгоняют дубинами (к моему детскому удивлению и радости там не было ни одного казака).

      Картина была окружена, как бы виньеткой, маленькими картинками, на которых были изображены грешники; стоящие по пояс в котлах с кипящей жидкостью; лижущие раскаленные сковороды; были подвешенные на крючьях и т. д.; словом так, как описывает адские мученья Котляревский в своей «Энэиди».

      — Це Страшный Суд, — продолжает батюшка. — По преданью, Страшный Суд почнэться зараз писля прощальной нэдили. А колы? Про це тилькы одын Бог знае. Так от Свята Церква и установыла, шоб мы готовылысь до цього страшного дню постом и молытвою. Прощалы б одын другому образы, говилы, сповидалысь и прычащалысь. Ось, бачитэ, — гришныкы гарячу сковороду лижуть языкамы?! Це так будэ брэхунам.

      — Одарко! — Обращается вдруг священник к стоявшей в стороне молодой казачке: — Ты набрэхала на Приську, шо вона в тэбэ гусэй покрала и позывала йи! А гусы потим знайшлысь у Рашпиля в ставку? Пиды зараз ударь 20 поклонив.

      И Одарка беспрекословно шла к иконе отбивать поклоны.

      — А це бачитэ, — повишани на гаках? Це ти, шо дивчат обдурюють. Вэлыкый це грих!

      — Васыль! — Обращается опять священник к молодому казаку: — Шоб ты мэни писля Вэлыкодня сватав Гапку. Бо я бильш ни з кым тэбэ винчаты нэ буду. Я всэ знаю! Иды, ударь 10 поклонив.

      И т. д.

      И всем было понятно и ясно; и Одарка остерегалась уже «брэхать», и Василь на Красную Горку стоял под венцом с Гапкою, у которой, хотя была слишком полна талия, но зато сияющее счастьем лицо.

      Давно это было. Было это больше, чем 50 лет тому назад. Старик священник — казак той же станицы Старомышастовской Дудык; это был последний из выборных священников. В молодости, как мне потом говорили, он, в числе других, пас табун генерала Котляревского. И вот, лежа в степи на бурке, при помощи какого-то грамотея, он, почти самоучкой, выучился читать и писать. Учился он по старинной еще азбуке; буки аз — ба; слово, он, люди, ерь — соль; да по псалтыри. В тридцать лет он уже читал и пел на клиросе и писал грамотки. По избрании его станицей в пастыри, был командирован в Лебяжий монастырь, где и пробыл около года, изучая устав и другие церковные книги. Из монастыря поехал в Екатеринослав (Черномория была тогда причислена к Екатеринославской епархии) продолжать свое богословское образование, где через полгода и был рукоположен в сан иерея. В своей станице он священствовал до конца своей многолетней жизни. Это был глубокого ума человек. Знал он в своем приходе всех и каждого. Знали и его все, и со всяким горем обращались к нему — своему избранному пастырю. Он и советы давал, он и судил, он и мирил, он и наказывал. Он понимал и знал паству свою и народ понимал и уважал его. Слово его было законом, и не было в станице никаких сектантов.

      Прошло 20 лет. Черкесы были окончательно усмирены. Окончилась война 1877 года и край начал быстро богатеть. И потянулись из России священнослужители с семинарскими аттестатами на богатые приходы, с фамилиями на « -ов».

      Один из таких студентов семинарии, отец Александр Молчанов, был назначен в станицу Челбасскую. В этот же самый день, то есть в «прощальну нэдилю» выходит он говорить проповедь о Страшном Суде. Говорит по всем правилам богословия; долго и с чувством.

      Наконец, видя, что слушатели заинтересовались, но устали, он заканчивает проповедь следующими словами: «...Итак, православные, я на этом заканчиваю. Кто желает услышать еще подробнее, приходите к вечерне, я нарисую более яркую картину Страшного Суда Божия. Аминь».

      Зазвонили к вечерне. Народ, к удивлению пастыря, валом валит в церковь. После вечерни вышел на амвон отец Александр и вновь начал говорить на ту же тему. Говорил о мучениях душ в загробной жизни пробудившейся совестью, приводил много цитат из священного писания; словом, изложил все, чему его учили в семинарии и что он почерпнул сам из духовной литературы. Окончил. Снял облачение и собрался уходить из церкви, а народ стоит.

      — Что же вы стоите, православные? Я уже окончил.

      — А вы ж, батюшка, казалы, шо будэтэ рисувать картыну Страшного Суда!

      Как видите, народ не понимал пастыря, а пастырь не понимал народа. Служители церкви постепенно обращались в чиновников. И пошли на Кубани плодиться разные секты: хлысты, субботники, новопральцы и т. д.

      Прошло еще 20 лет. В 1907 году с полиции была снята обязанность вести борьбу с сектантами, и Духовному Ведомству пришлось назначить в станицу Уманскую уездного миссионера — молодого священника с академическим значком. Вот и начал этот миссионер вести борьбу с сектантством посредством проповедей, строго построенных на правилах богословских наук. Между прочим, этот высокоученый проповедник был неравнодушен к Л. Н. Толстому, Достоевскому и другим писателям, затрагивающим религиозные вопросы; и в каждой проповеди непременно пристегнет кого-либо из таковых, а уж Л. Н. Толстого — обязательно.

      Я в это время был участковым начальником. В страдную пору, чтобы не отрывать людей от работы, я старался, по мере возможностей, всякие дознания производить по воскресным и праздничным дням.

      Лето. Я в субботу прибыл в станицу Крыловскую. С вечера попросил хозяйку общественной квартиры (богомольную вдову-старушку) приготовить мне завтрак и чай пораньше, чтобы, по окончании литургии, быть уже в станичном правлении и работать без перерыва до 10-11 часов вечера.

      Сижу в столовой. Дверь в кухню приоткрыта. Входит какая-то старушка.

      — Здрастуйтэ, Юхымовна! Та з нэдилэю, будьтэ здорови!

      — Здрастуйтэ, Сыдоровна.

      Чмок, чмок, чмок. Целуются.

      — Це вы з церквы, Сыдоровна?

      — Атож. А вы, Юхымовна, чого це нэ булы?

      — Участковый прыихав: нияк низзя було. А хто служив: отэць Ликсандра чи отэць Мыколай?

      — Дэ там, Юхымовна! Из Уманьской мысынэр прыихав, так вин служив. Та було б тоби гарно! Голос такый тонэнькый, та прыятный; ну, прямо як той янгол! А як начав, Юхымовна, проповидь говорыты, так як по-пысаному; а сам и в кныжку нэ дывыться. Та всэ, Юхымовна, про товстых, та про товстых. А я дывлюсь на бабу Тырсыху, нэдалэко биля мэнэ стояла, тай думаю соби: будэ тоби, стэрво пузатэ, на тим свити: ач, якэ черэво найила!

      25 марта 1929 года

      журнал «ВК»

      № 32

      стр. 9-10



      Иван Настоящев «Крым», «Рым», хлопец с «поповой гребли» и некий «чорт»

      (отрывок)

      Развернул «Вистнык», а в нем... «Дэ Крым, дэ Рым, дэ попова грэбля»... Вот, думаю, фельетон... дай-кось. прочту. Люблю живое слово, а не философию.

      Прочел! «на Дону украинцев — 57 %, на Кубани — 52 %, а на Тереке свыше 70 %»... Прочитал, уставил очи «на небо и думу гадаю».

      — Что это? С таким заголовком, а запах «философии». Это что-то не так!

      Взял, да еще прочитал, но только сзаду-наперед. Маленько на душе полегчало... На Тереке украинцев — 07 %, на Кубани — 25 %, а вот на Дону выходит — 75 %... И... заорал я благим матом:

      — Рятуйтэ, пановэ! Вызволяйтэ, донци! Скажить, дэ вы бачылы на Доншине такую уйму украинцев? Та це ж и я — не казак, а — украинец! Боже мий, Боже мий, — смылуйся надо мною!

      Когда человек возмущается, то ищет и сочувствия. Что ж, возмущаться в одиночку! Посему, долго не думая, да с этим самым «Вистныком» — да к местным украинцам дрибнэсэнькым шажком и двинул. А у них, как раз, собрание громады. Влетаю...

      — Добродию, пановэ! Маю до вас слово, дайтэ мини слово!

      Дают. Я, прямо, своему тесному другу пану Верти-Хвист, ставлю вопрос:

      — Ты, не верти хвостом, а скажи: на Дону был?

      — Был, — говорит.

      — Много ли бачив там украинцев и чув ли украинску мову?

      — Ни, — каже, — не бачив и не чув.

      — А мужики, говорю, есть?

      — Мужики, — каже, — есть.

      — Сколько?

      — Да если въехать в любой хутор или станицу, то можно узнать и то, расспросив станичников, что у них один сапожник-мужик, портной-мужик, потом пять-шестъ мужиков-работников у зажиточных станичников, работающих по найму от Троицы и до Покрова. Потом есть один коваль, он же и коновал — цыган. Это и все.

      — А украинцы?

      — Украинцив нэ бачив.

      Так что же ваш «известный» Евген Луговий пишет? Дывысь, пановэ!

      Да как шваркну «Вистнык» на стол: — Читайте!

      Голова громады взял «Вистнык» и начал читать вслух перед всей громадой. Во все время чтения громадяне восклицали: — Мужицкая выдумка! Брэше, чортив сын! Це шось нэ так!

      Голова кончил читать, провел рукой по лицу и волосам, глубоко вздохнул и сказал:

      — Я кое-что слышал о сем «Вистныке» и о тех, кто пишет в нем. Это не иначе, как сам «чорт» сунул свой нос в это дело...

      И пошли толки, споры... Крик, шум... В общем, здорово-таки мы побалакали о «чорте»...

      * * *

      Надо вам сказать, братцы мои, что черти разные бывают. Как и люди. Характер, убеждения и все такое прочее приобретают от той среды, в которой живут. У каждого народа — свой «чорт». Ну, а каков народ, таков и «чорт». По поговорке, значит: с кем поведешься, от того и наберешься. Сказать, к примеру: немецкий «чорт» — сурьезный, в очках, все больше по части философии, али химии; во всем выдерживает строгую линию и ни от чего не отступает, пока не добьется своего. Американский «чорт» — чисто деловой. «Время — деньги», — вот сущность его бытия. Размашистый в своих делах. С гонором то ж. Думает, что подобных ему чертей нет. Остальные, дескать, — так себе, мелюзга...

      Французский — веселый «чорт». Жуир, мелкий буржуа, каламбурист и приятный говорун, слегка в старом стиле. Итальянский — беспечный, вспыльчивый, но скоро отходящий; вечно влюбленный и с мандолиной. Словно медовый месяц справляет. И все это от того, что слишком много солнца и виноградников. Виноградники и солнце очень уж кровь подогревают. А вы сами знаете, что бывает, когда кровь бурлит. Испанский «чорт» сродни итальянскому, только разница в музыкальном струменте. Замест мандолины, испанский «чорт» на гитаре зашпаривает и все ночи напролет с душещипательным романцем изображает из себя Ромео перед окнами своей дульцении...

      Баста. Не буду перечислять всех чертей, потому что, их очень уж много. Сколько народов, столько и чертей. Важно, что один из чертей стал выглядывать из-за спины шановного пана Евгена Лугового, а вернее — «Вистныка».

      * * *

      Чтобы убедиться в том, где правда, стоит только вспомнить, хотя бы три последних (почти одновременных) антиказачьих «выступления»: Григорьева, Ковальского и Лугового. Отделены они один от другого большими расстояниями (один в Америке, другой — в Париже, третий — в Польше) и, может быть еще больше, — своими убеждениями (один — социалист, другой — демократ, третий — националист).

      Внушить искусственно и одновременно им одно и то же отношение к казакам не смог бы никакой человеческий «чорт»...

      Дело тут проще. Некоторые украинские «интеллигенты» действительно страдают болезнью, которой они заразились от русских единонеделимцев, усвоив взгляд на казаков из русских учебников истории...

      Наше «утешение»: не все украинцы больны такой болезнью, да и среди самих больных, будем верить, не все больны безнадежно.

      А посему — хладнокровие и спокойствие! Своего мы не уступим. Будем верить, что и другая сторона обретет благоразумие и политическую дальновидность. Равный с равным, вольный с вольным!

      25 июня 1939 года

      журнал «ВК»

      № 265

      стр. 13-14



      Игнат Билый «Украинцям з «Вистныка» та ихним однодумцям»

      (цитаты)

      В миру того, як Центральна Рада пэрэходыла на стан организации национально-политычной, пэрэд кубанцямы-украинцямы (до якых числыть сэбэ и сам Л. Л. Бич.) само собою повынно було повстаты пытання про политычнэ поставлэння Кубани до Украины. 3 тою мэтою в лити 1917 р, (в сэрпни або у вэрэсни) в Катэрынодари було склыкано цилком довирочну нараду украинцив-козакив и иногородних, в числи прыблызно 20 чоловик, наривно — козакив и нэ козакив (нарада та дийсно була и залышилась цилком довирочною, бо про нэи кубанци довидалыся лыше за кордоном з праци Л. Л. Бича, яку оце цитуемо). Голосував Мыкола Степанович Рябовол. Нарада обговорювала пытання про прыеднання Кубани до Украины на федэратывных пидставах. Всими голосамы, за вынятком одного (козака), цю пропозыцию було видхылэно, бо нарада вызнала, шо порушення цього пытання в мисцевых умовах е нэможлывым. Натомисць було ухвалэно пэрэводыты на Вийськовий Ради ... прынцип Всэросийськой Федэрации з тым, абы Кубань була в ний окрэмым штатом...

      Отже, так на цей раз обэртаеться справа прыеднання Кубани до Украины. Чи це до вподобы кому, чи нэ до вподобы, алэ ж було так, а нэ инакше, И выгадуваты тэпэр «народню думку», яка нибы-то «проголосыла федэрацию з Украиною», це будэ простисинькою «исторычною» нэправдою...»

      Игнат Билый

      Украинцям з «Вистныка» та ихним однодумцям

      (Дэ Крым, дэ Рым, а дэж та попова грэбля?)

      25 июня 1939 года

      журнал «ВК»

      № 265

      стр. 4-5

      * * *

      «Мушу ще додаты, шо украинци в Чорноморський губэрнии нэ гралы ниякoй роли (та й нэ лробувалы актывно и граты), шо до выришення доли того краю в рокы 1917-1920».

      Игнат Билый

      Украинцям з «Вистныка» та ихним однодумцям

      (Дэ Крым, дэ Рым, а дэж та попова грэбля?)

      Июль 1939 года

      журнал «ВК»

      № 266

      стр. 10-13





      Пухальский Ф.В. «Необыкновенная история»

      Краткая биография Макаренко П.Л.

      (по материалам книги Пухальского Ф.В. «Необыкновенная история»)

      Макаренко Петр Леонтьевич родился в октябре 1884 года в ст. Новощербиновской. Из кубанских казаков. Кубанский педагог и политический деятель. В 1907 г. окончил Учительскую семинарию и, получив место преподавателя в одной из школ ст. Незамаевской, экстерном сдал экзамены за курс Московского Педагогического института. После революции в июне 1917 г. Кубанское Войсковое правительство командировало его на общеказачий съезд в Петроград, а в сентябре того же года станица Незамаевская избрала его своим представителем в Kyбанскую Краевую Раду. Из ее состава он был выдвинут в члены первой Законодательной Рады, где работал в комиссии по общему самоуправлению. Тут он настаивал на праве кубанских казаков считаться единственными хозяевами Приазовья и разрешать все насущные вопросы, не спрашивая мнения пришлого люда. Во время Первого Кубанского («Ледяного») похода Макаренко Петр Леонтьевич прибыл на Дон в составе отряда Рады и из ст. Мечетинской выехал в освобожденный донцами Новочеркасск, как один из членов делегации Кубанского правительства. Он же был уполномоченным Кубани для переговоров о союзных отношениях с Доном.

      Потом произошел разгром Деникиным Кубанской Краевой Рады, а именно 7-го ноября 1919 года, а также казнь мученика священника Кулабухова А.И.. Еще 12 членов Рады, в том числе и Макаренко, были арестованы и, по распоряжению Деникина, высланы за границу. На английском военном транспорте «Босфор» они были доставлены в Турцию и высажены на берег в Константинополе. Сам автор «Трагедии казачества» П.Л.Макаренко прошел все этапы трагедии казачества: покушение, арест, высылка-изгнание и эмиграция. Как мы видим, Макаренко П.Л. был политической жертвой, был унижен в своем достоинстве народного избранника Кубанского Казачьего Войска.

      Вот это и было фактом, побудившим его в изгнании написать исторический труд «Трагедию казачества». 3 декабря 1919 года он начал писать свой труд. У него была внутренняя потребность приступить к этой работе. Судьба всего казачества всегда волновала его.

      П.Л. Макаренко, написал и в 1928 г. издал свой труд: «Десять лет советской власти на Кубани 1918-1928».

      Он был редактором казачьих журналов: «Про Кубань», «Кубанский Край» и сборник «Кубань», издававшихся в Праге. Будучи эмигрантом, проживал в Чехии и создал в Праге Кубанский архив, по материалам которого написаны четыре томика «Трагедия казачества». Пятый том не был издан и остался лишь в статьях журнала «Вольное казачество».

      В 1941-1944 гг. П.Л.Макаренко написал 3 книги: «Украина», «Дон» и «Кубань». Рукописи этих работ остались в Германии и Чехии.

      В 1964 г. П.Л. Макаренко выпустил на испанском языке в Каракасе, Венесуэла, свой труд, над которым он работал около 4-х лет.

      Название книги в переводе на русский язык: «Империализм, колониализм и капитализм России, Панорама истории 1462-1962». В библиографии этой книги на стр. 175, под буквой «М» — сам П.Л. Макаренко указал свои труды: Макаренко Петро «Трагедия казачества», Прага-Париж, 1933-1939.

      В октябре 1930 года вся украинская эмиграция в Чехословакии избирает Макаренко председателем Исполнительного Комитета для ведения акции протеста против польского террора (пацификации) в Западной Украине. Журнал «Вольное казачество» выдавался на деньги польского правительства и его редактор Игнат Билый просто не мог указать авторство «Трагедии казачества» Макаренко из-за антипольской позиции последнего. Впоследствии, Игнат Билый утверждал, что он сам является автором труда Макаренко.

      После 1945 года эмигрировал в одну из стран Южной Америки. Умер 13 (17) апреля 1970 г. в Каракасе (Венесуэла). Жена, 2 детей.

      Еще при жизни П.Л. Макаренко его труд «Трагедия казачества» называли «Казачьим Евангелием». Что такое «Трагедия казачества?» Это большой исторический труд, состоящий из 5-ти частей и заключающий в себе свыше 2700 страниц и 25-ти схем и диаграмм, вычерченных самим автором.





      Макаренко Петро «Трагедия казачества»

      (цитата)

      ... «Все гражданские суды играли в Крыму ничтожную роль. Судебные же учреждения военного ведомства были фактически вывеской для публики, для общественного мнения, но никакой существенной роли в насаждении правосудия не играли. Такое положение создалось отнюдь не по вине представителей этих учреждений, а единственно вследствие определенного отношения к ним высшего начальства, с которого брало пример и низшее, с благословения, конечно, того же высшего начальства...

      ... «Главную роль в Крыму и, в особенности, в армии играли военно-полевые суды. При каждом полку, например, был военно-полевой суд, который судил воинских чинов армии, пленных красноармейцев, население. Его компетенция простиралась фактически на все преступления предусмотренные, как гражданскими, так и военно-уголовными законами. Здесь за все преступления выносились главным образом два приговора — расстрелять или оправдать. Военно-полевые суды свирепствовали в тылу. Свирепствовали они и на фронте и в завоеванных областях. Людей расстреливали и расстреливали... Еще больше их расстреливали без суда. Генерал Кутепов прямо говорил, что «нечего заводить судебную канитель, расстрелять и... все».

      «Тюрьмы в Крыму, как раньше, так и теперь, были переполнены на две трети обвиняемыми в политических преступлениях. В значительной части это были военнослужащие, арестованные за неосторожные выражения и критическое отношение к главному командованию.

      Целыми месяцами, в ужасающих условиях, без допросов и часто без предъявления обвинений, томились в тюрьмах политические в ожидании решения своей участи. Преследовались и кооперативы, которые являлись могущественными конкурентами крымским хишникам-спекулянтам, в числе которых были и лица, занимавшие высокие административные посты, вплоть до министерских.

      «Имуществом, судьбой и даже жизнью в Крыму распоряжались взяточники, грабители, (мошенники и бандиты, объединившиеся в организации, именуемые контрразведкой.

      «Я не отрицаю того, что она (контрразведка) на три четверти состояла из преступного элемента», подтверждал Врангель уже в Константинополе (Раковский, Конец белых, 147).

      В то время, когда в Крыму с таким старанием культивировался сыск во всех его родах и видах, когда за минимальные преступления грозили драконовские кары, — в это же время в гражданских и военные органах управления, среди высших чинов администрации, совершенно безнаказанно изо дня в день происходили у всех на виду хищения, творилась вакханалия взяточничества, совершались подлоги и т. д. Взятки брали почти все, от низших до высших. Взяткой никто не брезгал. Разница была только в цифрах: один брал меньше, другой — больше. Законным путем почти ничего нельзя было добиться. Какие бы, например, строгие приказы о запрещении вывоза ни отдавались, опытные люди обходили их без всяких решительно затруднений.

      ... «Нерв общественной и политической жизни в Крыму — печать — был парализован. Честная, свободная журналистика буквально задыхалась в этой атмосфере оплошного издевательства над свободным словом. Невыносимо тягостное положение отягощалось еще материальной, в частности, «бумажной» зависимостью газет от правительства, к которому, таким образом, как бы поступали на службу журналисты. В Крыму окончательно выкристаллизовался тот законченный тип осважного журналиста, который зародился в период существования Отдела Пропаганды Особого Совещания при Деникине (пресловутый «Осваг»). Эта журналистика, находившаяся на откупу у правительства, играет руководящую роль. Наиболее видные ее Представители являются одновременно и журналистами, и агентами-осведомителями правительственных учреждений.

      «Система замалчивания истины имела две цели: сокрыть от фронта и широких масс истинное положение вещей, втереть очки за границей (там же, 153-154). А в результате, «никакой политической жизни в Крыму не было. В этом отношении всюду царила полнейшая бездеятельность и апатия, какая-то загнанность и забитость. Находившиеся в тылу не хотели и не пытались заниматься политической работой. Политику делал Врангель и его приближенные. Перед печатью, широкими общественными и политическими кругами стояла дилемма — или идти за главным командованием, или молчать».

      «Несмотря на внешний казенный оптимизм, крушение последний попыток правящих кругов (Крыма закрепиться на новых рубежах не могло самым болезненным образом не отразиться на настроениях тех, кто связал свою судьбу с судьбою стана белых. Безотрадные перспективы, (разочарование в успехах Врангеля, озлобление против правящих верхов, против занятой интригами ставки — все это создавало массовую, хотя и инертную оппозицию не только в гражданской, но и в военной среде, где все чаще и чаще за последнее время ставился вопрос о необходимости удалить Врангеля» (там же, 156).

      25 февраля 1939 года

      журнал «ВК»

      № 258

      стр. 7-8





      Макаренко Петро «Трагедия казачества-2»

      (цитата)

      Тяжелое сознание проигранной решительной ставки на казачество, на его военные силы и экономические богатства угнетало Врангеля, который только на днях, после получения сообщения о взятии казаками ст. Тимашевской, поспешил гордо и многозначуще заявить иностранным журналистам: «Казачьи отряды, посланные нами на Донскую и Кубанскую территории, развивают стремительное наступление. Местное казачество присоединяется к отрядам и оказывает им всякую помощь. Наш реорганизованный флот является cyщественной поддержкой для наших сухопутных частей и опасным врагом большевистской флотилии. Обладая в настоящее время контролем над Доном и Кубанью — наиболее хлебородными областями России, мы вскоре будем иметь возможность вывезти значительное количество зерна и пищевых продуктов в обмен на мануфактуру, нужда в которой у нас очень велика»...

      Это сообщение облетело русскую и иностранную печать. Европа тогда переживала весьма значительные продовольственные затруднения. Врангель это знал и потому особенно подчеркивал то именно обстоятельство, что он может снабжать Европу «зерном и пищевыми продуктами».

      Не только сам Врангель, но и его представители за границей, и вообще русская пропаганда делали большие усилия, чтобы представить дело Врангеля, как могучее, все разрастающееся и усиливающееся, русское народное движение. Состоявшееся в конце июля официальное признание Врангеля со стороны правительства Франции, 1-го августа распубликованное в печати, было наглядным доказательством дипломатических успехов Врангеля.

      Выдвижение врангелевских десантов на казачьи земли, как сказано, явилось следствием наметившегося перед тем общего неуспеха широко задуманной акции Врангеля в южной Украине. Провал десантов означал, собственно, крах дела Врангеля.

      Особенно неприятно для него было сознание того, что провал так широко афишированных десантных операций и ожидавшихся от них больших политических успехов и экономических выгод, может пагубно отразиться на получении им поддержки со стороны Франции.

      «Необходимо было в предвидении возможных колебаний поддержать у французов уверенность в прочности нашего положения. Известие об оставлении нами Кубани могло произвести в настоящее время за границей, особенно неблагоприятное впечатление. Необходимо было этого избегнуть», говорит Врангель (Записки, II, 156).

      Но как этого достигнуть?

      Взоры русских обращались тогда в сторону Польши. Известно, что успешное апрельское 1920 г. продвижение польско-украинских войск к р. Днепру, южнее р. Припяти и такое же продвижение польских войск на восток, севернее р. Припяти, в мае того года сменились успехами большевиков...

      10 (23) июля советский Главком Каменев приказал уже командующему Западным красным фронтом Тухачевскому «не позже 30 июля (12 августа) овладеть городом Варшавой» (Н. Е. Какурин и В. И. Меликов. Война с белополяками 1920, стр. 212).

      Но не оправдались надежды руководителей «мировой революции». 1(14) -3(16) августа польская армия перешла в весьма искусно подготовленное контрнаступление, как в районе Георгиевска и Варшавы, так и на нижнем течении р. Вепрж. 4-я и 3-я польские армии, собранные в ударную группу, руководимые лично Пилсудским, с фронта Ивангород - Люблин - Холм повели неожиданное для большевиков наступление в северном и северо-восточном направлениях, нанося тяжелый и решающий удар во фланг и тыл сначала ХVI-й сов. армии, а потом и остальным армиям красных, сосредоточенным северо-восточнее, севернее и северо-западнее Варшавы. Также необыкновенно энергично и успешно действовали войска северного фронта, руководимые ген. Галлером и южного — под управлением ген. Ридз-Смиглого...

      Так начался полный разгром русских большевистских армий, уже протягивавших свои руки к самой Варшаве и угрожавших всей Европе...

      Победа поляков над носителями идей «мирового пожара» спасла Европу.

      И тот самый ген. Врангель, который весною 1920 г. совершенно не хотел сотрудничать с Польшей и с Украиной, в августе, дабы перед французским правительством прикрыть свою тяжелую неудачу в операциях на казачьих землях, вдруг выступил с нижеследующим планом, переданным французскому правительству через начальника французской миссии в Крыму и через своего дипломатического представителя в Париже: «Генерал Врангель считает нужным представить французскому правительству и командованию следующие соображения об общем военном положении: крупные успехи поляков в борьбе с красной армией дают впервые за все время борьбы возможность, путем согласованных действий польской и русской армий, под высшим руководством французского командования, нанести советской власти решительный удар и обеспечить миру всеобщее успокоение и социальный мир. Заключение одного только мира поляков с большевиками оставит общий вопрос не решенным и большевицкую опасность не устраненной.

      Посему главнокомандующий ставит перед французским правительством и командованием вопрос о создании общего и связного фронта вместе с поляками против большевиков, при руководящем участии французского командования. В таком случае наши стратегические планы подлежали бы изменению и центр тяжести переместился бы на Украину...

      Так Врангель свой уход с территории Кубани пробовал объяснить необходимостью изменения «наших стратегических планов» и желанием избежать ошибочного «уклонения вправо». Не удалось добиться массового привлечения казаков на свою сторону, так хотелось теперь использовать победу поляков над русскими «красными» армиями.

      10 ноября 1938 года

      журнал «ВК»

      № 251

      стр. 7-8





      А. Предтеченсков «Казак и его национальный костюм»

      На православное Рождество Xристово собрались у меня на квартире некоторые в. казаки в Бельгии с женами, во главе с атаманом Г. К. Рудаковым.

      Я хочу рассказать маленький эпизод или, вернее, мое наблюдение над тем, как казаки любят свой национальный костюм.

      Есть у меня кукла, одетая в казачий костюм, — с кинжалом, папахой и чувяками.

      Два пожилых казака, увидя национальный костюм, прежде всего стали определять, какого полка этот «казак», стали расправлять складки его черкески, бешмета, поправлять папаху, заламывать рукава черкески...

      Если бы вы видели, с какой нежностью и любовью они дотрагивались до него своими грубыми, мозолистыми руками. Я, стоя сзади, чувствовал, что эти два старых казака, видя свой костюм, не могли не вспомнить свое детство, когда первый раз отец кого-либо из них надел на него нац. костюм и тоже, наверное, с любовью поправлял на своем сыне и папаху, и черкеску, и бешмет... Вспоминали свою молодость и удальство в шикарном костюме, когда можно было хвастнуть перед хуторскими девчатами; а может быть вспомнили, как и они сами надевали и поправляли своим сыновьям первый раз нац. костюм и учили носить и любить его.

      Поправив кукле все, как перед «инспекцией», оба отошли назад и, с видом знатоков, посмотрели еще раз, говори что-то друг другу.

      Может быть, они мысленно перенеслись туда, в родные края, где запрещено носить наш нац. костюм — гордость народа... Не трудно было понять, что глубоко любят они свой костюм и свою казачью родину.

      Любовь к казачеству выражается и любовью к своему национальному быту, правам, обычаям, костюму и даже еде.

      Казаки, любя и гордясь своим национальным костюмом, любят все казачество, как самого себя, и готовы защищать права на жизнь с оружием в руках, дабы добыть право на свое национальное самоуправление и право везде и всюду носить свой нац. костюм.

      Эти два казака — два глубоких патриота, у которых никакая сила не может сломить их любви к казачеству и своему нац. костюму.

      Я был глубоко взволнован этим их наивным, как бы детским, поведением, но в нем-то и заключается глубокая любовь ко всему своему казачьему. Заканчивая свой маленький «рассказ», я хочу напомнить всем братьям казакам, что много мы имеем, наших национальных особенностей, которые должны свято хранить, любить и нежно дотрагиваться до них, как до наших национальных святынь.

      Здесь, за рубежом, почему-то каждый швейцар русского кабака одет в нац. казачий костюм. Не время ли нам, казакам, протестовать против этого?

      Все, кому не лень, выступают на подмостках к а кого-нибудь кабака под маркой: «Celebre choer des Cosaques du Kouban», или «Danseur des danses nationales des Cosaques du Terek» и т. д., обязательно одетые в нац. казачий костюм...

      Я лично встречал в Брюсселе швейцара в казачьей форме, ни слова не говорящего по-нашему. На мой вопрос: «Какой станицы, станичник»? Получил ответ: «Je ne comprends pas russe». И было горько и обидно, что наш нац. костюм подвергается «профанации» всеми...

      Почему же швейцар русского ресторана, носящего громкое название «Петроград», или «Москва» не оденет лаптей и нац. костюма русского народа? Или не появится в форме «славных гвардейских полков» с ментиками, рейтузами и т. д., а обязательно облачается в костюм казачий?

      Мы должны зорко следить, бороться и протестовать за неприсвоенное ношение нашего нац. костюма. К сожалению, запретить этого или добиться запрещения нельзя.

      Есть в Брюсселе ночной кабак, называется он «Казак», но хозяева его чистокровные палестинцы, а швейцар — донец в казачьей форме красиво козыряет всем входящим и выходящим клиентам.

      Неоднократно я говорил среди казаков в Бельгии, что нужно бы как-нибудь протестовать относительно такого издевательства над казаками. Ведь костюм — наша святыня. По костюму нас узнают, как казаков, как турки по чалме узнают своих, бывших на поклонении в Мекке.

      Я прошу всех станичников, живущих где бы то ни было и в Европе, и в Америке, строго следить, чтобы наш нац. костюм не был бы достоянием и посмешищем толпы.

      Слава казачеству!

      Слава казачьему национальному костюму!

      Слава всем борцам за святое дело казаков!

      10 декабря 1938 года

      журнал «ВК»

      № 256

      стр. 25





      Иван Настоящев «Торжища»

      (фельетон)

      Пришел это я, братцы мои, с ночной работы домой... Приморился изрядно... Помылся, переоделся — глядь! — а на столе старуха моя поснедать приготовила. Помидорчики, селедочка мелко изрубленная — да с зеленым лучком, да с петрушкой. Перед моим прибором — шалабан вотяги! Крякнул я, шмарганул этот симпатичный шалабан, селедочкой да помидорчиком горькую слезу этой влаги засмаковал...

      И сразу с души точно рукой все невзгоды, все думы о прошлом сняло...

      А тут старуха моя на стол борща с молодой капустой, да с молодой картошкой, да опять-таки, с помидорчиками, да петрушкой, да укропчиком, да... чорт знает, что еще в нем было! Дух — ужасть! — заразительный!

      И пошел это я — одну тарелку кончу, а старуха —другую, третью... Пот со лба, точно буйный Терек по камушкам, бежит... Утираюсь, а морда, братцы мои, все такая же мутная и мокрая, как эта самая кума со своим подкумком. А старуха моя из борща кусок говядины, да со сковородки поджаренную розовую молодую картошку... Прямо напасть! Уж от борща во как разнесло, а тут это мясное и картофельное мечтание... Ударил я и по этим двум удовольствиям и запил алжирским винцом... Словом, погиб казак! Еле добрался до кровати и, как мешок, свалился. Лежу и сам себя не чувствую. Дыхание — еле-еле... потому — в животе точно удав лежит и тыщу кроликов переваривает.

      Лежу я это, а мыслей то много, то ни одной. В голове — сплошное думкосмешение! Лежу тихинький смирненький: головой в нирвану окунулся, а ноги наружу из нирваны выбросил... И так тихо посапываю...

      И вот... словно наяву... Словно ярмарка, а я по этой ярмарке гоголем расхаживаю, да присматриваюсь, не найду ли чего подходящего в подарок своей старухе; из кухонного или чайного...

      И что ж вы думаете, замест кухонного и чайного, — везде пулеметцы, да пушечки, да еропланчики, да еще с разъяснением: «получше» и «похуже» — по симпатии, значит, смотря для кого купите: для Мадрида, или для генерала Франко. Дело вкуса.

      Дальше — историческое, можно сказать — музейное продают. Картинки всякие и кое-какое барахлишко.

      Вот, например, весьма подержанная дамочка с остатками былой красоты все время выкрикивает: я — Клеопатра! Продаю свою знаменитую змейку для дамы или девицы, на предмет поэтичного самоубийства после несчастной любви! Подходите-купите! Даю почти даром — подходите!

      Долго выкрикивает, но никто не желает купить эту ее змейку. Клеопатра начинает злиться и осыпает бранью женский пол: «Не хотите?! Конечно, вам, современным вертихвосткам, красивая, поэтическая смерть непонятна. Засыпится какая-нибудь дура и мигом либо кран с газом открывает, либо веронала целый тюбик проглотит, а нет — так целую коробку серников на теплой воде разведет. Поставит стакан под подушку и — ну слезами заливаться и писать милому письмецо. А ему — все нипочем. И вот, Марусю в больницу везут. Боже, как глупо и как прозаично. То ли дело в наше время. Не любит?! Сейчас всю комнату завалим розами, собственной персоной на розы, а на любовное место вот эту самую змейку — и дело готово! Ну, кто желает? Купите! Иначе вашему Шам-Пе ночью под кибитку подсуну. Вам же хуже будет!

      В стороне какой-то господин орет благим матом: Бросьте слушать эту старую ведьму, — все ко мне! Смотрите, что у меня! Весьма исторично и правдоподобно! Сверхсенсационно! Тоже продаю змею, но не такую, как у этой, свихнувшейся от любви. У меня змея не любовная, не какая-нибудь, а специально для вещих Олегов. Подходите, вещие Олеги! Современные или будущие, — запасайтесь! Подходит и страждущим манией величия...

      Вместе с публикой я от Клеопатры перехожу к этому господину. Около него стоит старый-престарый дед с белой бородой до колен, в длинной посконной рубахе до пят; подпоясан лыком и с клюкой в руке. Около деда череп лошади, а из черепа выглядывает морда настоящей змеи.

      — Смотрите, как это просто! — кричит господин.

      — Вот вам «кудесник, любимец богов», вот вам коняшка вещего Олега (указывает на череп лошади), а вот вам и змея выглядывает из коняшки. Как только вы, ставшие вещими Олегами или страдающие манией величия, захотите умереть, тотчас же всей пятерней хватаете за бороду этого паршивого старика, а свою ножку ставите на голову этого коняшки и вопрошаете: «скажи мне, кудесник, любимец богов, что сбудется в жизни со мною?» И не успеет он вам ответить: «И примешь ты смерть от коня своего», как змея уклюнет вас и — дело готово! После этого вы немедленно сыграете в ящик... Просто и исторично. Подходите! Купите! Не купите, так я вечером все это историческое барахло подсуну Шам-Пе...

      От кудесника, лошадки и змеи перехожу к будочке, в которой господин в одежде римского патриция и с лицом Нерона предлагает брутовский нож и брутовский рубль. Он весьма важно и с достоинством, как полагается римскому вельможе, спокойно говорит: Господа, предлагаю нож: собственный нож. Купите и можете своему Цезарю или личному другу воткнуть его в его благородную спину. Купите! Если не хотите нож, — купите моего однофамильца Брута — брутовский рубль. Весьма счастливый: «Рупь поставишь — два возьмешь; два поставишь — хрен возьмешь». Купите! Не купите, передам современному Бруту — восходящей, так сказать, звезде — Шам-Пе. Нож для того, чтобы он мог расправляться с «демагогическим воем», а — рупь для получения «некоторых возможностей»...

      А оба вместе, — и нож, и рупь, — чтоб «иметь под собою моральную почву» и «возможности выхода на международную арену». Подходите! Купите!

      Что это они все — Шам-Па да Шам-Па? Кто это и к чему это?

      Заинтересовало меня. Ну, думаю, наверно дальше что-нибудь узнаю.

      Прохожу дальше... Вижу — загородочка. За загородкой, вроде как в закутке, три человека. Один командует: ать-два! ать-два. А два других, став рядком, отбивают ножками: ать, два! ать, два!

      — Что такое? — думаю.

      Вижу, около закутка столбик с дощечкой, а на ней написано: «Кадры для обороны советского строя в случае международного военного столкновения». Подхожу ближе. Человек в каскетке и с красной звездой в петлице спинжака обращается ко мне: «Если вы не кадра, то отходите; здесь подготовляется только казачья кадра и если будет подходяща, то этой кадре будет брошено несколько серебреников».

      Я назвал себя иностранным журналистом. Человек с красной звездой стал ласковей и начал объяснять:

      — Вот это, что командует, генерал Сидорин, а те другие — полковник Чапчиков и войск, старшина Твердый. Сменили вехи. Раньше были «гидрою», а теперь стали «кадрою»...

      Советский молодец мне объясняет, а я наблюдаю «кадру», как она подготовляется. Сидорин надрывным голосом командует: «Ать, два! ать, два! Гриша, левой ножкой тверже отбивай: ать, два! ать, два! Да ручкой тоже»...

      Названный Гришей, отвечает из строя: «Да она у меня, сами знаете, не совсем того»...

      — «Знаю, знаю, — говорит Сидорин, — мужайся, дорогой Гриша, теперь ты потеряешь и другую, но уже за правое дело. Теперь у нас иначе музыка пойдет. Ать, два! ать, два! Стой! Товарищ Живодеров, можно отдохнуть?»

      Человек с красной звездой утвердительно кивает головой и говорит: «Отдыхайте, но только с песнями».

      Сидорин командует: «Вольно! Гриша, заводи казачью, лихую...»

      Гриша подголоском, а Твердый баском — завели. Я же, заткнув уши, бегом стал уходить от этого наваждения. Пробежал несколько балаганов, остановился, открыл уши, а подголосок Гриши Чапчикова все еще доносил до меня: «За Москву и за советы грудью бьются казаки». Плюнул я...

      Глядь! Предо мной будочка, а на ней человечек... так себе... с комплекцией... Качается: вперед-назад, вперед-назад и все твердит: «предаю-продаю, предаю-продаю».

      Подбегает мальчишка и спрашивает: «Дяденька, да что ж ты продаешь, когда товару не видно?».

      Тот свирепо посмотрел на него, поднял плакат, развернул его, а на нем: «Предаю общеказачье дело. Признаю только Тихий Дон»...

      Потом свернул плакат и опять свое: предаю-продаю, предаю-продаю...

      Бросился я опять в сторону и хотел было бежать с торжища, да — вдруг! — обратил внимание на своего рода картинку: большая степная кибитка, а впереди нее казачья арба; около арбы лежит верблюд и лениво пережевывает свою жвачку. Тут же привязана кобылица, а около копошится старая калмычка, собираясь доить ее. Словом, — «флора» и «фауна» Сальского округа ВДД.

      Здесь же собралась толпа казаков, видимо, в ожидании чего-то. Остановился и я. И вот... из кибитки выполз на четвереньках Шам-Па, а за ним с десяток людишек — все в пестрых монгольских одеждах, но с лицами очень даже казачьими.

      Шам-Па взобрался на арбу, а людишки окружили ее. Присматриваясь к лицам этих людишек, казаки угадывали их и восклицали из толпы: гляди, братцы, да это Тро-Фим, а этот Пу-Ков, а те — Лан-Тух, И-Ван, Санг-Ча, Бо-Лен, Си-Ков, Ся-Ник. А там, в сторонке, боясь, что его «заклюют», стоит бесстрашный Ли-Мов... Говор зевак казаков прерывает Шам-Па, начавшего выплевывать слова:

      — Всем, всем, всем! Алло! Алло! На эти торжища я прибыл со всей своею челядью для того, чтобы показать всему миру, что колесница Великой Шу-Харии начинает свое движение!

      Сторонись, весь мир, если можешь! (Злорадно хохочет). Что может уйти из-под ее колесницы? — этого трамплина, с которого я приготовился сделать прыжок в ту недосягаемую высоту, где — все боги, всех времен и народов, и я среди них, равный между равными. Нет! Нет! Где я — главный среди этих богов! Что они дали миру? Ничего! А вот я — я столько дам, что мало не будет! Все, все под эту колесницу! Понявшие меня, сами добровольно склонили свои головы под мою пяту, и я их сделал «посвященными».

      Окружающие его людишки в пестрых одеждам воскликнули: «Великий!»

      Из толпы выбежали еще два человека, пали ниц перед арбой и завыли: «Великий, сделай и нас «посвященными!»

      Послышались восклицания: «Гляди, братцы, и наши инженеры под арбу лезут!»

      Шам-Па, повышая голос, продолжает выплевывать слова:

      — В 1917 году Керенский, впадая в истерику, сказал: «Свое измученное сердце я брошу под колесницу Великой Революции!» Я не дурак и под колесницу Великой Шу-Харии я брошу не свое сердце, а целый казачий народ. Не подмажешь — не поедешь. Начинаю с паршивого старика Терека, нутро которого Вдовенко умудрился продать раньше меня. За ним последуют Астрахань, Яик, Кубань, Дон. Все и все под мою колесницу! Потом растопчу и ее и создам Великую Го-Лию. Я хочу, чтобы кобылицы всего мира были мои и чтобы кумыс лился рекой только для меня одного и никому больше...

      Я один, но превыше всех и над всеми... Я — Далай-Лама... Я — Будда!»

      ....Раздался страшный удар грома. Яркое пламя озарило все эти наглые торжища. Земля разверзлась и все — и продаватели и продаваемые — все ринулись в пропасть...

      Проснулся я от толчка своей старухи.

      — Проснись, старый! Ну, что орешь, как оглашенный! — говорит она мне.

      — Неужто орал? — Это, значит, я «демагогический вой» разводил...

      И призадумался я. К чему бы это такой сон был? И так, и сяк прикладывал, — не выходит ничего. Потом, на другой день, «Черного Всадника» получил, а в нем секретное «письмецо»... Ага, думаю, вот он к чему, этот проклятый сон!

      Ну, ничего, страшен сон, да милостив Бог...

      Июль 1937 года

      журнал «ВК»

      № 224

      стр. 8





      Макаренко Петро «Трагедия казачества-3»

      Часть IV

      (январь—май 1920)

      Глава XIX

      (цитата)

      Отход войск на Новороссийск только усилил процесс падения настроения войсковых частей. Среди казаков пошли разговоры об уходе к «зеленым» в горы и даже о возможности переговоров с большевиками... К «зеленым» переходили не только отдельные казаки, но и целые войсковые части. 9 марта официальное сообщение в штаб Донской армии говорило о том, что «в районе ст. Смоленской «зеленые» разоружили 4-ю и 5-ю Донские бригады»...

      Все сказанное выше о жизни Донской армии за период времени с 5 по 10 марта, о деятельности генерала Сидорина и иных высших чинов этой армии свидетельствует о том, что среди донцов снова возобладало стремление не только не рвать с генералом Деникиным, но теснейшим образом сотрудничать с ним, оставляя Донскую армию в его подчинении. Донское командование отказалось от самостоятельного ведения борьбы на казачьей территории.

      Отход армии за реку Кубань, таким образом, не был использован в том отношении, чтобы за этой весьма значительной водной преградой реорганизовать и сплотить казачьи силы и бросить их на новую борьбу с противником, заливавшим кровью захваченные им казачьи станицы... Отход за реку Кубань не явился даже небольшой передышкой для казачьих войск, а только очередной кратковременной остановкой на заранее намеченном пути — в Крым...

      Донской атаман, хотя и отдал 3 марта приказ, возвестивший армии его решение быть неразлучно со своими войсками, в действительности весьма поспешно уехал в Новороссийск, где совершенно притих... Донская армия и массы донских беженцев в минуту крайней и смертельной опасности напрасно утомленными и измученными взорами искали своего атамана, напрасно ожидали его твердых и ясных решений и распоряжений...

      В то грозное для Дона время Донской атаман как бы совершенно не существовал.

      Кипучая деятельность командующего Донской армией свелась к тому, чтобы продвинуть армию далее на запад... Напрасно некоторые высшие чины Донармии предлагали перейти к активным действиям, напрасно они пытались убедить командующего двинуть Донскую конницу на Дон вместо того, чтобы погибать на путях в Крым...

      Повторилась история с совещанием в штабе Донской армией, бывшим в ст. Тимашевской 26 февраля 1920 г., когда начальник штаба Донской армии генерал Кельчевский, выслушав весьма веские возражения против перевозки Донцов в Крым, просто объявил решение Деникина, как уже готовый приказ армии, подлежащий беспрекословному исполнению.

      * * *

      В значительной степени иную картину можно было наблюдать в правительственном центре Кубани. Кубанская Рада и не собиралась перерешать вопрос о разрыве с Деникиным.

      Когда Кубанская Рада, атаман и правительство 7 марта находились в ст. Пензенской — верстах в 35 к югу от Екатеринодара, туда на аэроплане прилетел генерал Шкуро, направлявшийся к командирам трех Кубанских корпусов группы генерала Писарева с директивой ген. Улагая об отводе этих корпусов в Новороссийском направлении.

      Несуразность этого распоряжения была настолько очевидной для кубанцев, что в тот же день, в ст. Пензенской, атаман Букретов отдал командирам Кубанских корпусов восточного фронта приказ о том, чтобы они сосредоточили корпуса в районе станице Белореченской и прикрыли город Майкоп с севера. В этот же день, 7 марта вечером, генерал Писарев получил и директиву генерала Улагая об отходе на Новороссийск и аннулирующий эту директиву приказ Кубанского Войскового атамана.

      Кубанские генералы отказались подчиниться Кубанскому атаману, но т. к. движение на Новороссийск было уже невозможно, они бросились к Туапсе...

      * * *

      25 июня 1937 года

      журнал «ВК»

      № 223

      стр. 8





      Иван Настоящев «Переобмундированные»

      (Фельетон)

      Однажды я слышал голос такой:

      Черный Всадник — я! Бестелесный и мысленный, но живущий ужасно. И все потому, что сердце мое — СЛАВА; душа моя — ВОЛЯ и думаю я только о своей Отчизне - Родине КАЗАЧЬЕЙ.

      В бою ли, в странствовании — все истые казаки, не переобмундированные, конешно, чуют меня; чуют, что я всегда среди них и всегда им помогаю. Годков, примерно, 300 тому назад, когда были на свете только истые казаки, — вихрем носился я среди них. Лавы казачьи не знали поражений, и казачество жило припеваючи. Волюшки было — вволюшку! Аж от этой Волюшки кое-когда казачество задыхалось.

      А потом... вижу... с казачеством что-то неладное стало деяться...

      Гляжу я это, братцы мои, ан — на некоторых казаках, вместо сапог, — сапожки лыковые; вместо шаровар — портки посконные; заместо чекменика — рубаха, тож посконная. Поясок из лыка, на пояске — гребенка.

      С чего это они так? — думаю. Али перевооружаются и переобмундировываются?

      Гляжу: до черта стало переобмундированных, только не в ладах они с теми, что в чекменях казачьих.

      А потом переобмундированные стали нападать на тех, что в чекмениках, да из-под угла поодиночке гробить их.

      Ну, думаю, тут что-то не так; дело, кажись, темное начинается. Уж не от волюшки ли? Ведь, кому ВОЛЯ — мать, а кому и махеча!

      Порассмотрелся я, — по-моему и вышло.

      Переобмундированными оказались те, кому волюшка — мачеха. И потянуло их под чужую тяжелую руку. Потому, там нет волюшки, а дерут вволюшку. А им сходней быть драными, чем драть других.

      Пригорюнился я. Стал помогать только тем, кто в чекмениках да в шароварах. И чем больше бьем переобмундированных, — тем больше лезут. Что за диво? Поразузнавался я: диво-то от того, что некоторые казаки переобмундировались. Оказалось: тех-то, что из казаков были, — давно перебили, а теперь бьем пришляков из Московщины, а их! Как тараканов, как саранчи. Видимо - невидимо! А с ними — главный их, Петрухой звали.

      Известно, что сила и солому ломит... И вот, — призастыла кровь казацкая на 193 годка. Апосля, потомка Петрухи лыковые сапожники угробили. Казачество приподняло было голову, да не тут-то было! — свои же, переобмундированные, стали убаюкивать и замораживать кровь казацкую да кружить голову путем обманным и угрозами.

      Вишь, как вышло! Началось с малого, с переобмундирования, а кончилось чем? Ни волюшки, ни Славушки, ни Отчизны — колыбели казацкой!

      Гудок на шее для цивилизации, да гудок заводской, что зовет копоть чужеземную глотать!

      Попал и я в зарубежье. Стал я — вроде шомажника. Сил — во! — сколько, а применить не к чему.

      Гудка для цивилизации мне не потребовалось, потому — люблю чекменик да шаровары, а гудка заводского— и подавно, потому что, мысленный я, бестелесный — Черный Всадник! Ни жратвы, ни питья мне не требуется. Во все века мне нужна моя Отчизна — моя Родина, — только и всего.

      И вот, прозябаю я в чужеземье и думаю: значит, все сгинуло!? И Воля, и Слава, и Родина? На какой же черт я — казачий Черный Всадник?! Може все, что было, сон? Може я и не казак? А так: запах казачий, кизяк овечий?

      Пошлялся я везде, где только казаки были, и вижу: у них только два дела — гудок на шею, да гудок заводской.

      Взял я раз пику и шашку и ну казаков испытывать: чи казаки они, чи нет?

      Прихожу к одному и пикой — ток! — в сердце. А он задумался, задумался, а потом рукой отмахнулся, — видать, есть в ем казачье, только ужасть как мало! Прихожу к другому и шашкой — чик! — его по шее, — голова свалилась. Взял я голову да за волосню встряхнул добре и опять на место. Выпучил казак глаза и, как во сне, начал бормотать: «Господи, помилуй, какое наваждение!».

      Ну, думаю, у этого ничего не осталось казачьего. Видно он правнук переобмундированных.

      И много так перепробовал: то переобмундированный, то спящий.

      Что же делать? Силушки у меня — во! — сколько, а куда девать, сам не знаю.

      И стал я продумывать, куда бы себя определить. Думал: не поступить ли к генералу Богаевскому — морозильщику казачьей крови? Все же, как-ни-как, войсковой атаман! Пригляделся я это, как и чем он орудует, и... сплюнул. Дела казачьи он нечисто ведет и с ним надо орать благим матом: «Да здравствует переобмундирование!». А мне, Черному Казачьему Всаднику всех истых казаков, — не к лицо это.

      И решил я отправиться на казачьи земли... туда, откуда мы пришли, — може там раздую кадило. Може там начнется пробуждение казачества. И уж оседлал коня вороного... уж ногу поставил в стремя. И вдруг — ток! ток! ток! — мое сердце.

      Остановился я и слушаю: ... «Друг друга не выдавать, за казачье дело стоять, а ежели что — погибнуть с честью за казачью Волю и Казакию... Ну, прощевайте и будьте здоровы... Слава Казачеству!» — И ответ: «Слава и Воля!».

      Мое сердце бьется, ноги от радости подкашиваются, бегу к дому и не чувствую их... А дверь перед носом и закрылась.

      Постоял я это перед дверью и думаю: кто бы ты ни был, я — с тобой. Если не обман, то не придется тебе погибнуть. Черный Всадник тебе поможет. Дело твое не погибнет, как и Черный Всадник, потому что он сила бестелесная и непобедимая, его голыми руками ни с какого бока не возьмешь.

      И стал я снова на действительную казачью службу.

      На первых шагах своей службы сделал того, что говорил: «друг друга не выдавать, за казачье дело стоять»... Походным атаманом и, чтоб не было обмана, вложил в его сердце — свое сердце, в его душу — свою душу и говорю: Ну, атамане, дружки то твои еще могут и изменить (что и было потом), а тебе это не к лицу. Теперь твое сердце — мое сердце; твоя душа — моя душа и никуда ты не уйдешь и никакой личиной не прикроешься. Страдать ты, атамане, будешь много, но... терпение и труд — все перетрут. И тебе — по заслугам твоим... (а чтобы ты не возгордился, большего не скажу). Трудись, а там видно будет. Знай только одно: за что взялся, ТО и будет.

      И начали мы с ним служить общему казачьему делу. Он казачью правду разыскивает, а я ношусь по всем странам и своими дедовскими шашкой да пикой по казачьим головам и сердцам орудую. Кого пикой — ток! — в сердце, а кого шашкой — жик! — по шее. Ан, глядишь, и просыпаются казаки — да еще как! Проснется да сразу в бой лезет, переобмундированным ребра ломать за предательство хочет, за гибель отчизны — Родины Казачьей.

      Приходится до поры до времени сдерживать...

      Ну, прощевайте и будьте здоровы и сильны духом. Слава Казачеству!

      * * *

      И... исчез Черный Всадник. Проснулся я в испарине и с горячей головой. Гляжу, в комнате никого, только я один, а радостно мне и с уст моих сорвался радостный ответ Черному Всаднику: СЛАВА И ВОЛЯ!

      25 мая 1937 года

      журнал «ВК»

      № 221

      стр. 17-18





      Макаренко Петро «Трагедия казачества-4»

      Прелюдией к убийству Н. С. Рябовола и в то же время серьезным предупреждением ему и его друзьям — было покушение на другого самостийника, члена Законодательной и Краевой Рады П. Л. Макаренка, который своими резкими выступлениями в Раде раздражал едино-неделимческие круги. Связь между аттентатом на П. Л. Макаренка и убийством Н. Ст. Рябовола, как ниже увидим, была непосредственная.

      Войсковой Атаман Филимонов в своей старческой болтливости писал как-то уже здесь, заграницей, что, обеспокоенные усилением влияния самостийников, «вместе с той частью членов Рады, которая меня (Филимонова) поддерживала, мы выработали план борьбы» (против самостийников).

      В начале мая 1919 по Екатеринодару поползли зловещие слухи о готовящихся на Законодательную Раду и на отдельных членов нападениях.

      Встревоженные слухами и прямыми предупреждениями о возможном покушении на Раду, несколько членов Рады, в том числе и П. Л. Макаренко 6 (19) мая, посетили Войскового Атамана, который, как пишет «Утро Юга» 10 (23) мая, «на вопрос о возможности каких-либо эксцессов в отношении Рады, ответил, что отдельные террористические акты могут быть, но что система террора и разгон Рады ни в коем случае не будут допущены». Предсказание Атамана сбылось уже на другой день!

      В ночь на 8 (20) мая домик, в котором жил в Екатеринодаре П. Л. Макаренко со своей семьей, был окружен и обстрелян каким-то отрядом. Более чем полчаса П. Л. Макаренко отстреливался из нагана, стены и входная дверь были изрешечены ружейными пулями. На другой день выяснилось, что отрядом командовал служивший в Кубанской контрразведке сотник Ожаровский, брат которого, полковник Ожаровский, заведовал канцелярией Войскового Атамана и, значит, был наиболее доверенным его лицом.

      В законодательной Раде покушение на П. Л. Макаренко вызвало взрыв негодования. Ораторы требовали примерного наказания виновников. Выступил с речью и Н. С. Рябовол, который, между прочим, сказал: «Мы должны выразить глубокое возмущение действиями правительства (г. г. Сушкова - Скобцова), которое до сих пор не арестовало виновных. Сказки нам выслушивать надоело. Те дела, которые творятся здесь, грозят развалом фронта и пропастью всему Краю. И мы должны предложить правительству, еще пока остающемуся у власти, немедленно уйти. Конечно, господа, мы люди обреченные, но трусами мы никогда не были! Нас не испугают выстрелы негодяев, и мы не изменим своих убеждений».

      Странное совпадение: из целого ряда ораторов никто другой не говорил тогда об обреченности; один только обреченный это сказал. Быть может, у него, молодого, 35-летнего казака, здорового и полного сил, уже тогда было предчувствие скорой своей смерти от «выстрелов негодяев».

      Сотник Ожаровский был вскоре арестован; было начато судебное следствие. Правительство Ф. С. Сушкова через несколько дней принуждено было уйти в отставку. Новое правительство возглавил бывший судебный следователь П. И. Курганский. Совершенно для всех неожиданно сотник Ожаровский был освобожден по особому распоряжению Войскового Атамана, как главы государства. И это несмотря на то, что судебный следователь, ведший следствие, находил необходимым оставить его в предварительном заключении. В конце концов, дело было замято. Сотника Ожаровского даже со службы не уволили.

      Так и осталось невыясненным, почему, по каким собственно мотивам Войсковой Атаман генерал Филимонов, сам военный юрист, счел необходимым использовать свою высокую атаманскую прерогативу и не дал правосудию возможность раскрыть пружины преступления и наказать виновников? Очевидно было, что молодой сотник Ожаровский являлся слепым оружием в руках других; оставаясь в тени, эти другие дергали его, как марионетку. А он, встретив со стороны П. Л.

      Макаренка упорное сопротивление, растерялся и не сумел с «успехом» выполнить данное ему «ответственное» задание. Однако, неуспех этот, по-видимому, не разочаровал покровителей сотника. Они не потеряли надежды, что сотник еще «исправится», что для него найдется другое «дело». И действительно «дело» скоро нашлось!

      август 1936 года

      журнал «ВК»

      № 203

      стр. 14-15





      Яков Кирпиляк «Пережитое»

      Яков Кирпиляк (Я.М. Кирпиляк)

      Жаркий июльский день кончился. Завтра завод не работает. Закрыт по случаю праздника. Парижское предместье приняло снова спокойный и монотонный вид. Солнце село. Вечерняя прохлада наполнила опустевшие узенькие улочки. Ясный диск ночной красавицы выплыл из-за ближайшей католической церкви и точно замер на беззвездном, безоблачном небе.

      На террасе одного из маленьких дешевых кафе сидело несколько казаков за стаканом жиденького французского пива. Кое-кто курил. Разговор как-то не клеился. Все были погружены в одну и ту же думу и, казалось, как будто у всех в голове одна и та же мучительная мысль о своих родных станицах, о тех, кто там остался...

      — Да-а... — медленно протянул один из них. — Как бы хотелось вот бы сейчас в этот лунный вечер заглянуть в станицу. Ведь светит и там эта луна, — задумчиво, глядя вверх, продолжал он. — Точно вот сейчас вижу, как серебрится Кубань. Там, внизу, чернеют сады с поднимающимися к небу тополями, а за Кубанью мерцают огоньки аула. Теперь там цветут акации... Как я любил эти лунные вечера и ночи! Что может быть прекраснее нашей южной ночи! Неужели все это в прошлом, неужели не вернется?

      — Да ну тебя, Семен. Довольно, прямо тоску нагоняешь, а говоришь так, что ей-ей сам точно там, а не здесь. Ты о чем-нибудь другом рассказал бы, — тихо прервал его, взмолившись, его станичник, пожилой, но дебелый старик... Действительно, акация цветет!

      Вероятно, вырубили, да на дрова пожгли, проклятые лапотники, — не выдержал, злобно сплюнув, бросил он недокуренную крученку. — Как саранча, поналетели в станицы. Хуже татарской орды. Кто-то, помню, писал оттуда: яблони, груши, черешни со злостью рубили, уничтожая казацкое добро. Заборы поломали на свои «избы». Скотины бессловесной не щадили «братья во Христе». Кинжалы казачьи пробовали на ней. Вспомнишь, прямо сердце рвется на части, а ты говоришь: «Тамошний свет луны на куполах станичного храма»...

      Храм в амбар превратили... пшеницу там теперь ссыпают, а где и клубы да танцульки или биографы поустроили. «Богоносцы»...

      — Эх, — и я заговорился. — Давно хотел спросить. Ты, Семен, кажется, у Бардижа вначале восстания был, когда у нас в станице Лисевицкий с отрядом на станции стоял. Как тебя там «товарищи» залапали?

      — Залапать то не залапали, а сам я к ним приехал. Да это старое дело, долго рассказывать...

      Хозяйка снова принесла наполненные кружки с пивом.

      — А все-таки странно и непонятно, — вмешивается в разговор молодой казак кужорец, — почему Бардиж и полковник Кузнецов (да и Бабий, кажется, там был) отделились от Покровского, и ушли в горы? Ведь, не уйди, остался бы он жив с сыновьями. Эх, вот кого бы Войсковым Атаманом надо было бы выбрать! Этот бы по-другому разговаривал с Деникиным и его сворой, а то и на дверь бы показал. Покровскому тоже не поздоровилось бы. А то, подумаешь, Кубанского Наполеона начал из себя корчить! Всех бы их в вагон запломбировать, да к красным и отправить, — не сидели бы мы здесь теперь...

      — Ну, ты нам не мешай... После драки кулаками не машут. Кто его знал... Судьба...

      Снова воцарилось молчание.

      — Вы говорите за Бардижа. К нему я попал в последних числах января 1918 года. Хотя, чтобы яснее было, начну с самого начала. После того, как мы (последними!) покинули позиции на Кавказском фронте, наш батальон походным порядком пришел в Саракамыш, где остальные батальоны уже грузились. Не хватало составов, да и бывшие там приходилось брать чуть ли не с бою у превратившихся в дезорганизованное стадо русской солдатни. Митинги, комитеты, разнузданная солдатская шпана косо посматривала на не потерявших дисциплины пластунов, на знамя, на батальонный оркестр, хотя и с позеленевшими от непогоды трубами.

      — Холодище ужасный. Тысячи костров из старых и новых железнодорожных шпал, сотни людей вокруг — картина незабываемая... Всяких митинговых ораторов казаки, попросту, гнали. Официальных слушали, да посмеивались.

      — Благодаря этому, батальон погрузился в порядке, хотя и пришлось бросить обоз. Пулеметная команда расположилась так, чтобы во всякую минуту могла действовать, если потребуется. Носились слухи, что в Муганской степи кто-то нападет на поезда, а обстреливают чуть ли не каждый проходящий... «Вы бы, товарищи казаки, погоны со своих офицеров поснимали. Мы-то своих совсем разогнали», — горланило у вагонов «христолюбивое воинство».

      — «Смотрите, как бы мы вам самим головы не поснимали», — отвечали пластуны, сидя уже в вагонах трогающегося поезда.

      — «Ач, бисови души, — кричал приказный Федько, — за цю лычку скилькы я служив, а воны тэпэр — «познимать!»

      * * *

      — На наше счастье ничего во время пути не случилось.

      Баку, Терек и вот она, наша матушка Кубань, многоводная и раздольная. Приехали — «Твои верные сыны»...

      — Согласно распоряжения из Штаба Войска, наш батальон должен иметь стоянкой те станицы, из казаков которых он сформирован. Приказано двигаться в Ейский отдел, прямо домой. Из офицеров линейцев нас было, кажется, двое, благодаря чему мне удалось получить кратковременный отпуск. Славный командир сотни есаул Е., батальонный адъютант подъесаул М. и командир батальона были непреклонны, но все-таки отпустили. А тут, кстати сказать, под самое Рождество было. Так хотелось провести праздник дома...

      Встал я на Кавказской. Не задерживаясь, пересел на поезд, идущий на Екатеринодар. Вот она, родная станица! Дома — настоящий переполох. Нежданно, негаданно... После позиционной жизни, дом показался настоящим раем. Семья, дядьки, тетки, вся родня перебывала...

      — Дома пришлось побыть недолго. Отпуск подходил к концу. В станице было неспокойно. Лицо атамана в правлении было озабочено. «Городовики» подняли голову. Казаки безмолвствовали.

      Новый Год встретил в Екатеринодаре. Хмуро выглядел город. Что-то и в нем творилось непонятное. Не чувствовалось того настроения, которым он дышал раньше. Глухо гудел соборный колокол...

      * * *

      — Задерживаться было нельзя, надо было ехать. На другой день был в станице С-вской, где стояла сотня.

      Вот она, очаровательная красавица Черномория... Богатейшие станицы. Тихий, степенный казачий народ — колыбель кубанского казачества — потомки славных запорожцев.

      Тишина, спокойствие меня поразили. Как будто ничего и не было.

      Благословенный край. Казаки разошлись по станицам, предусмотрительно разобрав винтовки и патроны. Службы никакой. Нарядов никаких. Отдых, так отдых...

      * * *

      — Богатый дом казака Полубня, в котором разместились мы, вечерами блестел огнями. Накрытый стол. Курянина, гусятина, индейка. Холодный поросенок с хреном. А рыба — из плавни. Судаки, сазаны, караси в сметане. Водка из Ейска с белой головкой, вино церковное для дам... А какое милое общество собиралось по вечерам! Сам о. дьякон ближайшей церкви бывал чуть ли не ежедневным гостем. По-казачьи мы не гнушались и рядового пластуна. Бывал у нас в гостях и станичный атаман, и писарь, и пластуны соседних станиц...

      В таких случаях звенели окна, когда человек 8 музыкантов из оставшегося батальонного оркестра гремели польку-бабочку...

      — Да, было хорошее, доброе время, — отхлебнув из кружки пива, — продолжал рассказчик. — Сам командир сотни под звуки оркестра носился в паре с полногрудой учительницей. За ним, грузно притаптывая и выделывая замысловатые фортели, прапорщик Чудный. Я тоже не отставал, поближе прижимая к себе свою знакомую из Ейска, правда с осторожностью, как бы не наступить на длинную рясу о. дьякона, танцующего без дамы, вероятно, из боязни дьяконицы...

      * * *

      — Незаметно приближался конец января. И вот по какому-то случаю — не помню, не то именины, не то что-то другое, мы снова закатили вечеринку. Атаман с атаманшей, знакомые из представителей станичной интеллигенции, батальонный адъютант приехал, еще кое-кто из офицеров. Ну, словом, общество собралось солидное. Готовились дня два — варили, жарили, очередная командировка в Ейск за водкой, кстати, последняя. (Водочный склад перевели в ст. Уманскую). Никогда не веселились так, как в этот вечер. Полы гудели от гопака. О. дьякон едва выдерживал, — вот, вот подберет рясу да и пустится вприсядку.

      Вероятно, супруга крепко держала за рясу, да и атаман искоса поглядывал, тоже, видно, страдал, что из-за грузной фигуры, напоминающей Тараса Бульбу, не мог показать товар лицом...

      — В самый разгар веселья прибыл конный казак из штаба батальона со срочным пакетом командиру сотни...

      — «С получением сего, — говорилось в бумаге, — немедленно отправить находящихся в сотне г.г. офицеров в распоряжение начальника Войскового штаба в г. Екатеринодар. В виду того, что движение по железной дороге небезопасно, вручить им прилагаемые при сем удостоверения».

      — «Температура настроения» сразу понизилась. Сам адъютант разводил руками: «Почему не собрать батальон? Почему только офицеров? Почему не безопасно? Удивительно! Только позавчера из штаба батальона — ничего особенного не было слышно. Был только слух, что в Екатеринодаре неспокойно. Говорили, что был какой-то бой под Новороссийском.

      — Вот так новость! Гости были в недоумении, глядя на наше замешательство... Чтобы сгладить впечатление, командир сотни сказал присутствующим, что особенного ничего нет: — служба есть служба, а посему «вечер» следует превратить в «проводы». Я и Чудный оказались героями...

      Музыка заиграла марш. Дамское общество всплакнуло. Проводы так проводы до самого утра!

      Сборы были недолгие. Оставив более ценное обмундирование и оружие, оделся попроще. Споров погоны с двумя звездочками, Маруся — хозяйская племянница — пришила мне другие: нестроевого старшего разряда. Во время пути я должен быть фельдшером, едущим в Екатеринодар за медикаментами для нужд батальона. Ехать решили с Чудным не вместе, а в разное время.

      — Расцеловались с командиром сотни, попрощались с милыми хозяевами и, поручив им на хранение вещи, выехали поездом из С-вской. На станции Староминской еле втиснулся в поезд, идущий «только до Тимошевки».

      — В Катэрынодар, кажуть, никого нэ пускають, — сказала мне рядом сидящая казачка. — Там робыться такэ, шо Бог його й знае. Кажуть, якись кадэты то одступають, то наступають, та с пушок стриляють, як на войни...

      — На следующей станции моя собеседница с оханьями и причитаниями, с десятками узлов и узликов, сошла с поезда.

      * * *

      — До Тимошевки добрался без всяких приключений, но только поезд подошел к станции и еще не успел остановиться, как вдруг слышу крик: «Из вагонов не выходить, оставаться на местах!».

      — Мимо окна мелькнули штыки. Продолжаю сидеть, начал испытывать некоторое беспокойство. Слышу, как кто-то у входа в вагон приказывает: «Документы, да поживей!»

      — Та яки там вам докумэнты? Йиду в Катэрынодар, жинка на опэрации лэжить. Ось удостовирэние, станышный отаман пидпысав...

      — Не утерпел, выглянул в проход вагона. Через толпу баб, сбившихся у выхода, протискивается молодой прапорщик, в новеньких блестящих погонах.

      — Ну, думаю, совсем хорошо, — и продолжаю сидеть. Подходит и довольно развязно обращается:

      — Ваши бумаги! Да потрудитесь, урядник, встать, когда с вами разговаривает старший...

      — Фу, ты напасть! Я и забыл, что урядничьи погоны у меня из-под бурки выглядывают...

      — Дисциплину забыли! Чему вас в учебной команде учили?

      — Да и в военном училище тоже, — ответил, улыбаясь я, и тут — о, ужас! — чуть не расхохотался.

      Передо мной стоял прапорщик не мужского пола, а... женского. Талия и грудь явно выдавали происхождение. Глядя на меня, «прапорщик» тоже смутилась...

      — С кем имею честь? — учтиво обратился я.

      — Прапорщик Василевская.

      — Очень приятно, хорунжий Надежин, переодетый нестроевым старшего разряда.

      — Ну, слушайте, господин хорунжий, что же это вы? — заговорила «он» совсем другим тоном, но с достоинством.

      — Да что же, по дороге думал, на красных напорюсь, вот и переоделся. Еду в Екатеринодар, в штаб Войска.

      — В Екатеринодар поезд будет только завтра. А чего бы вам не остаться с нами в отряде Бардижа?

      Впрочем, как хотите, — продолжала она. — Советую вам, когда приедете в Екатеринодар, там не здорово разгуливать. Если задержитесь, без разговоров схватят, винтовку в руки и сейчас же на фронт или на Тихорецкое направление, или на Кавказское. Там капитан Покровский с нами не церемонится. Облавы чуть ли не каждый день. Забирают всех, способных носить оружие, и под конвоем в вагоны и прямо на фронт.

      — Но почему Покровский? Какое отношение он имеет к Войску? А Войсковой атаман? А Рада? А старшие из войсковой старшины?

      — Не знаю, назначили его.

      Вылез с нею из вагона; на перроне у поезда, среди сошедших пассажиров, стояло человек около двадцати дедов и реалистов, вооруженных допотопными берданками. Большое деревянное строение (станционное здание достраивалось) было наполнено до отказа.

      От пара и табачного дыма трудно было рассмотреть человеческие лица. Буфет не радовал глаз. Стойка была пуста. Буфетчик, не то армянин, не то перс или грек, сиротливо стоя за прилавком, нетерпеливо повторял: «нычыво ны ымеем. Что дэлать будым?»

      Не отстающий от меня «прапорщик», видя мое смущение, сразу догадался, в чем дело.

      — Идите в вагон, там вы устроитесь на ночь. Там есть консервы, чай.

      — Нечего сказать, — подумал я, — приятное соседство.

      — Там у полковника Крыжановского найдется рюмка водки... Живем по позиционному.

      В стороне от станции на запасном пути стояли пассажирские вагоны и несколько товарных. К ним мы и направились. У одного из них ходил часовой из писарей управления Екатеринодарского отдела. Оказался знакомым. Поздоровались.

      — Ну, как в отделе?

      — Сам Русанов с учениками остался, а старые писаря, вот видите, почти все на позиции.

      * * *

      — Полк. Крыжановский, пожилой солидный мужчина, встретил приветливо. Добродушно рассмеялся, глядя на меня.

      — Ну, это, брат, ничего. Керенский, вон, в юбку переодевался, коли было нужно, — сказал он, искоса поглядывая на стоявшего сзади меня «прапорщика». «Прапорщик» кашлянул. Ему, как видно, не по вкусу было замечание «старого волка».

      — Ну, подождите, немного я приведу в порядок бумаги, а потом будем ужинать, чем Бог послал. Небось, за дорогу проголодались. А спать устроитесь здесь. Места много, да и тепло... У нас здесь только одна застава человек 30-40, а отряд разделился надвое. Часть находится верстах в восьми отсюда на хуторах, а часть в направлении Приморско-Ахтарской. Там же и платформа, вооруженная пушкой и пулеметами. С пополнением одна беда. Деды — видели их на станции? — только вечер, так в станицу. То жена больна, то скотину не на кого оставить. Одна только молодежь — гимназисты, реалисты, кадеты, писаря, да офицеры. На нашем Черноморском «фронте» еще ничего, спокойно, а вот там, на Кавказском и Тихорецком, там настоящие военные действия.

      — Что думают казаки фронтовики? Сидят по станицам. Ведь батальона 3-4, да хороший полк конницы, — навели бы такой порядок по станицам, что никто бы пикнуть не смел. А мужиков, как только где зашевелились, гнать к чертовой матери в свои Рязанские да Тамбовские губернии.

      — В его голосе прозвучали жестокие нотки. «Прапорщик» дипломатически удалился.

      — Виноват атаман, виноват штаб Войска, виновата Рада. Зачем было распускать части после прихода с фронта? Кондрат Лукич сейчас там, в Раде, поднял голос: «Надо поднимать казаков»! Как поднимать? Как могут члены Рады ехать в станицы, когда дорога-то закрыта? Надежда на Черноморию, а черноморцы тоже молчат. Капитана летчика уполномочили спасать положение. Жалко — погиб Галай...

      * * *

      — На другой день я был в Екатеринодаре. Город точно вымер. В Войсковом Штабе — точно пустыня. Дежурный офицер, после моего доклада, сухо отрезал:

      — И оставались бы прямо в отряде. Поезжайте обратно на Тимошевку. Для формы, вот Вам предписание. Письмо полковника Крыжановского передам по назначению. Денег нет. Обращайтесь к атаману отдела...

      Мне стало ясно, что власть в Войске не имеет под собою почвы и не является хозяином положения.

      Вечер и ночь провел в знакомой семье у одного моего однокурсника по военному училищу. Там меня познакомили с положением, создавшимся в городе. Рабочие — поголовно большевики. На Покровку и Дубинку ходить небезопасно. Вокзалы, электрическая станция, войсковые учреждения охраняются партизанами.

      Железнодорожники поразбежались. Паровозов не хватает, прислуги тоже. На местах кочегаров — студенты-техники, инженеры. Недостаток продуктов, дороговизна. Сахар на вес золота. Настроение подавленное.

      А что, если наши не выдержат? А что, если большевики займут город?

      — Город был полон самых разнообразных слухов.

      Газета «Вольная Кубань», попавшая мне в руки, пестрила длинными речами кубанских лидеров. Очень-то спорили линейцы с черноморцами...

      — Когда я вернулся в Тимошовку, там царило подавленное настроение. Часть отряда, состоящего преимущественно из стариков, разошлась по соседним станицам.

      — Нэхай молоди воюють, воны прывыклы, знають це дило...

      — Оставшиеся сгруппировались на станции. И вот тут я первый раз увидел К. Л. Бардижа. Он только что вернулся из города и как раз выступал перед отрядом с речью. Среднего роста, сутуловатый, со слегка рыжеватой бородой, стоя на платформе товарного вагона, чтобы было слышно, уставшим, немного хрипловатым голосом, он говорил. И помню ясно его слова:

      — Я верю, что казаки-фронтовики, поймут, образумятся и встанут, как один, на защиту своих родных станиц, на защиту своего уклада и порядка, на защиту своего родного Войска. Всякое промедление грозит неисчислимыми бедствиями для всего кубанского казачества. Если наши ряды тают, знайте, что их покидают малодушные. К тем, которые остались, я обращаюсь и поднимаю голос. Мы не должны отчаиваться, теснее сомкнем наши ряды...

      Были уже первые числа февраля. Погода была на удивление не зимняя. Моросил изредка мелкий дождь, по утрам морозило. По-прежнему у нас было затишье. Весь центр тяжести был на Тихорецком направлении.

      Там шли жестокие бои. Наша задача была — прикрывать левый фланг, т. е. не дать большевикам захватить Черноморскую железную дорогу вплоть до узловой станции Староминской.

      * * *

      В один прекрасный день стоим на станции Староминской, занимая выжидательное положение. Противника не было видно. У меня мелькнула мысль: не смотаться ли быстренько в станицу С-вскую. Верст 30-35. Захватить там из вещей немного белья, а, самое главное, хороший наган с достаточным количеством патронов и бинокль.

      Из соседней станицы вернулся Кондрат Лукич. Там было все спокойно. Опрашиваю у Вианора (сотник Бардиж, сын К. Л.), если ничего не предвидится. Спрашиваю у отца.

      Кондрат Лукич почесал подбородок:

      — Поезжайте да скоренько, на вашу ответственность. Бог его знает, что может случиться. Думаю, что останемся здесь до завтра. Кстати, узнайте, что там делается. Офицеров, если кого встретите, просите немедленно ехать в отряд.

      Знакомый казак быстро запряг тачанку. У него тоже было какое-то дело в С-вской. Говорит, что после полудня вернемся. Лошади, как львы. Таких можно видеть только на Черномории.

      Не теряя времени, пустились в путь. Заранее радуюсь, подъезжая к станице. Подъезжая к площади и имея в виду проехать незаметнее, остановился у бакалейной лавки спросить проходившую с ведрами бабу, как ближе проехать к Полубню? Вдруг, как на грех, из-за угла вывернулось три вооруженных солдата и с ними, по-видимому, двое мужиков. Подходят, смотрят, спрашивают — кто такие?

      Казак, видя, что я молчу, говорит, что он Староминской станицы, едет по делу, а меня по дороге взял подвезти.

      Положение создалось катастрофическое. Если бы увидел их издали, мог бы соскочить и шмыгнуть в любой двор. Казаки не выдали бы. А теперь бежать было поздно. Заметив устремленные на меня взгляды, я полез в карман за удостоверением и не успел еще открыть рот, чтобы сказать, что я фельдшер, как баба завопила благим матом:

      — Ой, Боже ж мий, та це ж охвыцер, шо у Полубня на кватыри стояв. Я його бачила, як вин з вчитэлькою молодою гуляв... та з дяконом биля церкви балакав.

      Тут городовики зашипели:

      — А, бисова душа, арэстовать его, арестовать! В правление его отвести! Слезай!

      — Идем, там разберемся! — крикнул один из солдат, снимая с плеча винтовку. Другие последовали его примеру.

      — Ой, Боже мий, Боже, за шо ж його арэстувалы, такого молодэнького? Та мабуть вин и мухи нэ обидыв, — поняв свою оплошность, заголосила баба. Казака отпустили. Понурив голову и не глядя на меня, он тронул лошадей и скрылся за ближайшим углом. В правлении, куда меня привели, было десятка два присутствующих. Были среди них и казаки. Может быть, меня бы и отпустили, т. к. опроса никакого не было. Станичный комиссар (казак) был в отъезде. Посадили меня за решетку. Не знаю, о чем они там митинговали, но были слышны крики «отпустить!» Но меня, оказывается, и погубило проклятое удостоверение, изъятое у меня с ничего не значащими бумажками, лежащими в портфеле с десятками керенок, за которые уже ничего нельзя было купить. Перед вечером мне сообщили, что у них имеется бумага от Ейского ревкома; «всех офицеров арестовывать и под конвоем отправлять в г. Ейск на суд революционного трибунала».

      — Но, ведь, это верная смерть, — подумал я и почувствовал, как холодные мурашки поползли по всему телу. — Зачем я поехал? И нужно же было! Неужели судьба погубит молодым? (Мне шел 21-й год)...

      Никогда я не чувствовал такого состояния беспомощности, сидя в четырех стенках, какое овладело мною в тот момент.

      * * *

      Уже стемнело, когда дверь стукнула, звякнул засов. В карцер вошло пять человек, вооруженных винтовками. Из них два солдата и трое городовиков с красными повязками на рукавах.

      В проходе один старый казак хотел мне что-то сказать, но рядом стоящий с ним молодой, дернул его за рукав. Он не проронил ни слова, но только на глазах у него я увидел две слезинки, которые он незаметно вытер рукавом полушубка. Выходя из правления, к нам присоединилась какая-то баба с сумкой в руках, из которой выглядывало две бутылки, завязанные вместо пробок.

      По дороге у меня быстро мелькнула мысль рвануться в сторону и бежать... начнут стрелять, темно — не попадут... Но она также быстро и потухла, когда сзади меня раздался голос солдата:

      — Не вздумай бежать! Одно движение и — пуля в спину. Мы тоже действительной службы и знаем, как водить арестованных...

      Я почувствовал прикосновение дула винтовки к моей спине.

      Станция была пуста. Несколько баб, да два, три полупьяных солдата, отставших от эшелона. За несколько часов до нашего прихода, через станцию прошел на Ейск переполненный пьяными солдатами поезд с красными флагами.

      Заметив, один из солдат, шатаясь, направился к нам:

      — Что, товарищи, кого это вы подцепили?

      — Да вот офицера сопровождаем в Ейск...

      Не успел еще ответить один из сопровождающих, как здоровенный кулак обрушился мне под левый глаз, едва не сваливший меня с ног.

      Ну тут все, сопровождавшие меня, запротестовали:

      — Ты, товарищ, сам суд не устраивай. Может человек совсем неповинный. Трибунал разберет в Ейске.

      — Трибунал? — горланил пьяный солдат. Их без суда надо стрелять, эту кадетскую сволочь. Чего возиться?

      Вывести за станцию, да и пустить в расход! Вон на Тихорецкой мы ни одного не пропустили, всех их, собак, в штаб Духонина отправили.

      Я почувствовал, как глаз начал заплывать. Из оцарапанной брови по лицу текла кровь. Рядом стоящая и с сожалением на меня глядевшая баба порылась в сумочке, вытащив оттуда не то платок, не то тряпку, намочила ее из одной бутылки и незаметно дала мне в руку. Прикладывая к брови, я почувствовал запах самогону.

      Шипя и свистя, пуская клубы белого пара, подошел поезд. Он был почти пустой. Сопровождающие меня толкнули меня в пустое открытое купе. — Ну, теперь пропал, — подумал я и незаметно перекрестился. Городовики ушли к бабе. Остались только два солдата, которые попросили кондуктора замкнуть выходные двери.

      Поезд тронулся. Сердце у меня как то особенно защемило, точно его пилили тупой пилой. В вагоне было жарко. Не бросая винтовок, солдаты поснимали шинели.

      — А ты чего? Раздевайся! Да полушубок у тебя, братишка, хороший. По приезде давай поменяемся. Ведь все равно он тебе будет не нужен, — обратился один из них ко мне.

      Разделся, остался в гимнастерке. Снял шапку. Уселся в углу, облокотившись на подоконник, погрузился в свои мысли. Передо мной встала, точно на экране, вся моя короткая жизнь: детство, ученические годы, училище, война, дом, станица, мать, сестренка, братишка... И — страшные образы завтрашнего дня, которые больная фантазия создавала...

      Убьют... прямо на станции... холодные дула винтовок.

      Мне стало не по себе, почувствовал тошноту. Рядом была уборная. Солдаты заметили, что мне плохо:

      — Иди, да не затворяй дверь...

      Открытая уборная, легкое дуновение сквозняка освежило мою голову. Стою, наклонившись, над раковиной; вдруг пальцы моей руки попали в щелку чуть-чуть приоткрытого окна, на которое я невольно оперся... И — о, чудо! — окно бесшумно опустилось вниз. Не помню... это был один момент, одно мгновенье. Как будто неведомая сила толкнула меня. Не отдавая себе отчета... секунда... нога на сидении, другая в окно... поворот и повис на руках. Оттолкнувшись, я полетел вниз. Меня бросило немного вперед...

      — Кто ездил по Ейской дороге, вероятно, помнит подъем в гору, где все поезда замедляют ход и медленнее обычного ползут... Упал я на что-то мягкое, оказавшееся придорожной травой, полегшей с прошлого года от непогоды. Мимо меня громыхали колеса поезда.

      Вот они уже прошли. Мелькнул красный огонек на последнем вагоне. Хочу подняться, не могу собраться с силами. Пополз в сторону, поднялся на ноги. Хочу бежать, оказывается — топчусь на месте. Сделал над собой неимоверное усилие и рванулся так вперед, что мог поспорить с завзятыми бегунами. Вот тут во мне и заговорило чувство самосохранения и жажда жить... Остановившись передохнуть, услышал несколько винтовочных выстрелов. Далеко, еле видно, стоял поезд, блистая огоньками. До ушей доносились какие-то крики. Пошел. Огоньки медленно поползли, удаляясь в глубину ночи. Я был спасен... Из предосторожности я быстро пошел в направлении плавень и по дороге начал обдумывать и определять свое положение. Несмотря на то, что под гимнастеркой у меня была вязанная шерстяная фуфайка и я был без шапки, хотя ночь была и не холодная и холода я не чувствовал, — перспектива оставаться полураздетым не радовала.

      В станицу возвращаться было нельзя, наоборот, надо было скорее от нее удаляться.

      Сделав солидный круг, я направился к железной дороге, с расчетом пересечь ее и потом взять направление на линию Черноморской железной дороги и, по возможности, обходить населенные места. Пробираться решил только ночью и степью. Взял направление и быстрыми шагами двинулся в путь. Временами, чтобы согреться, бежал. Кругом ночь, но не особенно темная. Где по пахоте, где по прошлогодней стерне, изредка по дороге... Попадались садки с летними куренями.

      На мое счастье окно одного из них было заткнуто чем-то черным. Пощупал. Старое ватное рваное одеяло, брошенное казаком во время пахоты. Оторвал от него кусок, замотал себе голову. Остальное накинул на себя. Стало тепло. Совсем воспрянул духом.

      Уже не шел, а почти бежал. Изредка останавливался, чтобы передохнуть. Во многих местах приходилось делать круги, обходить не то плавни, не то болота с водой и мелким камышом. Вокруг точно все было мертво.

      Иногда слышался где-то далеко лай собак, не то с хуторов, не то со станицы какой.

      Усталости не чувствовал я всю ночь и лишь когда стало сереть, зарылся в скирду соломы и заснул, точно убитый.

      Проспал весь день. Как только стемнело, снова двинулся в том же направлении. И вот на вторую ночь перед самым рассветом я снова наткнулся на ровную линию воды с мелкой кугой... Повернул круто направо, решил обходить. Иду с час. Стало светать. Увидел телеграфные столбы. Оказывается, я шел параллельно железной дороге, которую от меня отделяла узенькая полоса низины, наполненной водой, высыхающей летом. Кое-как перебрался. Под ногами хрустит тонкий слой льда. Утренний морозец пощипывает за руки. Усталость и сон начали давать себя чувствовать. Перешел железную дорогу. Стало еще светлее. К моему состоянию прибавилось еще беспокойство. Вокруг, на сколько глаз видит, ни одной скирды соломы. Никакого укрытия, где бы можно было провести день.

      Прошел еще с версту. Недалеко виднелась железнодорожная будка. Идти туда не решился, было опасно. Рядом, в балочке, стояли конопли, связанные в снопы. Забрался в середину, думаю, как-нибудь прокоротаю день.

      Только что угрелся и начал дремать, вдруг слышу гул приближающегося со стороны будки поезда. Отодвинул осторожно сноп конопли. Выглянул. Глазам не поверил: наша платформа с пушкой уже поравнялась и покатилась, подталкиваемая сзади паровозом,

      в направлении, откуда я шел. Тут я поднялся так, что конопля посыпалась в разные стороны. Чуть ли не бегом направился к будке.

      Будочник оказался хорошим человеком. Его жена сразу дала мне горячего молока, немного погодя — горячего супу. Перевязала мой подбитый и совсем заплывший глаз.

      — Вы не беспокойтесь, ложитесь, они поехали на Албаши. Через час-два будут возвращаться, остановятся и возьмут Вас, — говорит мне приветливо хозяин.

      Меня начало лихорадить, потом бросило в жар. Я точно заснул... Пришел в себя я уже в санитарном вагоне на Тимошевке. У моей койки стоял «прапорщик».

      — Ну, что же это вы, господин хорунжий, где это вы пропадали? Что с вами случилось? — улыбаясь и глядя на меня своими лучистыми глазами, спрашивал «он».

      — Кто это вам так ранил глаз?

      * * *

      Через неделю я был на ногах.

      — Ну, слава Богу, что все обошлось так благополучно. Могло бы быть и хуже, — заметил К. Л. после моего рассказа. Вианор посмеивался в свои щетинистые усы, поглядывая на мой подбитый глаз.

      Царство небесное К. Л. Бардижу и его сыновьям, и всем, погибшим с ним на Черноморском побережье. Это «хуже» он испытал на себе...

      25 апреля 1938 года

      журнал «ВК»

      № 240

      стр. 16-19





      Борис Кундрюцков «В сарае»

      — Эх, братцы, братцы... Казаки-станичники...

      Степан укоризненно покачал головой и дернул плечами. Крепко связанные руки сзади, перетянутые волосяными бечевками, хрустнули при движении, и концы пальцев потемнели от прилившей, застаивающейся крови.

      — Эх, братцы, братцы...

      Устремленные серьезно в темноту глаза атамана ощупывали, отыскивали во мраке глухо наглухо запертого сарая своих сподвижников... Там же на сене человек шесть казаков — предателей помещено между ними.

      Стерегут и внутри и снаружи.

      — И вот говорю я вам...

      — Молчи, — грубо и сокрушенно прерывает Туровер, казак караульный, — не говори, Стенька...

      Атаман замолчал, но всем кажется, что еще шевелятся его губы, еще кажется, что улыбнулся он, наклонив голову. Жирные, черные кудри свалились на лоб...

      — Не говори, Стенька, — повторил Туровер и как многие люди, любящие высказываться до конца, стал в темноту кидать фразу за фразой.

      — Мы все понимаем... все... — а сказав «все» вдруг возмутился упорством Разина, — сказано, Войску гроб будет... Не совпадаем — нюха собачьего не порадуем... Душа, Степан... Душа... Чижало...

      Чем несвязнее говорил, тем больше мучался. Ну, как его там передать... И казак де и все такое, может и почище Разиновской братии, а вот... Духу не хватает супротив России... Своих предают... А духу...

      Заговорил Разин.

      — Дурак, дурак и есть. Мыслишка то у тебя откедова такая... Видал Тарас, я один десятерых гонял... Видал?

      — Видал.

      Совсем тихо стало в сарае... И давила эта сила мощности разиновской, и смущала и волновала душу. Загорались как-то спокойно во тьме — одни — злобой пенной, другие — восторгом. Чудилось, нельзя его не убедить, не сломить. Тверд как сталь, упорен как гранит.

      — Мало нас, — угрюмо замолчал с открытым ртом Тарас.

      Опять улыбнулся Разин... Почувствовали все.

      — Войсков у меня было... Много разного всякого народа... И ничего-то они все не стоили... Которые казаки за мной пошли, те только и были... До конца были... И пымали меня енти — не мои...

      Улыбается Степан...

      — Братцы, братцы... Казаки-станичники...

      Вспомнилась Персия, любовь атаманова... Все отдал Стенька. Им отдал...

      Вскочил Тарас с сена...

      — Да-а скажи же, дьявол. Усе за тобой пойдем... Чичас развяжу... Што мы не казаки што-ль?

      Вздрогнул Степан... Как орел... почуял... Вот она казачья гордость... Вот она свобода... Волюшка степная да бескрайняя... Забилась кровь в орлиных крыльях, затрепетали, зазвенели перья. Зачертить бы опять синеву небес кругами, поклекотать о том, как мельчает люд... Заблестели глаза... Окреп голос...

      — Сердце у нас больно широко было... Большое сердце было у казака. Думали мы, усе такие же вот... От барства та измывательства ослобонить хотел я... Их ли я не любил... Не из-за них ли я все грехи на душу принял... Сбегутся теперь трусы все на мою казнь зенки таращить. А пальцем — никто не пошевельнет... Не то больно... Богу одному ответ только я дам. Вы-то вот казаки... Братцы, братцы... Станичники...

      Туровер как ужаленный...

      — Верно, Стенька, все с тобой... Не выдадим... Этого мы, того... Энтого — самого...

      Как ужаленный...

      — Не дадим казака Москве... Верно я говорю... Не видать им Степ...

      Круглую дырку в широкой двери сарая загородила чья-то тень, отрезав, как ножом, пробивающиеся лунные лучи... Чьи-то прилипшие к доскам губы загудели в сарай.

      — Чево за шум... Подмога нужна?

      Тарас умолк... Опустился как-то вяло на сено, выдернул из-под себя полу длинного чекменя... А глаза атамана, устремленные в темноту, щупают, осматривают перевязанных своих казаков.

      Усмехается...

      — Гг-гы... — кто-то фыркнул в темноту...

      И общий вздох пронесся в воздухе.

      И Туровер чувствует, прямо чувствует — опустил голову Стенька — смеется... Чуб густой и жирный упал на лоб. Сломалась на груди богатырской черная лопатой борода.

      — Братцы, братцы...

      Шепчут губы и из угла, где завалился за снопом есаул Черемисов, несется шипяще и горько:

      — Казаки подколодные...

      10 мая 1928 года

      журнал «ВК»

      № 11

      стр. 2-3



      А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина»

      «ГРОШЕВА СПРАВА: Чи булы гроши у Кубанського Уряду в потрибний килькости?

      ...Був лыше Члэн Уряду по финансовых справах, бэз видповидного аппарату кэрування та нэзначна, в дэржавному масштаби, готивка мисцевых кубанськых казначейств и виддилив росийського дэржавного банку. Сподиватыся на звычайну пидмогу, як це робылося доси, шляхом надислання грошей з центру, було нэ можна, бо центр цей опынывся в руках ворога. едыным выходом було, прыступыты до друку своих мисцевых грошей, шо почав нэзабаром робыты Донськый Уряд, хоч и одэржав вид Кубанського Уряда биля 10 000 000 карбованцив пидмогы. Алэ Кубанськый Уряд в цьому видношенню, крим балачок про прыеднання до Донськых грошей, здаеться, ничого нэ зробыв, шо свидчить про те, наскилькы погано вин ориентувався в тому, шо творылося, и як просто дывывся на Петроград, чекаючи, шо от-от, нэ сьогодня, так завтра, впадуть погани, нэ гapни ворохобныкы большевыкы, знову у влады станэ добрый, хороший, законный Уряд, котрый и подбае про змицнэння Кубанськой касы; так робыты миг лыше той, хто далэко був, прынаймни тоди, од дийсного, а нэ словэсного самостийныцтва; той, хто засвойив соби всю повноту влады на Кубани нэ тому, шо вирыв в тэ, шо вона повынна бути самостийною и готовый був боротыся зи всякым, хто був бы проты цього, а тому, шо большевики в його очах булы узурпаторамы законной росийськой влады, котрий вин нэ пэрэчив бы, а як вона залышилася, то нэ засвойив бы соби, шо в його руках почивае вся дэржавна влада на Кубани. Колы залышалы Катэрынодар, то Уряд взяв з собою лыше 2 500 000 карбованцив (у бэрэзни 1918 року)».

      П. Сулятицький «Нарысы з иcтopии рэволюции на Кубани», стор.128 , т.1, Прага Чешська, 1925 рик.

      А. К. Ленивов

      КУБАНСКАЯ КАЗАЧЬЯ СТАРИНА

      Том 3

      стр. 165-166

      (https://vtoraya-literatura.com/publ_1181.html)





      А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-2»

      С организацией Добровольческой армии на Дону (с центром в г.Ростове на Дону), Верховный руководитель последней генерал Алексеев приезжал в декабре 1917 года в Екатеринодар, стремясь получить разрешение от Кубанского Правительства на создание отрядов Добровольческой армии и на территории Кубани. Однако его попытки не увенчались успехом,ибо Кубанское Правительство категорически отказало в его просьбе. Но эта неудача не обескуражила командование Добрармии на Дону, которое послало на Кубань целый ряд тайных вербовщиков (в том числе и штабс-капитана летчика Покровского) для соответствующей работы. «Ещё с января 1918 года в Екатеринодаре жил генерал Эрдели в качестве представителя Добровольческой армии.В числе поручений данных ему было предписано подготовить почву для включения Кубанского отряда в состав Добровольческой армии», писал впоследствии заграницей генерал Деникин. («Очерки Русской Смуты». Том 2 , стр .269»).

      Как было уже выше отмечено, Кубанские казаки в подавляющем своём большинстве не были подготовлены политически к восприятию свершившейся революции в России, в феврале-марте 1917 года, почему создавая свою жизнь на Кубани, уже на основе революционных начал, совершили много политических ошибок (о которых частично было уже сказано выше), не которые из них оказались просто гибельными для Кубанского Казачьего Войска. Быть может, главнейшей политической ошибкой было избрание полковника А.Филимонова Кубанским Войсковым Атаманом. В данном месте следует высказать мнение,что если бы Атаманом был избран подъесаул К.Л. Бардиж, депутат всех четырёх Государственных Дум в России и Комиссар Временного Правительства для казачьего населения Кубани в 1917 году, совершенно иной и притом, вне всякого сомнения, пошла бы положительно, как внешняя, так и внутренняя политическая жизнь на Кубани. К этому следует добавить,что только один К.Л. Бардиж являлся на Кубани ко времени свершения революции в феврале-марте 1917 года, ЕДИНСТВЕННЫМ вполне зрелым и подготовленным во всех отношениях казачьим государственно-политическим деятелем. На К.Л. Бардижа Кубанским казакам можно было всецело положиться и довериться,что он став Кубанским Войсковым Атаманом, всегда действовал бы согласно установок Кубанской Конституции, а не «продавал бы Кубань» (выражаясь грубо,но вместе с тем и образно), как это проделывал буквально на каждом шагу Кубанский Атаман полковник А.Филимонов.

      А. К. Ленивов

      КУБАНСКАЯ КАЗАЧЬЯ СТАРИНА

      Том 3

      стр. 19

      (https://vtoraya-literatura.com/publ_1181.html)





      А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-3»

      Изучив полностью создавшееся военно-политическое-положение на Кубани и на Тереке, генерал Врангель подал генералу Деникину письменный рапорт от 25 декабря 1919 года, где писал следующее:

      «В связи с последними.нашими неудачами на фронте и приближением врага к пределам казачьих земель,среди казачества ярко обозначилось е одной стороны недоверие к Высшему Командованию, с другой - стремление к обособленности. Вновь выдвинуты предположения о создании общеказачьей власти, опирающейся на казачью армию. За Главным Командованием проектом признается право лишь общего руководства военными операциями,во всех же вопросах, как внутренней, так и внешней политики, общеказачья власть должна быть вполне самостоятельной. Собирающаяся 2 -го января в Екатеринодаре казачья дума, должна окончательно разрешить этот вопрос, пока рассмотренный лишь особой комиссией из представителей Дона,Кубани и Терека.Работы комиссии уже закончены и соглашение по всем подробностям достигнуто. Каково будет решение думы, покажет будущее. Терек, в связи с горским вопросом, надо думать, займёт положение обособленное от прочих войск. Отношение Дона мне неизвестно, но есть основание думать, что он будет единодушен с Кубанью. Последняя же, учитывая своё настоящее значение, как последнего резерва Вооружённых Сил Юга России,при условии, что все донские и терские силы на фронте, а кубанские части полностью в тылу - стала на непримиримую точку зрения. Есть основания думать,что англичане сочувствуют созданию общеказачьей власти, видя в этом возможность разрешения грузинского и азербейджанского вопросов, в которых мы до сего времени занимали непримиримую позицию.

      На почве вопроса о новой власти агитация в тылу наших вооружённых сил чрезвычайно усилилась.

      Необходимо опередить события и учесть; создавшееся положение,дабы принять незамедлительно определённое решение.

      С своей стороны,зная хорошо настроение казаков,считаю,что в настоящее время продолжение борьбы для нас возможно, лишь опираясь на коренные русские силы. Рассчитывать на продолжение казаками борьбы и участие их в продвижении вторично вглубь России нельзя. Бороться под знаменем «Великая, Единая и Неделимая Россия» они больше не будут и единственное знамя, которое, быть может, ещё соберёт их вокруг себя, может быть лишь борьба за «Права и вольности казачоства» и эта борьба ограничится, в лучшем случае, очищением от врага казачьих земель...

      При этих условиях главный очаг борьбы, должен быть перенесен на Запад, куда должны быть сосредоточены все нащи главные силы.

      В связи с изложенным, казалось бы необходимым принять меры к удержанию юга Новороссии, перенесению главной базы из Новороссийска в Одессу.

      (Генерал Врангель «Записки» «Белое Дело». Том I стр. 280 - 281).

      А. К. Ленивов

      КУБАНСКАЯ КАЗАЧЬЯ СТАРИНА

      Том 3

      стр. 85

      (https://vtoraya-literatura.com/publ_1181.html)





      И. Евсиков «Воспоминания»

      Осень. Юнкера возвращались в Екатеринодар после лагерного сбора в Анапе. На другой день все разлетелись по домам в отпуск, за исключением немногих, которые не имели ни родного дома, ни знакомых в освобожденных от большевиков областях; то были неказаки.

      С радостью в сердце подъезжал я к станице. Думал, что вот встречусь со своими друзьями, которые не будут меня узнавать в новой юнкерской форме, будут осматривать каждую часть моего костюма, а главное, шашку, придававшую некоторую солидность... Ведь только вчера я был учеником, мальчиком, носил красную (реалиста) фуражку, а уже сегодня я юнкер, «заступник слабых и защитник отечества». Гордость поднималась от сознания, что и я что-то значу.

      Дома встретили, как всегда, радушно. Рвался я в общество знакомых, ибо предполагал, что только там полностью может оцениться моя особа в юнкерской форме. И... я между ними, в кругу желанного общества, а похвал нет; нет той задушевности, которая была раньше, нет того внимания, которое мне оказывалось, когда я еще не носил этой военной неказачьей формы. Не скажу, чтобы было презрение, нет, но было полное равнодушие, как мне казалось на первый взгляд. Я не знал, вернее не старался узнавать истинной причины подобной перемены. Грустно стало. Это удивление еще более усугубилось, когда я увидел здесь же своих сотоварищей — юнкеров другого военного училища, носивших казачью форму и пользовавшихся должным отношением. Очень не понравилась мне такая обстановка и я поспешил поскорее уйти, предоставляя времени разрешение создавшихся вопросов.

      Кончились дни отпуска и снова юнкера принялись за дело. В городе Екатеринодаре появилось больше военных. Вскоре пошли дожди, настали легкие холода, а вместе с ними и наша, юнкерская жизнь перестала быть закрытой. Все и чаще команды юнкеров посылались нести караулы в различные учреждения. Вскоре мы узнали, что эти караулы раньше несли казаки местного гарнизона. Вышли, очевидно, из доверия казаки, так некоторые думали из нас, а почему, мы не могли себе ответить. В то же самое время чувствовалась какая-то тяжелая атмосфера, а отчего, мы опять-таки до конца не могли проникнуть. Наконец, мало-помалу, тучи надвигались, и гроза приближалась; вместе с происходившими событиями слухи о них проникали и к нам. Слышно было, что фронт катится на юг, казаки бросают фронт. Одни говорили, что казаки не желают воевать, потому что им надоело, другие — что казаки идут защищать от кого-то своих атаманов и правительство, третьи — что казаков в тылу обижают. Где была правда, нельзя было узнать, но чувствовалось что-то неладное. Город почти изменил свой внешний вид. На улицах встречаются почти исключительно военные люди, казаки и неказаки. Мельком донесся слух и до меня, что наши казаки и правительства не ладили с командующим Добрармией, который вмешивался во внутреннюю жизнь казачества.

      В мокрое утро, 6-го ноября 1919 года, по обыкновению прозвучали очередные сигналы, и юнкера уже приготовились в классах к лекциям. Вдруг слышится команда: «одевайсь», и через полчаса военное училище в полном составе, за исключением дежурной части, покинуло стены здания. У каждого на устах был один вопрос: «куда?» — но никто не мог дать на него ответа. Даже наши близкие командиры и те не могли дать исчерпывающих объяснений о происходящем. Нужно было только удивляться, до какой степени нечестно, воровски, было организованно вмешательство чужих в нашу жизнь. Оказалось, что мы, казаки, сами разогнали свое же выборное правительство — Раду, а некоторых членов ее в тот же день лишили свободы; мы сами оказались лучшими помощниками в деле экзекуции над Кулабуховым. Да, мы были «лучшими», потому что мы, юнкера нашего училища и все части, прибывшие тогда же к зданию Зимнего театра, где происходило заседание Кубанской Рады, служили верно своему краю и думали, что идем совершать доброе дело. Верховное главнокомандование, оказывается, тайно отдало приказ расправиться всеми правдами и неправдами с самостийным правительством, думая тем самым «пресечь в корне» это, для него нежелательное течение.

      Но оно ошиблось. Самостийность исходила не из Зимнего театра, а из станиц. Скоро, после выполнения нами «славного долга», мне удалось получить отпуск домой на 4-5 дней. Отправляюсь домой. В английской шинели, в английской фуражке с кокардой, я, прежде всего, встречаюсь на вокзале нашей станицы с группой казаков, сверстников и родственников. Первые слова, которые я услышал от них, были «и ты продался картузникам, и ты за мужиков?» (мужик — значит, всякий неказак) и, обступив с разных сторон, начали выливать всю брань по адресу добровольцев. Спрашиваю, что случилось, почему такая ненависть? И в ответ слышу: «а за что Кулабуха повесили?» Тут только мне стало все ясным. Приблизительно за полчаса беседы с ними я узнал много больше, нежели я знал в момент, когда я шел арестовывать Кулабухова и в тот момент, вероятно, был бы прибит этими простыми казаками, если бы я не был их родственником или если бы они меня не знали. Два дня я ходил по станице, встречался нарочно с простыми казаками и везде слышал одни и те же слова. На третий день мне нужно было по делу побывать в одной из станиц Таманского отдела и, наслышавшись много «простой политики» на Старой Линии, я стал прислушиваться здесь. И здесь слышу ту же песнь «за шо Кулабуха повисылы?»

      Так вот она где истина, думал я, возвращаясь в Екатеринодар. Оказывается, простой казак больше меня знал, больше меня видел и больше проявлял свою казачью физиономию. Да, там истина, среди простой массы и там нужно искать начало всему...

      25 марта 1929 года

      журнал «ВК»

      № 32

      стр. 17



      Степанов Г.Г. «Закат в крови»

      (цитаты)

      — Но еще Микеланджело утверждал, что живопись ревнива и требует, чтобы человек принадлежал ей всецело, — заметила Глаша, подходя то к одному, то к другому пейзажу. И, видя, что на многих холстах изображены виды кубанской степи, неоглядные поля пшеницы, тихие реки в зарослях густого высокого камыша, хутора, казачьи курени, сказала: — Твой брат, по-видимому, готовился всерьез стать певцом родного края?..

      — А что легче — искусство поэта или искусство живописца? — внезапно задала вопрос Инна и тут же сама себе ответила — То, что поэт может в один присест выразить, к примеру, четырехстишьем, художник зачастую лишь с величайшими затратами сил набрасывает в течение недели, месяца, а иногда и многих лет…

      — Зато сколько радости доставляет победа, когда что-то удается!

      — Алексей очень любил наш Екатеринодар. Посмотри, как он написал уголок Екатерининского сквера. Или эту аллею Ростовского бульвара. Видишь, в конце ее — памятник-обелиск в честь двухсотлетия Кубанского казачьего войска. Тут же, в перспективе, Красная улица. А вот она в сумерках. Правда, хороша?

      — А то, кажется, ваша Штабная?

      — Ну конечно! Вот же спуск к Кубани и монастырское подворье…

      — Алексей преимущественно пейзажист и портретист. Прямой «тенденциозности» в его вещах не сыщешь. Ты обрати внимание на другое: как широка и раздольна в его изображении Кубань!.. — А эта высокая круча над Кубанью, кажется, этюд к картине «Бурсаковские скачки»? — спросила Глаша, рассматривая полотно, где на фоне предвечернего ярко-оранжевого небосклона и разлохмаченных зловеще багровых туч летит с высокого крутояра в реку поджарая фигура казачьего атамана Бурсака, пригнувшегося к шее вороного коня. — На месте Алексея я не стала бы писать «Бурсаковские скачки».

      — Почему?

      — Да ведь этой большой картиной он, по сути дела, воспевает самоубийство. А всякое самоистребление, пусть даже и эффектное, бессмысленно!

      — Неправда! — воскликнула Инна с явной обидой за брата. — Очень умные люди не без основания доказывали, что жизнью каждого человека движет рука судьбы. Генерал Бурсак бросается в Кубань по ее предначертанию…

      — Да ты наивная фаталистка! — Глаша усмехнулась. — Не судьба, а собственная натура и жизненные обстоятельства определяют внутренние побуждения. И потому в самой трудной и безнадежной борьбе не исключен победный конец.

      — Есть на свете несчастнорожденные, и победы никогда не выпадают на их долю, — стояла на своем Инна.

      — А «Бурсаковские скачки»? — вспыхнула Инна. — Неужели не видишь там огромной трагедии?! Генерал во всем расцвете сил, боевой, отважный, по сути дела, завязал глаза не коню, а себе… А сколько экспрессии в разлохмаченных облаках, в огненных отблесках заката, в стремительных волнах реки, в летящем коне, в самой фигуре генерала! Нет, дай бог, чтобы Алексей завершил это и написал еще не одно подобное полотно…



      Г. Фурса «Со звездою»

      (детская страничка)

      За три недели до святок, во время урока Закона Божьего наша компания в семь человек заявила о. Павлу:

      — Батюшка, мы желаем на Рождество ходить со звездою.

      — Хорошее дело. Идите и славьте Младенца-Христа. Вы уподобитесь и восточным мудрецам, искавшим Спасителя, и ангелам, славившим Его рождение, и пастырям, приходившим поклониться Ему. Идите и славьте, но только пойте с благоговением. Заходите и ко мне. А звезда готова?

      — Будем делать, но сперва спросили у вас.

      — Хорошо, очень хорошо, что спросили. Идите...

      С этого дня по вечерам мы усердно трудились над устройством звезды: к старому решету приделали шесть рогов из прутьев, оклеили их разноцветной бумагой, а в центре поместили икону Рождества Христова. Звезда вышла чудесная.

      Пение тоже шло своим порядком. Пели мы на три голоса: первые и вторые дисканты и альты. Разучивались тропарь «Рождество Твое, Христе, Боже Наш», кондак «Дева днесь» и колядки. В школе все смотрели на нас с завистью, а мы чувствовали себя героями. Но, к нашей досаде, время до праздников тянулось очень медленно. Каждый вечер мы считали оставшиеся дни: шесть, пять, четыре.

      Завтра учитель отпустит нас до самого Крещения, а послезавтра будем «душить» свиней. Это очень веселое занятие, почти праздник для нас. Рано утром, как по сигналу, каждый двор в станице оглашается отчаянным визгом- закалываемых свиней, окруженных толпой веселых ребят, которым кажется, что и свинье так же весело, как и им. Выдергав всю щетину, свинью сперва опаливают, потом поливают водою, натирают золою, покрывают соломой и все присутствующие садятся на нее верхом, или «душат» ее. Это последнее действие для нас самое приятное. Если свинью убивают не в пост, то каждому из нас дают по крохотному кусочку хвоста или уха, необыкновенно вкусных. Тут же присутствуют и собаки, а поодаль расхаживают вороны, галки и сороки, в надежде чем-нибудь поживиться. Чисто оскобленная свинья вносится в хату, а мы долго еще толчемся на выжженном месте, дразня собак и пугая птиц.

      Но вот и канун Рождества, или «кутья». В этот день во всех казачьих хатах уже командуют женщины, а мужчины беспрекословно исполняют все законные и даже незаконные их требования, так как на женщинах лежит великая обязанность приготовить сегодняшнюю вечерю и всевозможную снедь на завтра: запечь окорок, зажарить колбасы и гуся, напечь пирогов и пирожков с разными начинками и множеством других лакомств.

      На обед нам подали картошки в мундирах, луку, соленых огурцов да кислой капусты. Я и Егор, зная,

      что до вечера ничего больше не дадут, с усердием приналегли на картошку и огурцы. Мать заметила нам, чтобы мы уменьшили наше усердие, потому что «есть кутью», т. е. ужинать будем рано. Но мы не обратили внимания на ее замечание и продолжали работать зубами так же усердно. Когда же отец молча посмотрел на нас и перевел взгляд на висевшую на стене плеть, мы вдруг почувствовали, что достаточно наелись, встали из-за стола и стали благодарить Бога, что Он насытил нас и что плеть осталась висеть на прежнем месте.

      После обеда я не выходил из хаты, а созерцал произведения бабушки, матери и старшей сестры: жареные колбасы, запах которых может раздразнить любого из нас, и румяные пирожки. «Петька, може ковбаски хочеш, або пырижечка?» — дразнила меня сестра.

      Конечно, мне очень хотелось, но я отлично знал, что оскоромиться в этот день — величайший грех, и воздержался от соблазна стянуть пирожок или отломить кусочек колбасы. Кроме того, я знал, что за сегодняшнее терпение завтра буду вознагражден сторицею.

      К вечеру стряпня была закончена и хата чисто выметена. Дедушка внес в хату «оберемок» сена и положил его в переднем углу. На сено поставили один горшок с кутьей, а другой со взваром. Это делается для того, чтобы напомнить нам, что Христос родился в пещере, куда пастухи загоняли на ночь животных, и что Он был положен на сено.

      Бабушка зажгла пред иконами лампадку и свечи, и вся семья стала на молитву. Помолившись, все чинно уселись за стол к принялись за ужин. После борща, вареной и жареной рыбы и разных постных пирожков, дедушка торжественно наложил полную миску кути, полил ее медом, воткнул в нее ложку, поставил на окно и обратился с троекратным приглашением к морозу: «Мороз, мороз, иды кутю йисты».

      Но, мороз и не шел, и ничего не отвечал. Да и как же он мог войти в хату, покрытую камышом, обставленную толстым слоем соломы, с забитыми наглухо окнами и натопленную так жарко, что меня пот заливал? Хотел я об этом сказать, но промолчал. Дедушка прислушался. Никто не откликается. Тогда он (вероятно, обидевшись) сказал: «Як нэ йдэшь кутю йисты, то нэ йды ни на жито, ни на пшеныцю, ни на всяку пашныцю», поставил миску на стол, перекрестился и съел три ложки кутьи, после чего и все стали ее есть.

      Вечеря завершилась взваром. Вставая из-за стола, дедушка спросил меня: «Петька, хочеш хлиба з цибулэю?» Я же, чувствуя полный желудок, не мог ничего ему ответить.

      После ужина дедушка достал из-под образов евангелие, большую старинную книгу с крупными буквами на толстой синеватой бумаге в кожаном переплете, в который, вместо картона, были вставлены деревянные дощечки, и начал читать нам о рождении Иисуса Христа. Все слушали внимательно.

      Но, сытый ужин и монотонное чтение действовали на меня усыпляюще. Я напрягал все мои силы, чтобы не заснуть, даже поддерживал пальцами веки, чтобы не закрывались глаза. «В той стране были на поле пастухи», — слышу я и не узнаю голоса дедушки. Потом постепенно этот голос уходит от меня куда-то далеко, далеко, становится глуше и как бы тает в воздухе. «Слава в вышних Богу», — не то доносится до меня эхо, не то чудится мне... а дальше одним слушателем уменьшилось.

      На другой день разбудили нас очень рано. Уже звонили к заутрене. Мне даже не верилось, что пришло, наконец, долгожданное Рождество. Принарядившись (Егор даже кинжал нацепил на пояс), мы, кроме батюшки и младшей сестры, отправились в церковь. Ночь звездная, и тихая. Все хаты освещены. На улице много пеших и на санях с хуторов, спешащих в церковь.

      Слышно, как встречные здороваются и поздравляют друг друга с праздником. Снег приятно хрустит под ногами. Я смотрю на небо и мне кажется, что между звездочками я вижу порхающих маленьких, маленьких ангельчиков...

      Вот и церковь. Она ярко освещена десятками лампадок и сотнями свечей и полна народу. Ее правая сторона заполнена мужчинами, а левая женщинами в ярких «подшальниках». Сегодня они могут прийти только к заутрене, потому что во время обедни они будут заняты стряпней, а каждому хочется в этот день побывать в церкви. Мы протискиваемся в середину. Дедушка покупает большой пучок свечей и легонько хлопает ими по плечу переднего богомольца. Тот, необорачиваясь, берет у него свечи к в свою очередь хлопает ими переднего, который проделывает то же самое. Таким образом, передаются свечи от порога, где их продают, до самого иконостаса, где их зажигают. А с клироса несется радостное и очень громкое пение певчих. Особенно выделяется высокий тенор деда Сухина, в течение своей жизни не пропустившего ни одной церковной службы. Егор тоже пробрался на клирос, как дьячихин крестник. Старенький о. Павел, против обыкновения, служит громче и торжественнее, а отец дьякон прямо таки, потрясает церковь своим басом.

      После обедни наша семья, как и вчера вечером, стала на молитву, дедушка поздравил нас с праздником, а мы его и уселись обедать. Обед был обильный и я пробовал все, что подавали. Когда я уставал и делал небольшие передышки, то дедушка испуганно восклицал: «А Петро ничого нэ йисть!» — и все почему-то смеялись.

      К концу обеда к нам в хату стали собираться христославщики, потому что звезда находилась у нас и Егор правил хором. Когда пришел последний из нашей компании, мы пропели положенные тропарь и кондак. Затем дедушка предложил: «А ну, хлопци, заспивайтэ колядку». Мы запели:

      Нова радисть стала,
      Як на нэби хвала.
      Над вэртэпом звизда ясна
      Свиту засияла.
      В Давидовом дому
      Выгравають Йому,
      На вси струны ударяють,
      Бога восхваляють.
      Пастушкы з ягнятком
      Пэрэд тим Дытятком
      На колина упадають,
      Бога выхваляють.
      Просым Тэбэ, Царю,
      Ты наш Володарю,
      Даруй лита щаслывии
      Сьому господарю.
      Сьому господарю
      И його господыни, —
      Даруй лита щаслывии
      Всий його родыни.

      И все мы поклонились нашим родителям.

      Затем уже без приглашения мы спели другую колядку:

      Добрый вэчир тоби, панэ господарю.
      Радуйся, ой радуйся, зэмлэ,
      Сын Божий народывся!
      Накрывайтэ столы та всэ кылымамы.
      Радуйся...
      Та кладить калачи з ярой пшеныци.
      Радуйся...
      Бо прыйдуть до тэбэ тры празнычкы в гости.
      Радуйся...
      Ой, пэрший же празднык святэе Рождество.
      Радуйся...
      А другый же празднык святого Васыля.
      Радуйся...
      А трэтий же празднык святэ Водохрэща.
      Радуйся...

      Дедушка слушал нас, опустив голову, и, вероятно, вспоминал, как когда-то и он вот таким малышей бегал со звездою и славил Христа. Когда доходили до припева:

      «Радуйся, ой радуйся, зэмлэ,
      Сын божий народывся!»

      он не выдерживал и подхватывал его басом, к нашему величайшему удовольствию.

      Мы хотели пропеть еще несколько колядок, но, чтобы успеть обойти всю станицу до вечера, нас стали выпроваживать, оделив пирожками, бубликами и конфетами и дав колбасу, хлеб и пятак денег. Егору и мне не дали пирожков, но мы потребовали их, как заработанную плату.

      Я, необыкновенно счастливый, попросил мою младшую сестру спеть ее колядку. После долгих уговоров она пропищала:

      «Я малэнька дивчинка,
      Спиднычка рябэнька,
      Черэвичкы коркови
      Будьтэ з праздныком здорови».

      За это каждый из нас, несмотря на протесты старших, дал ей конфетку или бублик, а я добавил и свой пирожок.

      Едва выпроводили нас из хаты.

      День был морозный и ясный, и мы, вооруженные длинными палками, бодро бегали из двора во двор, встречаемые и провожаемые дружным лаем собак, которых в каждой станице великое множество. Но лаяли они на нас не от злости, а больше ради собственного удовольствия, заразившись общим весельем. Старые псы, как и полагается серьезным собакам, лаяли, стоя у ворот, не выбегая на улицу, а молодежь, залихватски свернув хвосты бубликами, заливалась на все лады перед дворами. Иная из них надрывается до хрипоты и, кажется готова растерзать тебя на самые мелкие куски, но стоит лишь позвать ее по имени, как она вдруг обрывает лай, машет приветливо хвостом, смотрит на тебя веселыми глазами и как будто хочет сказать: «Ах, какой славный денек!» А если дашь ей кусок пирожка с печенкою, она будет провожать тебя целых пять дворов, как самый задушевный друг, но видя, что ты идешь дальше, опечаленная разлукой, возвращается к своему двору, тявкнув раза три на прощанье.

      Ходили мы из двора во двор и везде нас принимали; стоя, слушали наше пение, благодарили и хвалили нас и наделяли гостинцами и пятаками. Если же мы проходили мимо какого-либо двора, то из хаты выбегал кто-нибудь и кричал нам вслед: «Шо ж вы, хлопци, нас мынаетэ? Хиба ж мы нэ хрыстияны? Нэ добрэ робытэ. Заходьтэ та поколядуйтэ и нам».

      В иной хате сидели гости уже в довольно приподнятом настроении. Тут колядки пелись всеми присутствующими и с таким жаром, что наши голоса топнули в общем хоре. Из таких хат нам бывало трудно вырваться, но зато гостинцев и пятаков мы получали больше.

      У станичного атамана на нас сваливалось целое богатство. Сидели у него в гостях два старика черкеса из соседнего аула. Из вежливости они, как и все, слушали наше пение стоя. Когда мы окончили, они, качая головами, говорили друг другу: «Аллаги, биллаги, дагу дэд, дагу дэд» (ей-Богу, очень хорошо, очень хорошо), и дали нам два серебряных рубля. Только поздно вечером с набитыми сумками, карманами и животами мы закончили наше хождение.

      На второй день погода переменилась: по небу подплыли тучи и подул ветер. Но это не помешало нам отправиться за семь верст на хутор. Небольшой хутор мы успели обойти до захода солнца и стали собираться к походу в станицу. Хуторяне не отпускали нас и советовали переночевать у них, а завтра утречком и отправиться домой. Я хотел остался, но Егор и приятель его Митька настояли на том, чтобы идти немедленно.

      Хутор расположен в балке и, пока мы выбрались из него на гору, уже стемнело и пошел снег, а к тому же ветер был встречный и мешал идти. Мы, особенно я, перетрусили, кроме Егора и Митьки, которые шутками подбадривали нас (я думаю, и себя), смеялись и даже запели: «Ой ты, хмель, ты мой хмель, где ты зимовался». Но, так никто их не поддержал, песня как-то печально оборвалась и они, сконфуженные, стали покрикивать на нас.

      Подвигались вперед мы медленно, боясь сбиться с дороги. «Прыслухайтэсь, хлопци, може почуемо, дэ гавкають собакы в станыци, то прямо туды и пидэмо», — распорядился Егор. Поминутно мы останавливались, напрягая слух, но лая не было слышно. Вдруг к нашей радости мы наткнулись на знакомый дуб при дороге. До станицы оставалось версты четыре. В такое время и в такую погоду это было очень далеко, и мы были в затруднении, что предпринять дальше: продолжать путь в станицу, или возвращаться на хутор. Из затруднения вывел нас Митька: «Слухайтэ, хлопци, шо я вам скажу. Вид сього дуба до нашего коша нэдалэко. Ходим туды и пэрэночуемо, а завтра ранком пидэмо до дому». Мы с радостью приняли его предложение и отправились на кош. Митька, как знающий местность, уверенно шел вперед, а мы за ним и через десять минут подошли к хатке. Дверь была заперта изнутри задвижкой, но Митька, зная ее секрет, вскоре распахнул дверь и впустил нас в хату. Был найден и зажжен каганец. В углу лежали дрова. Егор и Митька мигом затопили печь и притащили в хату соломы. Боже, какое блаженство испытывали мы! На дворе падает снег, гудит ветер и, может быть, где-то близко бродят волки, а у нас весело горят дрова в печи, уже от одного взгляда на которые становится тепло и уютно, и не страшны нам ни ветер, ни снег, ни волки.

      Под потолком висел мешок с сухарями, а в сенцах, в яме лежал картофель на случай, если забредет сюда кто-нибудь голодный. Но мы не нуждались ни в том ни в другом, так как имели при себе приличный запас колбасы, сала и пирожков. Наткнув на прутья куски сала и колбасы, мы поджаривали их в печи и поедали с большим аппетитом. Хотя они припахивали дымом, но от этого они становились еще вкуснее.

      Наевшись, мы улеглись на соломе. В хате стало тепло. Мы забыли пережитые невзгоды и наслаждались покоем. Кто-то из нас заметил, что нужно бы и здесь прославить Христа. Все согласились с ним. Жаль было, что наша звезда осталась на хуторе, так как в снег и ветер мы не решились нести ее в станицу. Все встали и добросовестно пропели тропарь, кондак и колядки, а Митька, как хозяин, достал из своей сумки и дал каждому из нас по бублику. Исполнив свой долг, мы опять улеглись и полились рассказы, но рассказы все, страшные, как того требовало наше положение. Говорили до тех пор, пока выгорело сало в каганце. Перекрестивши изголовье, как тому учили нас дома, и аккуратно укрывшись, я скоро заснул и проспал до самого утра.

      Как и вчера, дул ветер и мел снег. Но днем мы быстро дошли до станицы. Дома мы подробно рассказали, как провели вчерашний день и ночь. Слушая наше повествование, бабушка охала и ахала, и чуть не плакала, вообразив, как мы замерзли на дороге и как нас, мерзлых, грызут волки. Отец, как будто про себя, заметил: «Давно за нымы плить плаче», на что мать ответила: «Та воны вид нэи нэ втэчуть».

      Только один дедушка был на нашей стороне: «Ничого, ничого, молодцы, хлопци, — на тэ вы козакы».

      10 декабря 1935 года

      журнал «ВК»

      188-й номер

      стр. 31-33



      Петр Крюков «Забытые могилы»

      Далеко, далеко от нас, много дальше неприветливых волн вечно шумящего мутно-зеленого Черного моря, среди широких, вольных и безбрежных Придонских степей, — есть забытые, заброшенные могилки с покосившимися деревянными крестами, а иногда и вовсе без крестов: так просто холмик насыпан.

      Заброшенные, забытые…

      Ничья заботливая нежная рука перед праздниками не уничтожит на них сорной травы, не обложит дерном и не посыплет вокруг мелким серебристым песком.

      Никто не склонится над этими могилками с жаркой молитвой, и ничья рука не упадет на холодную землю маленьких холмиков…

      Эти скромные холмики — могилки не менее скромных бойцов, положивших жизнь свою за свободу Родимого Края.

      Кто они, эти неизвестные бойцы, так беззаветно любившие родину? Где их родные, близкие? Знают ли они о смерти своих защитников?

      Тихо звенит серебристый ковыль и шепчет:

      — Они — казаки!

      В этих двух словах заключается все объяснение:

      — Они — казаки!

      Что им родные и близкие?! Не ради ли той самой степи, где разбросаны теперь их могильные холмики, покинули они отчий дом и близких?

      Не ради ли нее забыли они о всем на свете и, идя в бой с многочисленным противником, думали только о нем — Родимом Крае?

      Не забыла только степь родная об этих могилках!

      Ранней весной, только что сойдет с лица земли белый саван зимы, пригреет солнышко, и тотчас же могильные холмики начинают украшаться свежей молодой зеленью. И все лето над могилками носится фимиам чабера и полыни, и тихо шепчет безвестным героям родные сказы старый ковыль.

      А у людей эти могилки забыты…

      Полонили Родимый Край злые враги; опоганили, заплевали Придонскую степь и грубо насмехаются над семьями тех, чьи могилки разбросаны по простору степи.

      Победители!

      И боятся близкие даже сотворить молитву во имя павших в бою, чтобы не поплатиться за это… Враги вездесущи и всеслышащи.

      Поэтому-то эти могилки и заброшены, забыты…

      Но не забыты эти заброшенные могилки далеко, далеко — в чужих землях во всех уголках земного шара, где бьется казачье сердце, где еще живы соратники тех, которые пали.

      Каждый праздник в скромной, заграничной православной церковке возносится ими горячая молитва за тех — «на поли брани живот свой положивших», — и мягко и нежно несется ввысь вечная память.

      Вечная вам память, безвестные борцы, павшие за свободу Родимого Края!

      Вечная память!

      10 февраля 1928 года

      журнал «ВК»

      5-й номер

      стр. 1



      А. К. Ленивов «Кубанская казачья старина-4»

      Вновь избранное Кубанское правительство во главе с Л.Л. Бычем, стремилось достигнуть полного внутреннего примирения на Кубани, решило достигнуть полного соглашения между Кубанскими казаками и городовиками. Эту инициативу поддерживала и Кубанская Законодательная Рада. Поэтому в начале декабря 1917 года, в Екатеринодаре были созваны одновременно Кубанская Войсковая Рада и съезд иногородних Кубани.

      Казалось, что все шло благополучно, ибо съезд иногородних признал полностью Кубанскую Конституцию, как и необходимость защиты Кубанского Края от наступления русских коммунистов. Не осталась в долгу и Кубанская Войсковая Рада, объявившая о признании полноправными гражданами Кубанского Края всех иногородних, которые жили не менее двух лет на Кубани. В результате достигнутого соглашения была заново образована Кубанская Законодательная Рада (46 казаков, 46 иногородних и 8 горцев), а в январе 1918 года этой Кубанской Законодательной Радой было образовано Кубанское Краевое правительство из 5 казаков, 5 иногородних и 1-го горца.

      Но, все достигнутые результаты не привели ни к чему, ибо большая часть делегатов-иногородних вышла из съезда иногородних Кубани (650 делегатов) и вынесла постановление о признании русской коммунистической власти. Также из Кубанской Войсковой Рады (550 делегатов) к последним присоединилось около десяти членов иногородних.

      Также состоялось открытое выступление Кубанских коммунистов иногородних против Кубанской Войсковой власти, послужившее призывом для начала войны на Кубани...

      С 10 по 25 декабря 1917 года, заседавший в Тифлисе 2-й Фронтовой съезд Кавказской армии, вынес следующее постановление:

      «Съезд признал за солдатами Кавказской армии право на оружие при оставлении армии, для защиты родины от контрреволюционной буржуазии с ее приспешниками: Калединым — Донским атаманом, Дутовым — Оренбургским атаманом и Филимоновым — Кубанским.

      Для руководства продвижения товарищей солдат и для борьбы с контрреволюцией на Северном Кавказе, на Кубани и в Закавказье, избран съездом Краевой Совет и военно-революционный комитет. Вы, товарищи, должны все принять участие в установлении советской власти. Провезти оружие домой, вы можете, двигаясь сильными отрядами всех родов оружия, с избранным командным составом. Кто не может провезти, сдавайте оружие советам, комитетам в Новороссийске, Сочи, Туапсе, ст. Крымской и так далее, где есть представители советской власти». (ген. Деникин: «Очерки Русской Смуты». Том 2, стр. 184)...

      С прибытием указанной дивизии на Кубань, чины Кубанской контрразведки отобрали у ее дивизионного комиссара Кубанского казачьего офицера подъесаула Мирошниченко личное письменное распоряжение Ленина, писавшего, что «5-я Кубанская казачья дивизия посылается на Кубань с целью ликвидации Кубанской Рады, атамана и правительства и установления советской власти на Кубани». Этот документ был полностью напечатан в газете-официозе «Кубанский Край» в феврале 1918 года, в Екатеринодаре.

      Ленивов А.К.

      Кубанская казачья старина

      Том 3

      стр. 15-16



      Фролов Б. Е. «Холодное оружие кубанских казаков»

      (цитата)

      Современные исследователи указывают на существование у горцев особого «этикета» кинжала. Описывая традицию чеченцев, И. Асхабов замечает: «Следует отметить, что противокольчужными кинжалами горцы пользовались только на войне. Не позволялось их использовать в мирное время среди народа, при бытовых ссорах. Считалось постыдным наносить колющий удар даже кровнику. Допускалось нанесение только рубящего удара, от которого можно было поправиться и сохранить надежду на примирение враждующих, тогда как колющее ранение чаще приводило к смертельному исходу и продолжению вражды».

      Специально изучением этого вопроса занимался Д. А. Шереметьев. Выводы ученого таковы. Размер кавказского кинжального клинка позволяет наносить и колющие, и рубящие удары. Горцы вполне осознавали опасность колющих ударов в торе. Однако практика применения кинжала показывает, что рубящий удар был, условно говоря, «нормативным», а колющий — «прикладным». Уважающий себя воин должен именно рубить кинжалом. У вайнахов колоть кинжалом считалось большим позором, неумением воевать и владеть оружием. А у адыгов «пырнуть человека кинжалом считалось предосудительным и недостойным рыцаря-воина». Мощный разрубающий удар придавал воину авторитет, высокий социальный статус и демонстрировал силу духа. Согласно требованиям культурной нормы «правильнее» было наносить рубящие удары, но в силу утилитарной целесообразности не возбранялось и колоть. Недостойного противника можно было просто убить, его не надо побеждать.

      Фролов Б. Е.

      Холодное оружие кубанских казаков

      Краснодар, 2009

      стр. 202-204



      Курганский В. И. «Наша традыция и культура»

      Народни традыции — це нэпысани законы народив, выховани самым життям на протязи цилых столить пид вплывом умов нэ тилькы тэрыторияльных, климатычных, языковых, а головнэ пид вплывом умов однакового народнього суспильного спивжиття. Традыция — це Божий дар; вона е основою морального життя, шо вэдэ цилэ суспильство объеднанэ народными звычкамы и свитоглядом до, так бы мовыты, самого кориння народного выховання, шо зъявляеться пидвалыною творэння народив и зъеднання их потим на протязи дальших часив в дэржави. В традыции е та нэзмирна глыбына, та пидстава, на який звъязуеться мынулэ з сучасным. Традыция е глыбша и сыльниша, ниж пысаный закон; вона выходыть з цилого народу и выявляе внутришню циннисть народню, його характэр, квазуючи на основный путь мынулого, звъязуючи йи з сучасныстю.

      Традыция нэ е тилькы звычай, шо утворывся на пидстави устных пэрэказив, як це иноди можемо читаты в дэякых словныках. Багато ученых и философив ставлять традыция понад людськый розум пры правдывому и глыбокому вывченню истории народив.

      Так основоположнык философичного традыционализму Ламене учив, шо простого звычайного розуму нэ выстачае для розпизнання правды, и там, дэ розум пэрэстае творыты основу глыбокого розпизнавання моральных, рэлигийных чи мэтафизичных правд, залышаеться ухылытыся до традыции.

      Наш Кубанськый козачий народ е так зжитый зи своими традыциямы, шо воны зъявляються його другым духовным «Я». Зи столиття в столиття, а для дэякых исторыкив бильше, ниж тысячелиття, жив и управлявся наш народ, шо походыть зи старого украинського пня своими багатыми традыциямы. Зе цей час вин пэрэжив, вынис на соби, стилькы правды и крывды, бачив стилькы славы и видчув стилькы болив, стилькы шляхэтной красы и тяжкого, гиркого лыха, зазнав стилькы покоры и тэрпинь, шо може буты гордый на свои традыции, яки змоговувалы и гартувалы його физычнэ, а головнэ морально, так шо наши народни традыции в истории народив можуть вважатысь за одни найбагатших и найциннийших миж традыциямы ынших народив свиту. Дозрилости и внутришний краси наших традыций дывуються исторыкы, философы и учени свитового значення. Дывуються тым бильше, шо и наши традыции и з розумового высновку е заложени на правдывому и справжньому розуминню життя. Воны нэ тилькы доривнюються сыли розуму, алэ, як мы тэпэр бачимо на свои власни очи тут в Захидний Европи, воны по своий внутришний вартости стоять дэ-в-чому навить далэко выще и за сучасни традыции европэйськи, бо тилькы в ци часы Европа намагаеться свое ширше суспильнэ життя влаштуваты на такый зразок, по якому наши прэдкы жилы вид прадавня. Чому ж в Европи наш спосиб життя так тяжко пэрэводыться в дийснисть, в життя народу? На це лэгко видповисты тэпэр, колы прослидымо вэлыкисть и сылу нашого духовного життэвого прояву по пысаннях пана гэнэрала Пэтра Ивановыча Кокунькы — там найдэмо правдыву видповидь.

      Вэлыки европэйськи политыкы дывуються гарному, повному життю козакив, якэ по-сучасному называеться «дэмократычным ладом в идэальний форми». Це идэальнэ життя вид правикив творылося живою традыциею козацько-украинською. Цього мы нэ смиемо забуваты, бо це е наибильша наша циннисть, шо свитыть нам, мов та щаслыва зирка и яснэ сонце до нашого життя и зъявляеться народам свиту прыкладом того, як бэз партийной политычной боротьбы, на основи лыше правдывого видчуття дийсности, дозривае народ до такой высокой культуры, на який був и е наш народ. И якраз цього нэ смиють забуваты, або якость обходыты, особы, шо поставлэни самым народом в так тяжкый для нас исторычный пэриод на чоло политычного и суспильного життя. В цьому е их наибильший обовъязок и видповидальнисть.

      Можна було ламаты законы, за подии яки, прыкладом, булы пидчас российськой рэволюции; алэ колы почалы ламаты давни козацьки традыции, увэсь нарид, як одын, повстав проты напасныка и з вэлыкым успихом бывся з нэпомирно числэнишим и тэхнычно сыльнишим ворогом. Це була, нибы священна вийна. Козакы спокийно прыдывлялысь до рэволюции так довго, аж покы вона нэ вчепылася за коринь козачого иснування, за його традыцийнэ, тилькы козакам зрозумилэ, життя. Тут настав самый жорсткый видпир проты ломки козачой сучасности. До налэжного розуминня ще нэ доспилы ти «апостолы», яки прыйшлы проповидуваты новэ райськэ життя и насыллям та людською кровью насаджуваты його. Колы уважно прослидкуваты, цилый ряд наших провидных осиб, вид лэгэндарных отаманив з Запорижжя починаючи, шо на байдаках гулялы по сынэму мори аж пид Царьгородом и на Дунаи; дали, тых, шо пизнише диялы на Кубани и нарэшти тых, шо тэпэр диють закордоном в эмиграции; колы прослидыты их характэры и дияльнисть, шо прыводылы козацтво до побид або до поразок, до погыбэли; колы прослидкуваты постати тых, шо у своий дияльности выявылы тисный кровный звъязок з козацтвом, та тых, яки выявылы видирванисть вид козацтва из-за особистых успихив и эгоистычных намирив, тоди в наший уяви рысуеться одночасно два образы — одын яскравый и гарный як справжный выплид козацького исторычного життя, а другый — трагычнэ, чого нам трэба в нашому майбутньому сторожитыся, обэрэгатыся.

      Наши побиды в мынулому и сучасному нэпохытно звъязани з высокою культурою украинсько-козацького руху, смилой думкы и твэрдого сэрця, колы то мы зи шаблэю в руках побидно стоялы за правду. Колы ж губылы мужнисть, або колы нас опанувала надмирна скромнисть чи колы наше внутришнэ життя розъидалы розрижнэннисть и взаемни нэпорозуминня, колы в нас нэ було любови брата до брата, тоди мы тэрпилы вэлыки поразкы, як тэрпымо их тэпэр.

      Колы нэмае боевого фронту, так це ще нэ значить, шо вийна скинчилася и шо протывнык покинчив з намы також и на дыпломатычному фронти; це також нэ значить, шо козакы мають скласты рукы и чекаты у моря погоды.

      До высот зирок нас завжды вив наш шляхэтный, высокый козацькый моральный дух и яснэ усвидомлэння моральной видповидальности; и навпакы, завжды нас прытыскала до зэмли порушена совисть, а вона мае буты найвыщим трыбуналом, найвыщим суддею наших народних проводарив. З прыводу цього славнозвисный цилому свитови нимэцькый философ Кант высловывся так: «Я ничого кращого нэ знаю на свити над чистэ, зорянэ нэбо, шо е нади мною и над моральный закон, якый е в МЭНИ».

      Цей закон майбутних наших народних шляхив мы моглы б вычитаты з тысячелитних традыций нашого старокозацького исторычного иснування, з наших побид и поразок, з нашой тэмрявы и наших свитлых зоряных шляхив.

      Наш народ вкынуто в цей час до глыбокой, тэмной могылы. Тилькы розуминня традыций може правдыво видповисты нам, як и чому це так сталось.

      На сылу традыций указував нам наш вэлыкый ученый истории професор Ф. А. Щербина, шо у своим гарячим сэрдэчным заклыкови в останни хвылыны свого життя казав: «Кубанци! Пэрэнэсьтэ тэрпэлыво страждання цих часив, дывиться одын на другого, як на ридного брата, прощайтэ одын одному вси обиды, любыть друг дружку, бо вэлыки часы ще пэрэд вамы». З истории людства мы знаемо, шо народы, колы воны мицно трымалыся своих традыций, воскрэсалы спид чужого ярма и по столиттях своей нэволи. Ци чудэса творыть традыция. Це е йи шлях. Нарид з такою виспилою культурою, якою е козацька украинсько-чорноморська, мусыть выйты до свитлых зирок и ясного сонця. З наших народних традыций мусыть выйты, выховатыся вэлыки, идэйни, сыльни наши проводари, котри розбудять дримаючу сылу козачу и пиднэсуть йи знову на высокый ривэнь. Встаньмо ж з тэмрявы могылы, станьмо пид прапоры Кубани, и тоди засвитыть нам вэлыкым свитлом наша ридна, вильна Батькивщина.

      Багнэтом можна пробыты груды одыныци, алэ духа народнього в цилим народи николы нэ убьеш.

      Нэ зходьтэ зи шляхэтных, высоко культурных одвичных наших народных традыций, бо це е нэоциныма циннисть, за загублэнням якой загыбае нарид. Цей шлях стоить выще над всима стрэмлиннямы, над всима шляхамы политыкы, «так плодотворной», и боротьбы партийной, так нам чужой.

      Тилькы доброю освитою, правдывым розуминням исторычных подий и шляхэтною душою мы зможемо побидыты. Нэ зходьтэ ж з цих шляхив нашой культуры, до котрой нас прывэла и яку в нас затвэрдыла традыция.

      Нэ можемо нэ навэсты тут слив вэлыкого проводыря чеського народу доктора М. Годжи: «Всэ в життю народа и тя найтяжка крыза, розлам, упадок можна направыты. Алэ колы б погано, нэвирно, эгоистычно сходылы зи шляху нашого культурного традыционализму, завынылы б своему народу шкоду, котру нэможлыво направыты».

      Наша украинсько-чорноморська культура козацька е одною з найвыщих и найкращих у свити; творылась вона масою нашого народа тысячелиттямы, и нихто нэ мае права нам чимось докоряты и ту нашу культуру обэзцинюваты та тым самым видмовляты нам в прави на тэ, шо наши прадиды, диды и батькы творылы своими трудамы и кровью.

      Нэ можна браты на увагу вузьки и короткозори погляды на наш нарид тых нызькопробных осиб, груп чи партий, шо у своий зарозумилости и неуцтви обэзцинюють значиння нашой культуры и политычной та военной роли нашого в свитовой истории. Пэрш за всэ мы сами мусымо добрэ знаты и буты вповни свидомыми вэлыкой вагы и значення нашого власного народу и культуры його в свити. Николы нэ забувайтэ, шо долэю истории наши зэмли вид викив на мэжи Европы и Азии булы надийным мицным заборолом хрыстиянського европэйського свиту пэрэд нападамы на нього дыкых, гризных, руйнычих кочевныцькых азийськых орд. Нарид наш протягом столить видбывав грудямы своими ти страшни удары и своею жертвою, кровью и кисткамы тысяч и тысяч нэзломных нэвступных борцив заступыв Азии шлях в йи руинному походу на Европу. Смилыво можна сказаты, шо тилькы жертвамы, стражданням и кровью нашого народу захыщена була Европа вид погрому и вид занэпаду йи культура, шо за мицными плэчамы козацькых стэповых борцив набула вильну можлывость виднэстысь на высочинь. В тому спасинню Европа пэрэд наступом руинной Азии раниш в образи поганськых и мусульманськых орд, а в наши часы в образи большевызму наш народ видигравав найголовнишу роль. Из цього маемо буты горди. Маемо буты горди и з того, шо в тий виковий запэклий боротьби загартувалось наше исторычнэ життя, выховалысь и ти наши блыскучи своеридни традыции, в якых вродылась и наша культура. Та культурна циннисть нашого народу, знана широко в свити, мае для нас стояты высоко и понад усэ, и тилькы в ний маемо мы черпаты свои сылы для дальшого и ще выщого поступу та удосконалэнни в житти.

      журнал «Чорноморець»

      сентябрь, 1939 года

      стр. 2-4



      Борис Кондрюцков «Кавказскому Казаку»

      Мое имя в последнем номере «Кавказского Казака» так трепалось разными «авторами», во всех направлениях и в разных вариациях, что отвечать всем не могу и за неимением времени, и за неимением места. Но ответить, все же, надо.

      Что, собственно, «воодушевило» всех в моей скромной фигуре? Я — не начальник Походного Штаба, не Войсковой писарь Кубанского Войска, не полковник, причисленный к Ген. Штабу, не редактор «Кавказского Казака»,.. Наконец, я не выдаю документов, не претендую на водительство, как генерал Шкуро, и угрозами не вымагаю у казаков подписку на «Вольное Казачество»; как это делают в редакции «Кавказского Казака»...

      Просто, по-видимому, полковник Соламахин хочет выставить меня прохвостом, а в то же время на моей свадьбе он был моим посаженным отцом, помогал мне в вольноказачьей работе, снабжал деньгами, восторгался моими произведениями, рекомендовал меня, как убежденного В. К. в представители журнала, «В. К.» и пр. и пр.

      Что же сей сон значит? Я оказался прохвостом, а он, которому я верил и указаниями которого руководствовался, оказавшись «осведомителем», пребывает в «чистых ризах» и меня же ругает на чем свет стоит. За что?

      А. Г. Шкуро написал короб невероятнейших «умозаключений» и, сославшись на своег о «волченка» Александра Беломестнова, не пощадил даже его покойного батюшки. А. П. Беломестнов ответит сам и, выражаясь классически: добродетель восторжествует, порок будет наказан.

      Гнат Макуха. «Старый вольный казак», дважды законспирировавшись, только в стане русских казаков решился выступить открыто от имени своей станицы. Работы его вольноказачьей мы не видели и о ней в Югославии не знаем. Когда в 1929 году он прислал мне списки казаков в Осеке, то заявил в своем письме, что не сообщает адреса потому, что ведет работу сам, и просит поэтому обращаться по его только адресу. В результате «самостоятельной» работы, став атаманом, он увел станицу в противный лагерь. Два года тому назад помогали многим сотрудникам «В. К.» Нужна ли теперь такая помощь, когда мы в результате благотворительности преобрели тунеядцев и «старых вольных казаков», у которых рука поднимается на В. К.

      Вопрос с «замаранными» средствами можно разрешить мирно. Вы — гнушаетесь, вы — честны перед Россией... Прекрасно. Верните все деньги обратно вольным казакам, и вы будете настоящими русскими патриотами, не опоганившими себя «замаранными» средствами. Те же, кто чувствует, что он в свое время, действительно поработал на самостийников, пусть себе их оставит как плату. Хороша и... порядочна! А мы подсчитаем сколько с вас причитается.

      Макуха заявляет: «я — старый вольный казак» и... прячется в стан русских казаков.

      «Он — старый вольный казак!.. Но с нами — русскими казаками»... — восклицает полковник Соламахин.

      Глядя на их трогательное единение, хочется сказать: рыбак рыбака видит издалека... Соламахин и Чапчиков, и Шкуро, и Гнат Макуха, и Кулик... Между ними, казалось бы, пропасти, но у них одна душа и одно сердце, и одни моральные качества.

      Ведь это — старая Россия : Чапчиков — монархист, Соламахин — демократ, Макуха — благразумный казакоман, Шкуро — военное сословие, Кулик — русский обыватель и т. д. И всем им в действительности далеко до нужд Казачьего Народа, до страданий казаков там, под русскими большевиками, до судьбы своей казачьей страны.

      Соламахин указывает на меня, как на уходившего дважды из В. К. В свое время, я отошел по тактическим мотивам, но когда они отпали, вернулся. Отходя же, оставался вольным казаком и, несмотря на то, что был сотрудником (литературным) и «Казачьего Дела» и «Родимого Края», ни разу не выступил в печати против В. К.

      Почему? Потому, что знал, что враги наши жаждут бить казаков казачьими-же руками. Пусть этим похвастается «старый вольный казак». Борьба в Югославии идет, так как сейчас выявляются подлинные вольные казаки, рождаются вольноказачьи организации, открываются «осведомители» и «старые вольные казаки». Пришла пора выступить активно и вот...

      полезли они во все стороны... Где же ты, «старый вольный казак?.. Слышишь ли ты нас, батьку?.. Эге!.. Слышу, сынку, да тилько оробив»...

      У меня одно утешение: перед казачеством я чист. Отчизну свою люблю, петь о казачестве не перестану, защищать его национальную свободу — тоже, и купить меня нельзя никакою ценой...

      август 1932года

      журнал «ВК»

      110-й номер

      стр. 33



      Сергей Макеев «В борьбе за Родину»

      По лужам, по непролазной грязи, где лошади едва тащили свои повозки, с песнями, равняясь в рядах, отбивая ногу, батальон наш вошел в Тверскую. Мы прибыли в станицу по приказанию генерала Покровского, чтобы на другой день совместно с его конницей идти в наступление на Пшехскую.

      Батальон был полного состава: четыре сотни и пулеметная команда; людей в рядах было с избытком, даже больше того, что требовал строевой устав.

      Настроение в рядах было великолепное, воинственное, люди шли на смерть не из-под палки, а за совесть, за идею, за Родину. Ни слез, ни горя, ни душевного уныния, — наоборот, танцы и песни без конца. Не раз приходилось удивляться отсутствию усталости; никогда не слышалось недовольства, ропота негодования; не замечалось критики распоряжений начальства, но моральная поддержка наблюдалась на каждом шагу. Сердце радовалось, глядя на батальон!

      Но зачастую, явления извне — сверху или снизу, вносят деморализацию в воинские части, нарушают дисциплину, выбивают из нормальной колеи, из воина делают митингующего и рассуждающего гражданина и подрывают в корне авторитет начальников.

      Как в начале революции приказ № 1 с декларацией «прав солдата» одним ударом уничтожил могучую, сильную армию и никакие приказы потом, никакие суровые меры наказания не могли сдержать разбушевавшуюся стихию серых шинелей, так и в гражданской войне необдуманные действия высших военачальников и правительствующих лиц разлагали войска, вносили раздор и вражду, парализовали благородные чувства, отталкивали от подвигов и умерщвляли в корне гражданский долг каждого воина.

      Так случилось и с нашим батальоном. Я уже упоминал ранее, что прапорщики Гунин и Косякин были вызваны в штаб к Покровскому для дачи показаний об их «службе в красной армии». После производства дознания, они были преданы военно-полевому суду. Суровый суд, состоявший из любимцев генерала, вынес несчастным юнцам смертный приговор.

      За что? За то, что прапорщик Гунин месяца два «служил» в красной армии, исполнял обязанности ротного писаря, удерживал красноармейцев от грабежей и насилий, спасая казачьи хаты от разорения, и способствовал сдаче без боя — двух рот. Прапорщик Косякин, убежавший в лес в начале большевизма, вернулся по настоянию своих родителей в станицу и помогал своему отцу — военному писарю — работать в правлении.

      Как тот, так и другой, сделавшиеся прапорщиками в 1917 году в дни революции, были полны энергии и сил служить свободной Кубани, способствовать ее процветанию и благоденствию. Неужели ж это такая большая вина, что влечет за собой смертную казнь?! А что же тогда нужно было делать в центре России — в Москве? Ведь так всю Россию нужно бы было украшать виселицами, ибо все живущие там принимают то или другое участие в строительстве советского государства и красной армии?

      Покровский утвердил приговор...

      Он не думал о том, как отнесутся к этому казаки — опора всей армии; он не интересовался тем, что горячие слезы старух-матерей, оплакивавшие погибших сынов, будут служить ему проклятием; его не волновала судьба сирот, лишившихся родителей по его слепой вине. Он делал свое злое дело и чем дальше продвигались вперед, тем больше путь его украшался виселицами. Невинные жертвы, одна за другой, поднимались на эшафот...

      Мы только что расположились по квартирам, и я с сотенным писарем занялся составлением отчетности, как в комнату вошел мой вестовой, казак Остриков, и доложил, что меня хочет видеть Косякин.

      — Какой Косякин? — спросил я, — прапорщик?

      — Никак нет! Отец его.

      В комнате появился Косякин, лет шестидесяти старик, с большой бородой лопатой и смуглым, цыганским лицом. Из темных, усталых глаз текли слезы и седые усы, бороду...

      — Ваше благородие, господин есаул, да что ж это такое, где же правда?

      — В чем дело? — недоумевающе спросил я.

      — Сына то моего приговорили к смертной казни вместе с Гуниным!

      Если бы в эту минуту надо мной разорвался снаряд, или поразило громом, я не был бы так поражен и удивлен, как теперь, когда узнал такое необычайное известие.

      — Откуда вы узнали? — спросил я его.

      — Я сейчас был в штабе дивизии, приехал проведать, там мне и сказали, что сегодня состоялся суд и приговорили обоих к смертной казни. Что мне теперь делать? Свидание и то не разрешили... Господи, Боже мой! Помогите мне, ради Бога, ради всех святых спасите моего сына, он ни в чем не виноват...

      Старик, как маленький ребенок, заплакал навзрыд.

      Слезы, одна за другой, будто мелкие бриллианты, перескакивали с усов на бороду, с бороды на пол и, мягко падая, расплывалися в круглые пятна.

      Да и как было не плакать!

      Единственный сын, девятнадцатилетний мальчик, только что окончил кубанское реальное училище, сделался прапорщиком и, в заключение, шел на эшафот, как важный государственный преступник: изменник родине, или шпион.

      Я так растерялся, что сразу не сообразил, как утешить старика, чем ему помочь и что делать; потом уже догадался увести его к командиру батальона, войсковому старшине Кольбикову и с ним обсудить этот тяжелый вопрос.

      Кольбиков посоветовал Косякину немедленно ехать в станицу Хадыженскую, собрать стариков, чтобы представить Покровскому приговор с ходатайством о помиловании, или замене тюремным заключением, за подписью всех выборных от станицы.

      Хадыженские казаки находились у меня в сотне, человек, вероятно, до семидесяти; я приказал им написать докладные записки с изложением той же просьбы.

      Старик Косякин привез приговор, приехали делегаты от сбора, я собрал докладные записки, которые командир батальона тотчас же отнес в штаб, но все оказалось никчемным.

      Покровский был неумолим и ночью же несчастные были расстреляны в кустах за станицей, а наш батальон срочно выслали на позицию.

      Представьте себе настроение той сотни, из рядов которой вырвали невинного казака и расстреляли?

      Была ли охота, было ли желание идти в бой с той отвагой и решимостью, какая наблюдалась за несколько дней перед этим? Было ли доверие к тем начальникам, которые искренне стремились освободить Родину от диктатуры разбойников, но не завоевывать ее виселицами по примеру Покровского.

      Нет! Не было ни того, ни другого.

      Охоты не стало — шли в бой из-под палки, боясь наказания. Не пойдешь на фронт — повесят. Доверие к начальникам тоже пропало — мерили всех одним аршином.

      — Были красные — рубили головы казакам, пришли белые — расстреливают казаков же! Где искать лучшее, где искать правду? Неужели на свете правды нет? — говорил мне один из казаков-хадыжинцев.

      А сколько подобных Косякиных погибло по пути шествия Добровольческой армии, трудно учесть, ибо грязная работа травилась за кулисами контрразведок — не уступавших нисколько чека — куда строевой офицер и близко не подпускался, да тем паче, что и возмущаться то несправедливостями ему не полагалось.

      25 сентября 1928года

      журнал «ВК»

      19-20-й номера

      стр. 3



      Е. Булавин «Штрихи из казачьей жизни»

      (Воспоминания)

      Я — молодой казак, вольноопределяющийся, конвоец, — нуждаюсь в некоторых книгах, а по военным законам — каждый «нижний чин» может иметь книги только с разрешения командира сотни (роты, эскадрона или батареи). Вот я и обращаюсь к своему командиру сотни, чтобы он «подписал» эти книги...

      — Это для чего? — спрашивает он.

      Даю объяснение: на основании устава, начиная со слов: каждый нижний чин и т. д.

      И вот слышу в ответ:

      — А... а... К черту это! Все это касается нижних чинов, значит — русской солдатни, а мы казаки и нас это не касается...

      И, как будто задетый за живое, командир сотни делает распоряжение: выписать прямо в столовую-читальню одну петербургскую газету и одну московскую... Кроме того, в читальне появилось несколько сельскохозяйственных журналов и книг, уже выходящих за пределы ограничительных военных законов, до Герцена включительно, не говоря уже о декабристах, о которых читали все в сотне кого интересовала иная жизнь, кроме «так точно» и «никак нет».

      Командиром этим был честнейший и благороднейший казак, флигель адъютант есаул Андрей Семенович Жуков, Кубанского Войска (хоперец). Он первый предложил мне прочесть книгу: история Хоперского полка...

      И вот «обласканный при дворе» (Андрей Семенович в чине подъесаула был пожалован флигель адъютантом — офицером свиты), он, как сказано выше, высоко держал свое казачье имя. Он как то умел подобрать себе и помощников; достаточно вспомнить есаула Рашпиля, Георгия Антоновича (ныне убитого), подъесаула Шведова (расстрелянного большевиками в Ессентуках) и, в особенности, с чувством признательности вспоминаю Белого Вячеслава Васильевича, жизнь которому сохранил Аллах. Вот офицеры казаки, которых вспоминает с благодарностью каждый, кто только с ними соприкасался.

      В последние годы перед войной казачья служба была втиснута в такие же строгие и нездоровые военные рамки, как и служба всей русской «крупы». Этому много способствовали наши же офицеры, по воспитанию и образованию — калеки казачьего духа...

      Наше несчастье в том, что сопротивление против общерусской «регламентации» оказывалось очень немногими казаками.

      Провожая меня из Петербурга, А. С. Жуков говорил так: поцелуйте за меня знамя Хоперское, я тоже там начал службу... Ну, а если что-нибудь случится в любом вашем положении, известите меня и я в любое время к вашим услугам.

      Слава Аллаху, я никогда за покровительством не обращался, хотя меня не раз к этому побуждали многие обстоятельства.

      * * *

      Я в 1-м Хоперском полку... Поход в Месопотамию, где под Керманшахом или Сиях Дыханом приходим на ночлег после похода, длившегося около двух недель беспрерывно. Сыро, дождь со снегом; кухни пришли поздно — обед будет не скоро. Лошади по полусотенно поставлены в караван-сарае.

      Как-то случайно казаки во дворе начали бой в кулачки, и мою вторую полусотню первая загнала к лошадям. Я случайно увидел эту картину и меня увидели казаки — кричат о помощи. Все смеются и с любопытством смотрят, какое я приму решение. Недолго думая, сбрасываю с себя шашку, ввязываюсь в самую горячую свалку, вспоминая станицу и «Граньку Булавина». «Враги» сначала не решаются, а потом освоились и «пудовые гири» посыпались и в «мой адрес».

      Но я уже вошел в раж, вспомнил почти забытый спорт и шел вперед уже по «трупам»; «моя гиря» оказалась значительно тяжелее многих других, да и по росту я выделялся не только из среды своих казаков, но и «врагов». Не один споткнулся на мою «ручку» боком, затылком, переносицей... В результате, победа полная и «враг» не только выбит из наших «владений», но буквально закупорен в конюшне первой полусотни.

      Всю эту картину видел мой командир сотни подъесаул В. М. Пегушин, а ему «донес» об этом хорунжий Несмашный и, хотя «победителей и не судят», но эти «калеки казачьего духа» вздумали читать мне свои «нотации», в ответ на которые я посоветовал им подать на меня рапорт по команде, а разговоры эти — «ни к чему»...

      Через некоторое время вызывает меня войсковой старшина Г. А. Ларионов (ныне умерший, да будет благословенна память этого доброго казака).

      Прихожу.

      — Садитесь... Ну, рассказывайте, что вы там творите в сотне, — говорит он мне характерным стариковским с хрипотой голосом.

      Делаю вид, что не понимаю, в чем дело, и прошу задавать вопросы...

      — Да вот эта музыка, — продолжает он. Мне рассказывали тут Пегушин и Несмашный...

      — О! теперь понимаю...

      И я рассказал, как наряду с «нижними чинами» я вел кулачный бой. Вижу, смеется Григорий Антонович, потом хохочет, потом поднимается, подходит ко мне, берет меня за голову и, целуя, приговаривает:

      — Ай, да и молодчина! Спасибо вам, родной! Это по-нашему, по-казачьему...

      И помните, когда дойдет до службы, то эта «саранча» скорее исполнит ваше приказание, чем других... Спасибо еще раз! (Жмет он мне руку). А из «этих» мы постараемся «российских» дураков повытряхнуть...

      * * *

      Прошел год... Отходим из Мессопотамии... Поход длится недели две с арьергардными боями. Все время полк прикрывает отступление всего экспедиционного корпуса. Только вчера оставили Керманшах. Ведем вялую перестрелку с передовыми частями турок и курдов, и только артиллерия как наша, так и турецкая развивают сильный огонь.

      Получаю приказание «С получением сего»... оставить в двух-трех верстах позади себя дозор в три человека.

      Подхожу к полку, стоящему «в поводу» в долине. Являюсь к командиру полка полквнику Н. М. Успенскому. Он как раз в это время диктует адъютанту донесение командиру корпуса следующего приблизительно содержания: Я — младший из командиров полков при двухнедельных арьергардных боях, к какому бы полку в число бригады меня не пристроили. Всюду бригадным является старший; само собою разумеется, что в несравненно худших условиях находится полк младшего командира полка, в данном случае мой. Люди и лошади изнурены до последней степени. Младших офицеров остался один, все переранены, убиты или по болезни вышли из строя. Полку необходима передышка, ибо дальше в таких условиях недоедания, переутомления и без сна (все время в соприкосновении, с противником) полк работать не в состоянии, чтобы приносить пользу и т. д.

      Адъютант пишет на колене и, после каждой фразы, спрашивает:

      — Дальше? Есть... Есть. Дальше?

      Все стоят вокруг понурыми. Вид у всех утомленный. В это время войсковой старшина Ларионов подымает голову и хриповато говорит:

      — А ты напиши им еще по поклону, мать их...

      Звонким смехом ответил весь полк, стоявший кругом. Давно так не смеялись... Хохотал и сам командир полка, полк. Успенский что с ним бывало редко.

      Вдруг наш старик Ларионов, стряхнувшись по-стариковски, кричит:

      — А ну-ка, трубачи, дуй что-нибудь; если хлеба нет... Чорт с ним, со штабом...

      * * *

      Эшелон за эшелоном идут войска домой. Идет Черноморский полк. Командиром пока полковник Ларионов. Немного чести теперь командиру полка; все офицеры под негласным арестом. В Армавире или на Ладожской «последнее пристанище»...

      Казак Кривобоков, станичник Григория Антоновича, ожидает его, чтобы взять со станции Невиномысской домой. Не разрешают солдаты... Кривобоков знаками уславливается с Григорием Антоновичем и, выехав за станцию, ложится на гриву коня и полным ходом мчится вдоль железной дороги. Наконец, идет эшелонный поезд. Кривобоков видит старика и на подъеме выхватывает его из вагона. На коня! — и был таков.

      Тревога... стрельба... Но беглецы уже далеко в степи. Григорий Антонович спасен, чтобы через месяц- два быть снова арестованным уже в родной станице пришедшей красной бандой. Много погибло тогда баталпашинцев, был казнен и сын Григория Антоновича, сотник Георгий Григорьевич, но старика спасли снова казаки, потому что он твердо помнил, что он казак и «калекой казачьего духа» никогда не был.

      * * *

      Большевицкая война... Григорий Антонович участвует в ней, но возраст, переживания и все невзгоды сделали свое дело. Он сдал. Конец всему...

      Заграница. Югославия. И когда мне передали, что наши славные хоперцы: ген. П. Г. Бочаров, М. Я. Косик и Григорий Антонович ходят в больших солдатских казенного образца ботинках, то, не скрою, у меня покатилась скорбная слеза. Ведь эти люди выросли и прожили всю жизнь в чувяках... А хоперцы чувяки носить умели...

      Два первых, слава Аллаху, живы, а третий, да будет благословенна его память, умер на чужбине...

      журнал «ВК»

      172-й номер

      стр. 19-20



      Савицкий Андрей «В плавнях»

      (из записок партизана)

      Плавни! Кто знает наши Темрюцкие плавни!

      Исторические места, вроде одесских катакомб, места, где последовательно скрывались красные, «белые», потом зеленые.

      Кто передаст их красоту? Это зеркало вод, неподвижный камыш. И, однако, все-таки сидеть в них — мученье. Время летнее надвигается, а комаров тучи. Одно спасенье — ночь.

      Лица у нас обмазаны глиной, в руках винтовки, здесь же в камыше острая небольшая «байдарка». Мой друг учитель К. и я.

      У нас патроны, бутыль со спиртягой, конечно, и затрепанная книга Тараса Шевченко. Учитель смотрит на лунное небо и говорит: «У нас с вами выхода нет. Одно осталось — надо биться».

      Я знаю это. Но, что скажет человек с воли. Тот, который мне вчера назначил свидание тремя понятными словами.

      Он пришел. Мы с учителем навострили уши. Говорил он долго. Картина получилась такая: Таманский отдел занят красными плотно, российская интеллигенция, в лице городских служащих, настроена панически, кое-кто примазывается в ударном порядке. Среди казачества настроение такое, что говорить о восстании рановато. Не изжиты еще воспоминания о восстаниях недавних... Казачество ненавидит пришлую, чужую власть... Но и не надо забывать, что казачьи земли буквально залиты сейчас отборными коммунистическими частями.

      — И все-таки наша борьба не будет Донкихотством, — сказал медленно учитель, смотря в глаза. Мы пожали друг другу руки.

      Мы стали подсчитывать свои силы, обитателей плавней. Элемент здесь был разный. Были «одиночки», избегавшие встреч, были такие, на лицах которых было написано: «Эх, как-нибудь пересидеть, а потом, может быть, как-нибудь, где-нибудь».

      Бойцов мы насчитали до 40 человек — казаков, верных и буквально рвущихся в бой. Но, не надо забывать, что это было только на небольшом нашем участке, зеленое же поле тянулось далеко и возможно, что мы нашли бы там много друзей. Трудновато было наладить связь и иметь подробную, столь необходимую информацию.

      Из боевой группы казаков, руководимой урядником Петром, пришел к нам делегат, восемнадцатилетний сын урядника Степа.

      — Господын сотнык — обратился он ко мне — батько вчора пиймалы красного шпиона. Просять вас и учитэля прыйты произвэсты дознание.

      Я иду с учителем. Розовое небо смеется в зеркалах воды. Покой и мир. Воздух весенний, незабываемый. Узкая тропинка, как змея крутится. Подошли к воде. Никого. Мы свистнули. Из воды вылезает голый казак, во рту у него длинный камыш. «Речной царь». «Нэ глыбоко». Мы идем по воде. Небольшой островок. Огромное дуплистое дерево посредине. Нижние ветки чуть шевелятся. Замаскированная землянка. Спускаемся. Комната. Встает с пола женщина. Жена урядника. «Милости прошу». Садимся, пьем чай (о, роскошь!).

      Урядник Петро, широкоплечий, приветливый красавец выходит к нам из другой «комнаты». Степенно пьем чай и даже с маковыми коржиками.

      — Шпион-чекист, — говорит урядник, — Трошкы його помьялы, алэ навар з нього хороший. Збыраються большовыкы чистыть плавни. Стэпан!

      Но сын уже метнулся в другую комнату и с торжеством втолкнул к нам связанного по рукам молодца в чекистской форме с бойким, мужицким лицом ярославца.

      Допрос чекиста дал исчерпывающую картину. Красное командование сосредоточило в Темрюке большие силы пехоты и конницы. Предполагалось пустить в плавни удушливые газы. Во главе этой карательной экспедиции стоял некто Рура. Это был бывший командир отряда красно-зеленых, в эпоху Деникина скрывавшийся в плавнях. Он знал их, он основательно изучил все наши норы и лазейки. Дня наступления на плавни чекист не мог назвать. Это вполне правдоподобно — ведь он мелкая сошка.

      Простившись с хозяином и назначив следующую встречу завтра в три часа на сборном пункте, куда соберутся все казаки, я вышел. Мгновенно сложился план. Эти сведения надо проверить. Я иду в красный Темрюк, в наш и не свой. Мой друг учитель чуть нахмурился:

      — Да, но, пожалуй, если это необходимо, быть может, я бы пошел.

      Это уж слишком. Учителя знали все. Я же молодой офицер, имел сравнительно мало знакомых.

      — Но, все же, конечно», — читал мои мысли учитель, — «знаете, кто не нужно, того и встретите.

      Иду! Остался позади друг, бегут плавни, тускнеет позади гора, известная под названием весьма странным — Фигура.

      Как я приблизился к городу, как очутился в городском саду вечером, об этом я не расскажу, это, пожалуй, заинтересует рьяных слуг красной диктатуры, обслуживающих Кубанское Г.П.У., что не входит в рамки настоящего рассказа.

      Я был в военном. И едва я с наслаждением откинулся на скамейку в тенистой и темной (вот то прелесть!) алее, как на главной дорожке показались три фигуры, олицетворяющие власть в старом, казачьем городе.

      Это был высокий, плечистый царский унтер-офицер Рура, стройный эстонец Гитис и председатель ЧК, толстая обрюзгшая фигура — Квашнин, раньше служивший филером в московском охранном отделении.

      С приходом начальства закипело веселье. Со всех сторон появились коммунистические девы в алых косынках, кавалеры чекисты и щеголевато одетые молодцы в «хаки». Невидимый оркестр грянул неизбежный интернационал. Я не видел ни одного казачьего лица.

      — Вы, товарищ, тоже из Тамбова? — спросила вдруг меня одна коммунистическая дева со следами известной болезни на запудренном лице.

      Я приветливо улыбнулся. Мои документы были столь же современны, как ясен был недуг этой весьма забракованной феи.

      — Нет, я местный.

      — А я думала, вы курсант, они такие славные товарищи.

      Начался глупенький разговор, во время которого я узнал легко и просто, что в карательную экспедицию входят тамбовские курсанты, среди которых есть жених ее Миша Яновский, за которого она страшно боится, так как завтра ночью сами знаете, что будет (только тише), а эти зеленые казаки, такие звери, стреляют во всех.

      В общем, я едва отделался от нее, ведь разговор уже принял иную фазу, она стала зондировать меня, а я, зная, что российские коммунистки умело совмещают функции уличных дев с функциями сыщиц, отправился разыскивать моего тоже «друга» и очутился через час в плавнях.

      * * *

      Да, это не была война! Охота на людей. Бешенная, беспощадная. Облако удушливого газа ползло по плавням, не причиняя вреда принявшим меры казакам. Через полчаса показались темные цепи людей. Блестели штыки.

      Несмотря на наш неожиданный огонь, на то, что они гибли сотнями, цепи все увеличивались и росли, как дьявольская сила — их было две дивизии.

      Сила солому ломит. Больно писать, чувствовать это. А как ведь дрались казаки! Утро было серое с золотым. Я лежал у ивы. Глаза то открывались, то закрывались. Липкая холодная рука тронула мою шею.

      — Ты будешь жить, поклонись же всем кубанцам, — шептал мне голос учителя, — скажи им за вольность казачью, за вильнэ козацтво.

      С трудом я посмотрел на него. Кровь заливала его белую рубашку, он лежал рядом со мной, и тонкое лицо его улыбалось последней мечте. Что-то черное наклонилось над ним. Какая-то вуаль задернула мое лицо. Сколько я пролежал, так и не знаю. Опять пришла ночь... Я пополз к воде, приподнялся на локте, слушая. Какой-то шум пробежал по плавням. Оживали они. Слышались стоны. Крик «Степа» и ответное «батько, мама». Да, есть еще живые.

      Шуршит высокий камыш. В отравленном воздухе ползет тихий стон...

      С трудом я пополз по плавням. И какая радость золотая залила душу, когда я увидел живого Степу, его отца и двух казаков. Казачество неистребимо. Казачество — живая идея вольности и борьба с кровавыми тиранами.

      На окровавленной родной земле, в зарослях камыша, истоптанного тяжелыми солдатскими сапогами, я слышал дыхание векового сердца свободолюбивого казачьего народа...

      Этого нигде, никогда забыть нельзя.

      25 августа 1929 года

      журнал «ВК»

      41-42-й номера

      стр. 2-3



      Степанов Г.Г. «Закат в крови-1»

      В гостиную вошел Сергей Сергеевич с развернутой в руках газетой.

      — Послушай, Алексей, как подала «Вольная Кубань» твою информацию.

      — Я готов, папа! Прочти, пожалуйста… — Упершись локтем в подушку, он приподнялся на оттоманке.

      — «Бои под Егорлыком», — начал читать Сергей Сергеевич. — Это заголовок. А дальше: «От лиц, сейчас прибывших с особым поручением в Екатеринодар, стало известно, что Добровольческая армия, руководимая генералами Алексеевым и Корниловым, разгромила на реке Егорлык, в селе Лежанке, отряд большевиков. На днях Добровольческая армия вступила на земли войска Кубанского. Большевики не выдерживают боевого натиска офицерских полков Неженцева, Маркова, Богаевского и оставляют станицу за станицей. Нет сомнения, что в самые ближайшие дни армия Корнилова, одержав ряд новых побед, соединится с кубанскими добровольцами и начнется очищение нашего края от разбойных свор и отрядов дезертиров, грабящих мирное население Кубани».

      Сергей Сергеевич кончил читать и облокотился на крышку рояля.

      — Думается, все это несколько приукрашено!

      — Так и надо! — оживился Ивлев. — Информация должна влить в кубанских добровольцев дозу ободряющих надежд.

      — Боюсь, этой информации никто не поверит. Корнилов Ростов-то оставил, — сказал Сергей Сергеевич. — И прежде всего офицеры усомнятся в правдивости громкой победной реляции. Здесь неделю назад Покровский, видимо рассчитывая на эффект победы под Энемом, решил мобилизовать всех екатеринодарских офицеров и бросить их на фронт под Кореновскую…

      — Дай мне газету, — попросил Алексей.

      — Так вот, слушай… — отдавая газету, продолжал Сергей Сергеевич.

      — Слушаю, слушаю, — ответил Алексей, разглядывая «Вольную Кубань».

      — Явились, значит, офицеры в Первое реальное училище, примерно две с половиной тысячи. Пожаловал туда и Покровский в сопровождении своих собутыльников. Без всяких яких именем Кубанской рады и правительства он объявил всех офицеров мобилизованными и отправил на фронт под Тихорецкую и Кавказскую, даже не вооружив их как следует. Полковник же Лисевицкий, командовавший фронтом в Усть-Лабинском отделе, получив пополнение, развил операции против отрядов красных на Кавказском направлении. И уже готов был овладеть станцией Кавказской — важным железнодорожным узлом, как вдруг получает известие, что командир добровольческих частей полковник Камянский, предаваясь пьянкам, допустил обход красными станицы Выселки и со своим штабом бежал в Динскую. Естественно, и полковнику Лисевицкому, чтобы не получить удар с тыла, пришлось отвести свои части к исходным позициям, без боя оставить ряд больших станиц. Тогда Покровский, чтобы выправить положение, приказал офицерам, находившимся в городе, явиться на общее собрание. Явилось всего восемьсот человек. Их тут же разделили на взводы, дали им ружья и погнали на вокзал. Но пока формировали поезд, из восьмисот осталось и прибыло на фронт всего восемьдесят офицеров.



      Степанов Г.Г. «Закат в крови-2»

      В приемной атаманского дворца оказалось немало выхоленных молодых казачьих офицеров, с позолоченными газырями, с серебряными кинжалами на кавказских поясах.

      Юнкеру Олсуфьеву довольно долго и обстоятельно пришлось объяснять атаманским адъютантам, что Ивлев прибыл в Екатеринодар как посланец Корнилова и атаман должен немедленно принять его.

      Наконец распахнулись резные дубовые двери атаманского кабинета.

      Филимонов, с серебристо-белыми усами и бородкой, с такими же серебристыми седыми волосами, стоявшими ежиком, одетый в щегольскую черную черкеску с полковничьими погонами и с офицерским Георгием, прикрепленным ниже высокого ворота белой сорочки, благоухающий тонкими духами, сидел за письменным столом у телефонного аппарата.

      — Здравствуйте, — сказал он, опуская телефонную трубку на рычажки. — У вас есть письмо от генералов Корнилова и Алексеева?

      Потом чуть ли не с гримасой нескрываемой брезгливости атаман взял кончиками холеных пальцев записку и развернул ее, порыжевшую от влаги, проникшей в каблук.

      — Х-м, х-м… — Филимонов иронически поджал пунцовые губы, одним взглядом пробежал написанное Корниловым. — Ну-у и логика! Сами оставили Ростов, а нам предписывают стоять насмерть. И к тому же хотят, чтобы мы встретили Добровольческую армию в районе Кореновской…

      — Да, именно там!

      — А почему генералы не согласовали свои планы с Кубанским правительством? Ведь они идут на земли войска Кубанского.

      — Из-за отсутствия почтовой, телеграфной и телефонной связи с Екатеринодаром, — ответил Ивлев.

      — А знают ли Алексеев и Корнилов, — спросил атаман, — что наши отряды оставили Кореновскую и теперь фронт в станице Динской, почти под самым Екатеринодаром?

      «Как же это так? Что же будет, когда Корнилов подойдет к занятой большевиками Кореновской?» Ивлев с невыразимым укором уставился в барски холеное лицо атамана.

      — Кстати, вступив в нашу область, Корнилов должен будет беспрекословно подчиняться всем требованиям Кубанской рады. Она здесь хозяйка.

      — Господи, и вы, ваше высокоблагородие, в такую годину печетесь об этом! — изумился Ивлев. — Надо сделать все, чтобы кубанские части и наша армия соединились в районе Кореновской. Иначе поход Корнилова на Кубань не получит должного эффекта.

      Филимонов небрежно бросил корниловскую записку на стол и, окинув Ивлева высокомерным взглядом, очень холодно и раздельно проговорил:

      — Ваша почетная миссия, господин поручик, окончена. Содержание записки генерала от инфантерии Корнилова и его просьбу ко мне я доведу до сведения полковника Покровского и председательства господина Быча. — Дав понять, что аудиенция окончена, атаман коротким блестящим ногтем большого пальца нажал на кнопку электрического звонка, вделанную в крышку дубового письменного стола, и, когда в дверях появился дежурный адъютант, молодой казачий офицер, спросил: — Ко мне есть еще кто?

      Ивлев поклонился и вышел из кабинета.

      Пробираясь в Екатеринодар, он представлял себе, как обрадует руководителей Кубани сообщение о походе Корнилова. Как горячо атаман пожмет ему руку и немедля выступит на внеочередном заседании правительства… И вдруг — это нелепое опасение, что Алексеев и Корнилов — как авторитетные военачальники — подчинят себе кубанских добровольцев. Какая чепуха! Просто не верится, чтобы в столь грозную годину могли найтись люди, трясущиеся за свое начальствующее положение!

      Над всеми нависла неотвратимая угроза. Вся Россия валится в пропасть. Как же можно перед лицом всего этого не думать о полном и безоговорочном единении сил? Витать в эмпиреях? Не думать о том, что речь идет о жизни и смерти?



      Степанов Г.Г. «Закат в крови-3»

      Родные кубанские степи! Целую вечность был он в разлуке с ними! Но всюду — на границах Польши, Галиции, на всех фронтах, потом в Могилеве, Новочеркасске и Ростове — с тоскою думал о них. А они сейчас будто чужие, даже враждебные, шагай по ним и не забывай, что из-за каждого куста или пригорка могут выскочить люди с винтовками.

      Да, родная степь стала подобна минированному полю…

      А давно ли было время, когда по ней можно было идти с песнями и в каждом курене найти привет, приют и радушие. Все изменилось. И уже не верится, что было время, когда поэт Александр Блок и писатель Леонид Андреев, чьи портреты он писал, принимали его у себя. Какие интересные разговоры велись о литературе, живописи!.. Все это теперь как будто превратилось в далекий сон. А может быть, и в самом деле ничего не было?

      И нет на свете ни Петрограда, ни большой дачи Леонида Андреева на Черной Речке, в Финляндии, ни самого писателя, ни Александра Блока, есть лишь товарные вагоны, набитые солдатней, да за воротом гимнастерки ядреные вши, от которых неизвестно когда избавишься? Бог знает, какие мытарства предстоят впереди?

      По тому, как тусклы были рельсы, как тронула их ржавчина, видно было, что здесь уже давно не ходили поезда. Гражданская война оборвала жизнь дороги. А какие комфортабельные экспрессы «Москва — Новороссийск» некогда проносились по этим рельсам! Составляли их из блестящих синих, желтых, зеленых классных вагонов. На площадке первого вагона, как правило, красовался франтоватый обер-кондуктор в белом парусиновом сюртуке с серебряными галунами, в молодцевато сидящей шапочке.

      Сколько счастливых людей мчалось в экспрессе! От встречного ветерка трепыхалась, извивалась, шелестела шелком оранжевая шторка в окне. Диван, обтянутый крепким полосатым полотном, слегка пружинил. И хорошо было, держа на коленях дорожный альбом, касаться плечом женского плеча, коричневого от загара, еще пахнущего южным солнцем и соленой морской водой.

      Что теперь делают лукавые, задорные дамы, в легких, беспечных разговорах с которыми неприметно проходило время в дороге? Куда разметали их события? Вспоминают ли они курорты Черноморского побережья с жаркими пляжами, кипарисами, белыми зонтиками и молодого художника-попутчика? Или они тоже вышиблены из родных гнезд и жалкими птахами мечутся в дыму пожарища?



      Первенцев А.А. «Над Кубанью-1»

      В лесу на той стороне протяжно завыл волк, замолчал, но звук несся по реке и множился.

      — Волчиха, — установил Миша, приподнимаясь на локтях, — к лошадям не подберутся?

      — Переплывут Кубань, по балке, да по кустам… — ответил Сенька.

      Кусты очень близки, ребята жмутся, хотя намеренно не высказывают боязни.

      — Позадерут коней, отцы замордуют, — забеспокоился Федька Велигура.

      — Огонь надо, — предложил Миша, — волк огня боится.

      — Костер разжечь? — обрадованно спросил Федька.

      Все согласны. Возле них большая куча хвороста. Его собирали в южном лесу, грузили на повозки и доставляли к табору сами мальчишки. Вместе с дубняком и чернокленом попадались ломкие палки шиповника, руки исколоты и поцарапаны, но все готово для костра. Миша собрал осыпавшуюся листву, прикрыл полой бешметика, чиркнул спичку. Ветер задул ее. Снова стало темно. Пропало рябоватое лицо Сеньки.

      — Дай сюда, я распалю, — потребовал он, — так весь коробок зазря перечиркаешь.

      — Не перечиркаю.

      Миша прикусил чуть отвисшую губу, нажал спичку и сразу ощутил тепло на ладони. Листья вспыхнули, закоробились, темные корешки накалились, покраснели. Сенька помогал приятелю и, стараясь не загасить огня, клал крест-накрест сухие ветви. Языки пламени прорезывали густую темь. Мальчишки присели в круг, молчаливые и сосредоточенные. Теперь ветер помогал огню, валежник постреливал, искры поднимались, опускались, блестя в траве, точно быстро меркнущие светляки. Ребятишки сидели плотно, и каждый ощущал товарищескую спаянность, близость локтя, колена, то чувство, которое потом им, молодым казакам принесет ребристый металл стремени. Они сидели в бешметах, рубашках, подставив теплу босые ноги. Миша прислушался к шорохам близкого оврага, к неуемному ропоту реки, и разговор о стаях хищников отнюдь не казался досужей выдумкой друга. Миша локтем толкнул Сеньку.

      — Волков бы попугать.

      — Пошли, — решительно согласился Сенька, — задерут лошаков, прогонит меня Лука.

      Сенька из семьи бедных казаков, отец его ушел на фронт, матери мальчишка лишился перед войной. Отец был вынужден отдать его в батраки, или, по-станичному, в работники, в богатое хозяйство Батуриных. Мальчик пригнал в ночное чужих лошадей.

      Из костра вытащены горячие головни. Они едко дымят.

      — Вперед, — скомандовал Миша.

      За ним наперегонки — юные пастушата, размахивая огненными палками, и за каждым из них несся белесый след дыма.

      Яр с краю отвесен, а дальше густая, заросшая падь, привлекающая зверье с левобережных лесов. Ребята запыхавшись добирались к обрыву и по Сенькиному условному свисту разом начали тереть палки одна о другую. Туда, в кажущуюся такой страшной бездну, посыпались верткие искры.

      Если и забрели волки в Бирючью балку, они, безусловно, были бы напуганы зрелищем, так несвойственным прикубанским ночам. Ребята возвращались с гордым сознанием победы над хищниками. Теперь уже неповадно будет забираться никому на эту сторону, населенную столь храбрыми людьми. Присели у огня, подкинули хворосту. Табун, очевидно, успел уйти далеко. Прекратилось полязгивание железа и пофыркивание. — Может, бирюки подбираются, — предположил кто-то.

      — Мы ж их напугали, — возразил Федька Велигура.

      Он расположился у мажары и, поставив между ног кувшин, осторожно развязывал его, приготовившись поужинать домашним кисляком.

      Миша поднялся, прислушался. Острый его слух привык различать самые отдаленные степные звуки. Он умел понимать шуршание ящериц, осторожное шелестенье змеи, пощелкивание суслика или резвую перебежку зайца. Вот сейчас в уши врывается Кубань, но этот шум водоворотной струи не в состоянии отвлечь внимание. Миша привык к реке, как житель морей привыкает к извечному плеску прибоя, и никогда, даже восприятию тонкой музыки, не помешает привычный ропот волн. Мальчик чутьем степняка уловил направление, по которому повели самцы послушный косяк. Табун слишком стремительно двигался к запольным землям — в потраву.

      — Надо завернуть коней, — сказал Миша, опускаясь на землю, — по-волчиному завернуть!

      — С огнями? — спросил Сенька, и в тоне голоса послышался призыв.

      — С огнями, — согласились все.

      Ребята, размахивая головнями, словно факелами, снова понеслись по высокой траве, не чувствуя ни уколов колючки, ни вонзающихся в пятки кавунчиков. Кометные хвосты низко летели по степи. Впереди Миша, устремив факел копьем, затем его перегнал Федька. Он бежал, длинный и костлявый, с маху перепрыгивая будяки. Чувствуя себя победителем, он торжествующе обернулся. Но в тот же миг его чуть не сшибли. Федька встряхнулся, отстал, горячие угольки попали за ворот рубахи. Соперники впереди, и по тому, как на ходу они ловко крутили головни, точно мельницы, Велигура узнал своих приятелей по ночному, всегда опережающих его. Мальчишки помоложе бежали крикливо и озорно.

      — Ой, не могу, запалился! — крикнул один из них, свалился на мягкий бугор кротовой норы. — Без меня! — заорал он вдогонку и, приподняв рубаху, начал прикладывать к горячему животу прохладную землю.

      Глухой топот. Косяк, напуганный огнями и криком, снялся и пошел на заполье. Трудно догнать его сейчас, когда впереди, порвав ненадежные путы, мчатся порывистые жеребцы, а за ними скоком, взмахивая гривами, кобылицы, подчиненные стадному чувству спасения от какой-то неизвестной и страшной опасности. Так в прикаспийских степях во время внезапных весенних гроз и ураганов испуганно срываются со стойбищ табуны. Мчатся за ними молчаливые кочевники-табунщики на своих горячих, стремительных конях, не препятствуя табуну, зная, что покуда над степью ломаются огневые молнии, сопровождаемые грохотом и ливнем, никто и ничто не сумеет остановить обезумевших животных.



      Первенцев А.А. «Над Кубанью-2»

      — Авось даст бог, самого дома не будет. Пошли на мое счастье Павла, — тихо сказал Сенька, и в голосе его Миша почувствовал тревогу.

      Бог не услышал Сеньку, несмотря на то, что юный батрачонок перекрестился на сияющие зайчиками купола Сергиевской церкви. У закрытых ворот угрюмо стоял Лука Батурин, приготовив за спиной бычий кнут, усиленный на концах тяжелыми лепехами из подошвенной кожи.

      — Ну, ну, подъезжай, подъезжай, принц французский, — подмаргивая седой бровью, уговаривал хозяин, заметив Сенькину нерешительность.

      — Дедушка, уйдите от ворот, — попросил мальчишка, не трогаясь с места.

      — Это почему ж я должен уйти, а? — Кнут устрашающе завертелся в его руках.

      — Дедушка, — издали закричал Миша, — пустите его, дедушка, он не виноват!

      — Не твоего ума дело, шибеник, — погрозил Лука, сделав два тяжелых шага вперед.

      Миша был полон чувства дружбы и самопожертвования. Подскочить, замахнуться на соседа — и в это время нырнет во двор приятель! Но Лука был старый человек, и поступок такого рода расценен был бы как страшное преступление, позорное для казака. Что делать? Двор Батуриных крайний. Сбоку улица, по бокам ее стояли молодые акации. Напротив белела оцинкованная крыша их дома, украшенная фигурными отдушинами. Отца не было, а только он мог бы вступиться за Сеньку. Провожаемый косым взглядом старика, Миша заехал в улицу, спрыгнул с коня и чуть не ползком пробрался во двор Батуриных. Пользуясь тем, что Лука разговаривал с Сенькой, Миша снял железную скобу, махнул другу и за спиной хозяина распахнул ворота. Сенька гикнул и вихрем ворвался во двор. Лука, успевший отскочить, заметил Мишу и погнался за ним. Мальчишку спасла резвость. Бросив погоню, Лука пошел в наступление на Сеньку.

      — Абрек, басурманин, — шипел старик, — всем коням бабки раскровенил. Что ты там, женился?

      Сенька сидел на раскидистой грушине. Вскарабкавшись на нее в минуты суматохи, он приготовился в крайнем случае перепрыгнуть с дерева на амбар.

      Хозяин, обойдя дерево и постучав по корявому стволу кнутовилкой, потребовал, чтобы Сенька спустился вниз. Мальчишка скулил, медлил, ожидая, пока уляжется гнев старика. Недосягаемость Сеньки злила Луку. Он попытался взобраться на дерево, но, сорвавшись с первого гнилого сучка, сердито дул на ссадины, закровенившие руки.

      — Слезай, хуже будет.

      — Дедушка, дедушка, вы кнутом будете!

      — Нет, я тебя вареником. Слезай!

      — Боюсь, дедушка, — плакался Сенька, внутренне радуясь неудачной попытке хозяина достать его и жалея, что Мишка не был свидетелем конфуза.

      В это время Сенькина кобыла после долгого раздумья потащилась к колодцу и опустила храп в корыто. Лошадь была горячая, опой неминуем. Лука, узнав атаманскую лошадь, бросил осаду, трусцой побежал к колодцу. Кобылица, почуяв воду, осатанела, вырывалась. Лука оскользнулся, попал коленом в грязь, наквашенную у корыта. Сенька притих. Втолкнув в двери сарая непокорную «худобу», Лука пошел по двору спокойным шагом. Пыл у старика прошел. Сенька, давно изучивший хозяйский характер, слез с дерева и нерешительно приблизился к Луке, покорно сняв шапчонку.

      — Как коней выпустил, барбос?

      — Волки загнали, всю ночь шукали, тьма-тьмучая волков. Кубань переплыли по Ханскому броду, — оправдывался Сенька, виновато потупясь.

      — А велигуровских коней волки не гоняют? Чего ж у Велигуры кони в сохранности?

      — Он атаман, а атаману, известно, везде скидка, — безобидным тоном произнес Сенька.

      Лука снова рассвирепел, приняв слова мальчишки за личное оскорбление. Батурин всю жизнь бесполезно мечтал походить в атаманах, но на станичном боку казаки жили дружнее и побогаче и всегда отстаивали своих кандидатов, забивая форштадцев, выступавших несогласованно и вразнобой.

      — Так ты еще насмешничать! — крикнул Лука, замахиваясь кнутом. Ремень опустился на Сенькину спину. Сенька упал, Лука подтолкнул его носком сапога и, когда тот вскочил, наискосок ударил кулаком по затылку. Удар был настолько неожидан и силен, что Сенька отлетел к корыту, стукнувшись головой о подпорки. Нестерпимая обида сдавила сердце ребенка, он цепко ухватился за скользкий столб и зарыдал жгучими, злыми слезами.

      — Вы что ж это, Митрич, опять хлопца тиранили? — выходя из дома, укорила старая Перфиловна, жена Луки.

      — Что ей станет, — огрызнулся Лука, затворяя ворота.

      — Плачет же!

      — Беспокоится! — буркнул он. — Плачет! Небось золотую слезу не выронит.



      Анна Полякова «Назад в Краснодар»

      (цитаты)

      Дедушка по маме Кайдашев Иван Васильевич (р. 1842– ? г.) был очень талантливый самоучка. Он выписывал прейскуранты из-за границы и сам со своими подмастерьями делал сельскохозяйственные машины. Он очень много зарабатывал и все пропивал. Как выполнит большой заказ, получит деньги, пойдет в ресторан, закроет его и поит, кормит всех находящихся там: «Кайдаш гуляет!»

      Придет домой, бабушка в него бросает лампы, вазы. Лампы большие, красивые, а дедушка на нее: «Разуй глаза, обуй нос». Бабушка была злая, но очень богомольная. При ней жило много разных приживалок. Когда она купила дом, который нам достался, то обещала всем монашкам по келье, и в доме, и построить. Но когда переехали туда мы, папа их всех разогнал. Он не любил монашек.

      В 1933 году я поступила в Краснодарскую филармонию. Несколько раз ставили «Запорожец за Дунаем», пела на концертах. (По маминым рассказам, весь репертуар подвергался строгой цензуре. Сохранился репертуарный лист, утвержденный горлит 23 октября 1933 г. Из 27 представленных вещей 13 вычеркнуты красными чернилами, причем непонятно почему. Логики нет никакой, зачеркнуты и романсы, и народные песни, и пара вещей на современную тему. Мама вспоминала, как однажды, она отстаивала арию Тоски из оперы Пуччини «Тоска».

      Цензор спросил: «Что это за тоска такая?». Мама отвечает, что это не тоска, а имя героини «Тоска». Он в ответ: «Ах, так вы еще учить меня будете, я сейчас все перечеркну». – Т. С.).

      В школе я проработала год, потом директора пригласили в пединститут, и он меня туда забрал. В пединституте (ранее учительском), я тоже работала с удовольствием с 1939 по 1942 год, кафедра была хорошая.

      А немного раньше, в 1937 году, дома у нас произошло следующее событие. Папа уже не работал, был на пенсии. Он носил длинные усы, как у Тараса Шевченко. И вот домком донес на папу, что якобы он генерал, а теперь скрывается. Это были тяжелые годы доносов, арестов. И ничего не чувствуешь за собой, а трясешься. «У него усы генеральские» и все. Папу арестовали и посадили в тюрьму. Нужно было доказать, что никогда он не был генералом, а всю жизнь работал бухгалтером. Начали отовсюду запрашивать справки, где он работал по разным городам. Это тянулось долго. Когда собрали все, выпустили его из тюрьмы, извинились, заплатили пенсию.

      Незадолго до войны от сердечного приступа умер папа, он очень много курил. Все три хлопца: Александр, Вячеслав, Георгий – находились в военных лагерях, оттуда их сразу забрали на фронт. Александр стал главным переводчиком в штабе Южного фронта в Крыму. Он знал немецкий, английских и много южных языков. В Крыму в 1942 году он погиб.

      Славочка был сильно ранен в 1943 году. Это случилось по пути из штаба, где только что ему вручили второй орден (Красной Звезды). Он был командиром артиллерийской батареи, отбившей атаку из одиннадцати немецких танков. Воевал на Кубани. Его так сильно ранило взрывной волной, что весь остаток войны он провел в бесчисленных операциях (около сорока), в госпиталях. От осколков и умер в 1978 году. Добрый был человек, хороший, бескорыстный.

      Жора на войне был шофером, добрался до Берлина. Ему повезло больше всех, ни разу не был ранен. Вернулся он домой здоровый, с боевыми медалями, однако по возвращении сразу же заболел язвой желудка, от которой страдал всю жизнь.

      (Когда началась война, мама сразу же хотела идти на фронт. Эта мысль не оставляла ее и накануне оккупации, она буквально рвалась на войну, защищать страну. А кто останется с детьми и больной бабушкой? Папа? Его эвакуировали пешим ходом с институтом, под бомбами, через Баку в Самарканд, куда нам, детям, и больной бабушке было не дойти. Мама понимала, что если с нами в оккупированном немцами городе останется папа, то ему после окончания войны педагогом больше не работать. Разум в конце концов победил, и мама осталась с нами. Бабушка через месяц умерла.

      Спустя пять лет после войны, в 1950 году, только за нахождение – не работу – на оккупированной немцами территории мама вместе с другими такими же педагогами и профессорами была уволена из Краснодарского института пищевой промышленности (КИППа). Через шесть лет, в 1956 году, мама после работы в школе вернулась в институт на свою кафедру иностранных языков. Многие профессора, оскорбленные недоверием и подозрением, в институт не вернулись. – Т. С.).

      До конца жизни мама оставалась несокрушимой оптимисткой, жизнерадостной, с гордой походкой и прямой спиной. Занималась физкультурой на стадионе «Динамо», воспитывала трех внуков, готовила обеды для всей нашей большой семьи, в туристических поездках объездила полстраны (побывала даже на о. Диксон). Но, главное, продолжала давать домашние сольные концерты под аккомпанемент своей подруги по музыкальному училищу, с которой дружила более пятидесяти лет, – Рипсимэ Хугасовны Эргановой. Умерла мама на восьмидесятом году жизни в 1982 году.

      В жизни она всегда следовала своему девизу: «Ты только верь в себя, и жизнь возьмешь ты с боя».

      Публикация и комментарии Т. С. Самусь

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 369-372

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Через 18 лет после выхода книги и вручения её наследнику, когда Николай II был уже императором, около 1906 года, на Кубани наметились серьёзные аграрные беспорядки вследствие крайне неравномерного распределения казачьих земель, годных для земледелия и для скотоводства. Казаки некоторых закубанских станиц, расположенных в горных, лесных и малярийных дебрях Закубанья, буквально голодали, болели и бедствовали от недостатка хлеба и экономической беспо¬мощности, а по правую сторону Кубани, в степных местах – на Черномории и на Старой Линии – хлеба было так много, что он в огромном количестве направлялся за границу через Новороссийский, Ейский, Ясенский, Ахтарский и другие порты. Кубань в то время делилась на четыре войска, или части, – на Черноморию, Старую Линию, Новую (Лабинскую линию) и Закубанье. Каждое войско имело свою территорию с определёнными границами и своё землевладение. Помирить земельные интересы голодающего закубанца и сытого старолинейца не было никакой возможности. Пахло явными беспорядками.

      В это время наказным войсковым атаманом на Кубани был уралец генерал Михайлов. Это был казак «с головы до ног». Он держался запросто, по-казацки, с нерядовыми и рядовыми сослуживцами, при случае любил погулять в компании, что ставили ему в вину чиновные коллеги и даже интеллигенция, но при наличии этого казачьего «звычая» по своей искренней привязанности к широким массам Михайлов сделал столько добра для населения в духе поддержки казачьего режима, сколько не сделали несколько атаманов, его предшественников. Он поехал в Петербург просить у Николая II открытия казачьей Рады, которая только одна могла разрешить и урегулировать казачий аграрный вопрос. Если бы сам император не имел ясных представлений о хозяйственном значении у казаков Рады, то это было бы просто дерзостью атамана-казака, за которую генералы слетали со своих мест. Но обстоятельства в это время благоприятствовали предприятию Михайлова. Николай II, знакомый с историческим значением Рады благодаря упомянутому выше докладу, сразу же согласился на её созыв. Кто-то из министров или приближённых стал убеждать его в неосторожном шаге, так как Рада – учреждение не монархическое и явно революционное. Под влиянием этого царь приказал атаману Михайлову заранее передать «по секрету» мне как председателю, чтобы на заседаниях велись разговоры об одних казачьих землях и ни о чём больше; в противном случае, атаман обязан был немедленно закрыть Раду. Вот на этом пункте и произошёл казус, в высшей степени характерный и показательный для тогдашнего эволюционно-духовного настроения кубанских казаков.

      На открытии Кубанской Рады, в составе 420 представителей от станиц, значительное большинство составляли черноморцы, бывшие выходцы с Запорожья. Они имели жалованные Екатериной II, Павлом, Александром I, Николаем I и Александром II грамоты на одну и ту же территорию земель с побережьями вод в пределах восточной части Азовского моря и Керченского, или Таманского, пролива. Это были самые обширные и ценные земли и угодья, и вот они составляли тот рычаг, которым можно было двинуть и спокойно разрешить аграрный вопрос на принципе соглашения четырёх казачьих войск с их земельными территориями. Для меня как председателя Рады, избранного подавляющим большинством голосов, сразу же ясно наметились два кардинальных вопроса, подлежавших практическому разрешению: во-первых, соединение всех четырёх войск по землевладению в одно коллективное целое, и во-вторых – обеспечение беднейших станиц Закубанья плодородными землями на правой степной полосе Кубани из так называемых войсковых запасов, на условии замены отданных степных земель на лесные закубанские.

      Рада вела свои работы в течение одиннадцати суток энергично и упорно, днём и ночью. В целях удобства работ, по соглашению, она была подразделена на четыре части, или подрады, – Черноморскую, Старолинейную, Новолинейную и Закубанскую, по числу четырёх объединённых по землевладению войск. Каждая подрада ставила и решала свои вопросы особо, а потом все вместе подвергали их общему обсуждению и решению. Мне как черноморцу пришлось наиболее работать в Черноморской подраде, а как председателю Рады – и в трёх остальных подрадах, преимущественно в Закубанской. Это давало мне возможность детально знакомиться с взглядами на землю и на важнейшие вопросы казачьих порядков и быта в массе казаков, лучших представителей станиц, и таким образом черпать, с одной стороны, то, что требовалось для практического разрешения назревших аграрных задач, а с другой – пополнять свои сведения о казачьей идеологии.

      Могу откровенно сказать, что никогда в своей жизни и долголетней практике я не переживал такого подъёма собственных сил и не наблюдал того же у других. Все мы, казалось, точно в котле варились в течение двух недель. Но оба вопроса, с моей точки зрения, разрешились удовлетворительно. Аграрный вопрос на территории в четыре миллиона с лишком десятин – не помню точной цифры – приведён был к благополучному решению: четыре земельные территории, принадлежавшие четырём обособленным по землевладению войскам, были соединены в одну коллективную; нуждающимся казакам Закубанья решено было отвести тучные земли для зернового хозяйства в степной полосе, а жителям этой безлесной полосы взамен дать лесные земли в горах Закубанья.

      Я отмечу некоторые черты того, что относится к духовным достижениям казаков на пути непреоборимого эволюционного движения интеллекта и этики. Нужно было, прежде всего, подвинуть вперёд черноморцев, за которыми потом, по моему предположению, должны были пойти и казаки других частей Рады. Но с первых же слов они засыпали меня возражениями: – Что скажут станицы и все не присутствующие здесь казаки? Ведь на отдачу земли, принадлежащей всему Черноморскому войску, нас никто не уполномочивал, а отдать черноморские земли никто не имел права, так как они закреплены были за войском царскими грамо¬тами. Передача земель будет даром с нашей стороны, и нам не простят её черноморцы, лучше помогать закубанцам хлебом, а не землями.

      Ссылка на источник



      Анатолий Лаврухин «В изгнании»

      (Святочный рассказ)

      Ночь под Рождество...

      Семнадцать лет с тех пор!

      Снег все так же тихо и нежно падает в эту святую ночь. Все так же весело блестят освещенные окна... радостно звенят бубенчики... Всюду улыбающиеся лица. Каждый опешит к своим близким — к семье...

      Семнадцать лет с тех пор. Семнадцать долгих и мучительных, полных беспокойством и заботами лет...

      А снег все идет и идет...

      Белые снежинки пляшут свой веселый танец в воздухе и миллионами падают одна за другой на землю, будто стараются покрыть то, что никогда и ничем не может покрыться... Черствеет, обмерзает по временам сердце, мысли на миг засыпают... Но достаточно одной живой искры, одного теплого солнечного луча, чтобы согреть замерзшее сердце, чтобы снова вс1помнить то, что никогда не может забыться...

      Завтра Рождество. Каждый, кто имеет свою родину, радуется...

      Семнадцать тяжелых, долгих лет...

      А снег все идет и идет...

      Кругом — весело...

      * * *

      Марина Александровна сидела в своей комнатушке.

      Усталые ее пальцы быстро шили и время от времен и смахивали набежавшую слезу. Пятилетий ее мальчик Митя увивался около и смотрел на нее своими умными, светлыми глазами. Мать подняла голову, погладила нежно русую головку, звонко поцеловала бледное личико и стала рассказывать Мите о своей дорогой родину. Ребенок внимательно слушал, раскрывая все более и белее свои любознательные глаза, и удивлялся, как много подарков и игрушек получала когда-то его мама...

      А как тяжелю теперь ей здесь, у чужих! Рождественская ночь, а отец его, усталый от дневного труда на фабрике, опит на деревянной койке. Мать, тоже усталая от фабричной работы, сидит и все время спешит докончить ему рубашонку, чтобы и он был лучше одет на Рождество...

      Чайник стоит на печке, шумит и наполняет комнату паром. Пар поднимается вверх, в виде облаков, которые вьются и становятся все больше и больше, а потом постепенно исчезают, на смену им идут все новые и новые...

      Митя видит сквозь эти облака бескрайние белые степи, по которым несутся сани с колокольчиками...

      Мать продолжала рассказывать: Было время, когда и мы имели свой лом. Я была тогда еще маленькой. В рождественскую ночь нас всегда одевали во все новое, а мы все прыгали и скакали вокруг разукрашенной елки.

      Весело встречали мы тогда Рождество. Наш дом во время этой торжественной ночи видел большой праздник. Все наше семейство с шумом садилось в сани и опешило в войсковой собор. Улицы наполнялись тысячами народа. Точно в полночь, когда прославлялось рождение Вечного Спасителя, начинался трезвон колоколов. Воздух весь трепетал, как будто Ангелы Божии сошли на землю и пели какую-то чарующую песню. На один момент все стихало, но потом снова гудели колокола, еще сильнее и торжественнее, прославляя рождение Правды и Истины.

      Мы, дети, радовались...

      А с какой торжественностью открывалась елка!

      Все с затаенным дыханием ожидали в соседней комнате. И вдруг распахивается дверь. Отец и мать зовут нас и мы, радостные и возбужденные, влетали в залу.

      Роскошная елка величественно возвышалась посреди зала, упираясь верхушкой в потолок. Вечно зеленые ее ветки наклонились под тяжестью блестящих украшений и игрушек. А на самом верху, между различными цветными фонариками, свечами и хлопушками, светилась победоносно Вифлеемская звезда.

      Сколько было различных сластей, игрушек! Игры, песни, крики! И, наконец усталые, засыпали мы в мягких кроватках, обняв по какой-нибудь любимой игрушке...

      — Но почему же ты, мама, плачешь? Почему так тяжело вздыхаешь? Ведь ты имела все, все — и сласти, и игрушки... А я не имею ничего, кроме нескольких коробочек, палочек и поломанных солдатиков, закинутых на дворе хозяйскими детишками...

      Ребенок удивленно смотрел на мать, молчаливо прижался к ней и начал целовать ее мокрое от слез лицо... Вдруг взгляд его внезапно шился куда-то вдаль, в противоположное окно. Что-то блеснуло перед удивленными его глазами, засиявшими от радости...

      Там, на другой стороне двора светились окна хозяйского дома.

      * * *

      Снег перестал. Начавшийся мороз сковывал землю.

      Приморозил и опустил гирлянды с засыпанных снегом деревьев...

      Чарующая зимняя ночь. Затихло все, чтобы с рассветом громкий эхом разнести долгожданную весть по всему свету.

      Печка дано потухла. Не шумит и чайник... Митя ворочается на своей кроватке и вслушивается в беспокойное дыхание матери. Потом потихоньку вылез он из-под суконного одеяла, выправился и стал посматривать в окно! Там, как будто, пришла елка оттуда...

      с Дона... Тихо слез он с кровати и начал искать свою новенькую рубашонку. Ведь, Рождество же... Скоро детские глаза его еще жаднее впились в большое окно хозяйского дома. Как будто в сказочном сне увидел Митя живую елку. Вот она. Свечи, украшения, сласти, игрушки... Какой-то невидимый голос его зовет. Радость подняла его детскую грудь. На пальчиках, чтобы его не услышали, прошел через комнату и прильнул к окну... Еще немного и — он дома, на Дону... Вот отворяются ворота. Как он доволен и счастлив. Все теперь у нас будет. И мама будет веселая. Не будет работать на фабрике и плакать. Вот показалась и елка. Детские ручонки протянулись и попробовали ее достать... Еще несколько шагов... Митя поднялся на пальчики. Жадно впился взглядом в елку, блаженство разлилось по. его телу. Еще немножко. Чуть-чуть. Невидимая рука протянулась к нему, нежное объятие прижало его и понесло близко, близко к елке... Вдруг он весь был обсыпан игрушками и сладостями. «Как счастлив я теперь».

      * * *

      А рано утром, проснувшаяся мать увидела Митю, скорченного около окошка, крепко спящим вместе с кошкой...

      Счастливая улыбка сияла на его устах...

      25 февраля 1939 года

      журнал «ВК»

      258-й номер

      стр. 6



      Н. Нечуй-Левицкий «В ночь под Новый Год»

      Безработица... Как много при этом звуке в сердце эмигрантском отозвалось! Кому из нас, рассеянных по миру и питающихся от трудов своих не приходилось заграницей побывать в числе безработных? Случилось и со мной горе такое и это было в стране, где изнурять себя скотским по характеру трудом считалось немалым успехом для рядового эмигранта!

      Признаться, жутковато было в первое время сознавать, что мой желудок обрекается разнузданности голода, но когда я с голодом столкнулся лицом к лицу, мое настроение как-то стабилизировалось. Так уже построена душа человеческая, что больше ее смущает неведомое грядущее, чем изведанное настоящее, пускай самое неприглядное... Отвратительное состояние испытываешь, когда квартира еще не оплачена и хозяйка на тебя смотрит глазами рыси, гнезду которой угрожает опасность. Но в тысячу раз тягостнее сознавать себя лишним в этой, всегда суетливой, куда-то стремящейся европейской толпе. Как будто на пожар бегут, или счастье внезапно свалилось им с неба, а потом раздумало и пустилось наутек... С горечью начинаешь понимать, что если для других время — деньги, то для тебя оно — ненужная «керенка», случайно завалявшаяся в пустых карманах.

      Помню, был канун Нового Года. Рассеянно шел я по улице, а во чреве такое свирепое ворчание слышалось, что даже встречные псы, по-европейски к людям равнодушные, подозрительно меня обнюхивали. Если в начале безработицы я оставался стойким и довольно энергично обивал пороги разных учреждений и предприятий, в надежде найти какой-нибудь заработок, то сейчас, под гнетом неудач, моя смелость начала сдавать. Десять раз я подходил к той, или другой двери и десять раз уходил от нее, так и не решаясь взяться за ручку. Кончалось тем, что, разбитый физически и морально, причаливал я тихо к одному благотворительному заведению... за подачкой. Но, там меня уже знали лучше, нежели я сам себя и нередко встречали таким пулеметным приветом, что я мгновенно выкатывался за дверь совершенно без посторонней помощи.

      Сегодня я был голоден и озлоблен, как всегда. Я видел вокруг себя оживленные лица и от этого еще тяжелее становилось у меня на душе. Ведь они собирались встречать Новый Год, а разве я мог принять участие в этой встрече? Да и Новый ли для меня наступает Год? Завтра, послезавтра, через неделю, через месяц — не тоже ли самое, что было сегодня, вчера, позавчера?.. И конец Старого и начало Нового Года сливалось для меня в однообразную, тяжелую, нерадостную полосу безработицы. Все та же тревога за будущее, все те же заботы о еде, одежде и пристанище... Нет для эмигранта Нового Года! Для него существует мрачный период изгнания и ожидания…

      А все же обидно, черт возьми, что я не располагаю парой монет, чтобы поехать к одному седлаку, у которого я летом работал. Полюбился я ему и, когда мы расставались, он искренно, без городской фальши, приглашал меня к себе на праздники. Прошлый Новый, сейчас уже старый и умирающий Год, я ведь тоже был на чужбине и среди чужих людей, а праздники провел — дай Бог еще каждому захудалому беженцу так провести. Был и выпивончик и закусончик... И для души облегчение немалое — вырваться на время из завистливо душной, материалистически подлой, ненавидящей пролетарской среды и окунуться в простую, физически и морально здоровую хлеборобскую стихию. Ну, что ж, не всегда коту и масленица.

      Всего два дня перед этим я с треском был выставлен из прежней квартиры за хронический неплатеж. Я нашел себе квартиру подешевле у одной вдовы. Задаток ей внес, а остальное обещал уплатить к Новому Году. Мои расчеты не оправдались: старый Год, занятый спешной эвакуацией в Вечность, желанной суммы не принес, а Новый в своем величии и блеске разве снизойдет ко мне, бедному, оборванному эмигранту?

      Понуро бреду домой. Пять часов. Все окуталось сумерками. Вдруг вижу: моя новая хозяюшка, еще очень недурная женщина, вся сияя от внутренних волнений, идет об руку с каким-то уже немолодым человеком. Одет он безукоризненно, только вид у него приказчика и котелок слишком лихо сидит на голове... Не шофер ли? Ведь в Европе и министр и шофер одинаково могут быть в котелке... Она что-то оживленно щебечет ему, а он благовоспитанно слушает, и жмутся они друг к дружке, как если бы хотели слиться в плоть едину... Мне не остается времени, чтобы уклониться от встречи и, поравнявшись с ними, я любезно раскланиваюсь. Моя хозяйка заметно смутилась, отпрянула от своего кавалера и спрашивает меня:

      — Идете домой?

      — Да, домой — говорю.

      — Так возьмите ключ... Только на замок не запирайтесь, а то мне пришлось бы стучать в окно и будить вас.

      Моя хозяйка не первой свежести дама, но прелести ланит и задора очей еще не утратила, и я нисколько не удивляюсь, что встречаю ее в обществе мужчины. Я бы больше удивился, если бы она, при бесспорных данных, стала увлекаться аскетизмом...

      Прихожу домой. Грязный, рабочий квартал. Пахнет коллективизмом и подпольем... Электричества в доме не водится, а спичек не могу найти. Остаюсь в темноте. «Нужно поскорее улечься, пока ее нет», думаю. «По крайней мере на сегодня буду избавлен от ее надоедливых расспросов...

      А завтра постараюсь как-нибудь хитроумно к ней подъехать, чтобы еще повременила с платой». Раздеваюсь, а на сердце — такая тоска! Ведь никто, вероятно, кроме меня не идет сегодня спать в 6 часов вечера? До самого утра будут пить, есть, веселиться... Только в полночь начнется главное торжество — встреча Нового Года. Снаружи льются тягучие, плебейские звуки дешевой гармошки... Им весело, а мне даже весьма грустно.

      — К черту сентиментальность! — говорю со злостью, укладываюсь в холодную, как моя скитальческая жизнь, постель, прикрываюсь жиденьким одеялом и пальто поверх и стараюсь уснуть. Я устал и спать мне хочется, но в желудке так безжалостно сосет, что не могу забыться. Часы бьют половину. Семи уже не слышу...

      Я дома. Приехал на святки из гимназии. Братишка смотрит на блестящие пуговицы моей форменной шинели почтительными, завистливыми глазами. Отец, глянув в мой отпускной билет, крепко тиснет меня в объятиях: одни четверки и пятерки там. Мать хлопочет на кухне... Ах, какие вкусные вещи передо мною! Горы яств, батарея бутылок с винами и наливками... Посередине стола ваза с кутьей. Янтарными кажутся зерна пшеничные в патоке медовой... В углу комнаты под Божницей — рождественский сноп. Под скатертью душистое сено. А как заманчиво смотрит из миски фаршированная щука, застывшая в холодце среди коричневых грибков! Так хочется есть, но терплю. Вот соберутся все и отец прочтет положенную молитву, тогда можно будет наворачивать...

      Стук в дверь. Конечно, мама. Она знает, что я голоден. Но почему слышен крик? Кто это вздумал ругаться в такой торжественный момент? Вбегает вся побелевшая мать: — Сережа, папу убили... Большевики... Спасайся!.. Хочу двинуться, — не могу. Ноги приросли к полу. Волосы стоят щетиной на голове... Хочу кричать, но от ужаса голос у меня отняло. Врываются люди, свирепые, страшные, звероподобные... Град ударов падает на меня... Я умираю, но... просыпаюсь. Слышу собственный стон. Весь вспотел от кошмара... Что за наваждение? Меня действительно кто-то бьет и бьет не жалея, со всего плеча. Визгливый голос причитает:

      — Вот тебе, бабник проклятый, — получай! Порядочные люди праздник празднуют, а он здесь... Бесстыдник. Думаешь, что если под одеяло залез, то не найду тебя?

      Спросонья не сознаю, где я и что со мной. «Восстание... Революция... Красные». — молнией проносится в моем мозгу страшная мысль. — Жив я еще? Cogito, ergo sum — я мыслю, следовательно, я существую... Но, я несомненно перестану мыслить и существовать, если сию же минуту не замелькаю пятками...

      Механически вслушиваюсь в смысл чужой речи:

      — И ее негодницу отыщу! Волосы оборву, глаза выцарапаю, рожу в кровь исковыряю... Извела ты меня, развратница подлая! Своего мужа загнала в могилу, гак теперь чужих ищешь?

      Разом осеняет меня просветление: ну, конечно, семейная трагикомедия, достойная той среды, в которую я попал... Но, причем тут я, безобиднейший эмигрантский человек? Срываюсь с постели в одном белье и пытаюсь усовестить незнакомую тиранку. Хочу схватить ее за руки, но в ответ получаю чувствительнейший удар по черепу. Бешенная ярость закипает во мне. Употребляю сильнейшее «родное словцо» и, как раненый вепрь, кидаюсь на нее. Как ребенка, комкаю ее в руках и швыряю на постель. Злоба еще бушует внутри. Хочется отомстить за свою боль и незаслуженную обиду. Сдавливаю ей плечи так, что кости трещат.

      — Ай-ай! О-о-ох — пронзительно взвизгивает она и в ее голосе я слышу боль, страх и изумление... Потом уткнувшись головой в подушку, она начинает реветь, нудно и тоскливо.

      — Боже Милосердный, что я наделала, что я наделала? Чужой, незнакомый человек...

      Я растерянно стою посередине комнаты. Через окно льется бледный свет от уличного фонаря... Мне становится жаль эту незнакомую женщину. Я догадываюсь, что у нее какое-то горе... Что она, быть может, еще несчастнее, нежели я, в своем одиночестве. Хочу подойти и утешить ее, но у меня пуговицы оборвались и кальсоны падают... Наскоро натягиваю на себя брюки и говорю ей:

      — Мадам, здесь кажется, произошла прискорбная ошибка, жертвой которой стали: вы — активной, а я пассивной... Объясните мне, в чем дело? — и слыша, как болезненно она всхлипывает, я успокоительно добавляю:

      — Ничего... Пустяки... Это бывает... Я на вас не сержусь...

      — Вы русский? — спрашивает она меня.

      — Казак, — отвечаю.

      Она схватывается с постели, ловит мои руки и снова хнычет:

      Простите меня... Простите меня... О, Боже, я такая несчастная!

      — Успокойтесь... Ради себя самой успокойтесь! Не нужно плакать!

      — Я вам все расскажу, все... Я такая несчастная...

      — Мадам, — говорю ей, — моя хозяйка может возвратиться каждую минуту. Что она подумает, если застанет вас здесь, да еще ночью?.. Я на вас не сержусь, только ради Бога, уходите! Не извиняйтесь... Мне все уже понятно...

      — Я страшно взволнована... Проводите меня отсюда.

      — Набрасываю на себя пальто и выхожу с ней наружу. По дороге выясняется следующее: моя хозяйка хотя и вступила в бальзаковский возраст, но была еще полна силы и огня...

      Осень имеет тоже свою прелесть, и увядающая женщина тоже находит своих ценителей... В ее сети попался и муж моей ночной гостьи. Жена к нему еще не охладела и начала жестоко ревновать, но доказательств его измены у нее не было. Сегодня вечером услужливые соседки ей сообщили, что видели ее супруга вместе с моей хозяйкой. Молодая женщина, целый день занятая приготовлениями к встрече Нового Года, пришла в сильнейшее негодование. Вооружившись метлой, она побежала к дому своей предполагаемой соперницы. О том, что моя хозяйка взяла себе квартиранта, она не знала. В темноте, видя какого-то мужчину, входящего в ненавистный дом, она решила, что это ее муж. Ее подозрение перешло в уверенность, когда в окнах не появлялся свет. Как фурия, ворвалась она внутрь и видя кого-то на постели, приступила к экзекуции.

      Выслушав ее исповедь, я от души расхохотался.

      — А что будет, если я все это расскажу вашему мужу? — шутливо сказал я.

      — Я вас очень прошу не делать этого... Мужа я не боюсь, так как уверена, что он ходит к этой мерзкой вдове, а она никогда мне не простит если узнает, что я вторглась среди ночи в ее дом. Я думала, что сегодня, наконец, накрою преступную парочку, а видите, чем окончилось... Не скажете? Обещаете?

      — Обещаю, — обнадежил я ее, собираясь уходить.

      — Еще раз прошу у вас прощения, — остановила она меня. — Отчасти и вы виноваты в том, что произошло. Почему вы так рано улеглись спать? Ведь сегодня канун Нового Года.

      — Так что с того? В эмиграции мы лишены возможности праздники справлять, уклончиво отвечал я.

      — Неужели у вас нет никого, с кем бы вы могли провести этот вечер? — полюбопытствовала она.

      — Как видите...

      — Бедненький, мне вас так жаль... И нужно же, чтобы еще такой глупый случай подвернулся... Постойте здесь минуточку, я сейчас приду, обратилась она ко мне после маленького колебания, бегом направляясь к дому.

      Она снова вышла и вручила мне приличный сверток со словами:

      — Это вам от меня... Мой муж тоже был когда-то в России и плохо ему там не жилось... Мне бы очень хотелось, чтобы вы с ним познакомились... Быть может вам удастся повлиять на него. Я вас бы возблагодарила...

      Я пришел домой, благословляя небо за непредвиденный случай. Я присел к свертку и не отступился от него, пока он не опустел. Съел все до основания и крошками закусил. Уснул я, в тот вечер, примиренный с судьбой...

      Утром, следующего дня я поздравил свою хозяйку с Новым Годом и пожелал ей много успехов... Она поблагодарила меня, но довольно сухо.

      — А знаете, странный случай был со мной вчера, — начал я как бы невзначай. — Когда я проходил мимо одного дома, оттуда вышла какая-то женщина и интересовалась, не бывает ли у вас ее муж...

      Моя хозяйка снова смутилась, как накануне.

      — А вы что ей сказали? — осторожно спрашивает она после некоторой заминки.

      — Ничего... Сказал, что не знаю.

      Наступило молчание. Я собираюсь уходить, но нарочно медлю с одеванием пальто.

      — А вы сегодня где думаете обедать? — слышу вкрадчивый вопрос.

      — Я? Не знаю... Собственно говоря... А что?

      — Да я хотела предложить вам пообедать у меня... Я сегодня никуда не иду и гостей не ожидаю, а вам, вероятно, тоже некуда пойти...

      — Спасибо, но мне просто неудобно... За квартиру вам еще не заплатил... Думал, что получу из дому деньги...

      — Пустяки! — ободряет она меня. — Заплатите, когда будете иметь. Я знаю, что у эмигрантов не всегда водятся деньги...

      С редким и для моей хозяйки непонятным аппетитом пообедал я в тот день. Она была очаровательна и в рот мне не заглядывала. Желудок мой умилился и ликующее сердце пело: «Щедр и милостив Господь... сира и вдову приймет».

      Ситуация сложилась так, что я имел возможность воспользоваться в тот день и ужином, но от природы я не нахал и ограничился одним обедом. Зато другая блестящая мысль пришла мне в голову: два виновника моего сытого новогоднего настроения использованы, почему не привлечь к акции и третьего? Но ведь это шантаж! Скажут мне. Мудрствование лукавое! Я не шантажист, я просто безработный, нуждающийся эмигрант. К тому же на Западе шантажист всегда встретит предпочтение перед глупцом... Сказано — сделано. Вечером нарочно прохаживаюсь на путях к жилищу моей новой знакомой. Ждать мне долго не пришлось. Из дома вышел знакомый мне мужчина, расфранченный, подтянутый, в белых перчатках и с тросточкой... Настроение у него, по-видимому, весьма эпикурейское... Я иду ему навстречу, делая вид, что куда-то тороплюсь. Поравнялись. Он на меня смотрит и по его глазам вижу, что он меня узнал, но ждет, чтобы я первый поклонился. Я не намерен его приветствовать, и он высокомерно проходит мимо. «Не сорвешься, голубок!» — думаю себе и окликаю его. Он поворачивается в мою сторону. Его взгляд брезгливо останавливается на моей далеко не элегантной фигуре. Я мягко улыбаюсь, но твердо говорю:

      — Простите, ради Бога, но я должен с вами поговорить... Видите ли, вчера меня встретила незнакомая женщина, судя по всему — ваша жена и спрашивала, относительно вас...

      — Что спрашивала?

      — Не видел ли я вас с моей хозяйкой... вместе.

      — И вы сказали?

      — Не сказал, но я вас совершенно не знаю, и из любезности к даме мог сообщить ей правду...

      Проницательным, изучающим взглядом он смотрит на меня. Он европеец и понимает, что в Европе ничего даром не делается...

      — Вы сейчас свободны? — спрашивает он меня.

      — Как только может быть свободен безработный эмигрант, — отвечаю развязно.

      — Так зайдем на кружку пива... Быть может удастся договориться...

      Зашли. Договорились. Подружились. Я обещал ему молчать, как мертвец. Он обещал мне найти какое-нибудь занятие. Я пил мало, больше налегая на съестное, а он глушил один бокал за другим и быстро охмелел.

      — А вы откуда изволите быть родом? — интересуется мой гоститель.

      — С Дона.

      — А, значит казак... Брат казак, камарад... Харашо... Я тоже немного по-русски говорю... Знаешь, нанимаешь...

      Он ввернул российское трехсловие, и гордо посмотрел на меня. Мне оставалось только улыбнуться.

      Потом моего собутыльника совсем развезло, и он обнаглел. Дыша мне в лицо пивным перегаром, он заплетающимся языком говорил:

      — Э, что ваши казаки! Сброд и только... То ли дело наши королевские уланы. Вот где была лихая кавалерия! Помню, однажды окружила нас казачья сотня... Нас было всего двенадцать человек и сдаваться в плен мы боялись... Братцы, говорит наш бравый командир, монархия всегда гордилась нами... Мы всегда заставляли неприятеля дрожать... Покажем азиатам, что такое королевский улан. Если умирать, так с честью... Ура! Вперед! Как буря, обрушились мы на них... Нужно было видеть, как они удирали. Беспорядочно, врассыпную, словно зайцы. Тридцать их мы зарубили, сорок в плен взяли, а остальным удалось бежать... Не войско, а...

      — Слушай, камарад, — говорю ему, еле сдерживая свой гнев, — а ты знаешь, что такое значит — «набить?»

      — Знаю... Как же не знать?.. — самодовольно восклицает он с видом героя. — Можно, например, набить обруч на бочку, или тюфяк соломой. Самому приходилось набивать, когда был в плену у вас...

      — И что такое морда, тоже понимаешь?

      — Это лицо у скотины...

      Так вот, что я тебе скажу: Наш язык ты, видимо, плохо усвоил, потому что набить можно не только обруч, или тюфяк, но и морду, а морда бывает не только у скотов бессловесных, но и у говорящих, и если ты сию же минуту не перестанешь хамить, то я не ручаюсь, что не набью тебе морду...

      Он удивленно поднял на меня отяжелевшие глаза и кажется, понял, что я не шучу, потому что усиленно заерзал на стуле и виновато проговорил:

      — Ну, не серчай, камарад... Я сегодня лишнее выпил и потому лишнее говорю, а обидеть тебя ей-Богу же, не хотел... Верь мне, что не хотел... Ну, ничево, харашо... Ты только жене не слишком болтай... Увидишь, что найду тебе хорошее место...

      10 января 1931 года

      Журнал «ВК»

      № 72

      Стр. 1-3



      Макеев Сергей «В Рождественскую ночь»

      В самый канун Рождества от N-ского казачьего полка был выставлен караул к пороховому погребу. Уж такой порядок на военной службе —хочешь, не хочешь, а иди. Раз подошла очередь и отдано в приказе по гарнизону, так никакая сила не изменит предназначенного.

      С утра, когда караул вышел за город и быстрым маршем шел к месту своей службы, было морозно и свежий снег скрипел под ногами казаков, но после полдня затуманило, рванул северный ветерок, набежали серые тучки, запорошила метелица. В открытом поле ветер свистел и гудел, сердито бросая вверх целые снопы пушистой, снежной ваты. Соседний лес, одевшись в белый саван, жалобно стонал, словно жалуясь кому-то на непогоду. Часовые в овчинном тулупе маршировали вокруг погреба, с нетерпением ожидая смены. Караульное помещение, с теплой горячей печкой и с кружкой чая, манило к себе продрогших казаков.

      Через каждые два часа разводящий ставил новую смену на пост, а сменившиеся часовые, отогреваясь у печки и дымя цигарками, коротали время.

      В обычные дни шутили, смеялись, рассказывали что-нибудь смешное, но в рождественскую ночь у всех на уме была станица с родными, милыми, близкими…

      Разговоры не клеились. Все погружены были в далекие воспоминания.

      Хорошо было в родной семье встречать праздники!

      Вымоешься по-человечески, в церковь Христову сходишь, гусем жареным разговеешься, на улице попарубкуешь…

      Эх, веселье было! У тут вот сиди и карауль какой-то погреб с порохом у черта на куличках, в пятидесятом царстве, за тридевять земель, в закавказском государстве…

      Приятного немного. А про гуся и думать забудь. Традиционный борщ с прошлогодней капустой, да кусок говядины и каша с салом, вот и вся еда праздничная. Может быть из артельных сум перепадет на белую булку с колбасой, да все не то…

      Сердитый ветер, заскакивая в трубу, выбрасывая временами клубы дыма из маленькой, раскаленной до красна, печурки, и своим воем и свистом нарушал тишину. Кто-нибудь молчаливо поднимался и прикрывал дверцу. Испуганная мышь, старавшаяся разгрызть черный сухарь, пряталась в углу под лавкой. На дворе уже завечерело и в караульном помещении тускло горела керосиновая лампочка с черным от копоти стеклом. Караульный начальник, склонившись над постовой ведомостью, что-то писал, старательно выводя буквы. Под дверями от мороза что-то треснуло и все, невольно вздрогнув, приподняли головы.

      — Должно быть, офицер идет, — сказал усатый урядник, вставая из-за стула, — приготовьтесь, ребята!

      — В такую-то погоду, господин урядник, офицер? Да его сюда и калачом не заманишь! — возразил старой службы казак Чуб, — мороз в хату просится.

      — Або черт в гости идэ! — промолвил молодой казак Кулик Ерема.

      — Ты насчет черта-то поосторожнее, брат! — предупредительно заметил Чуб, — теперь время как раз самое подходящее…

      — Так я ничого… я так… з языка зирвалось…

      — То-то с языка, а то как раз на свою голову и накличешь.

      — А ты, Чуб, должно быть боишься чертей то? — спросил урядник.

      — Боятся не боюсь, а шкоды наделать могут, вот что!

      — Это, Чуб, все бабьи разговоры. В станице как чуть что, так все на черта сваливают. А видал его кто-нибудь? Ни! Болтают попусту!

      — Как не видать, видали! — утвердительно ответил Чуб, — вот под Рождество то он и балует, самое для него разлюбезное времячко.

      Урядник опять сел за стол и погрузился в постовую ведомость. Несколько минут прошло в молчании.

      — А ты його бачив? — насмешливо спросил Кулик Чуба.

      — Я не видел, Господь миловал, а вот мой дядька не только видел, а вместе с чертом ехал.

      — Дэ ж це було?

      — В станице у нас. Так же вот под Рождество довелось ему арестованного вести в Управление отдела, ну, на обратном пути и влопался…

      — Як же це сталось? — с нескрываемым уже любопытством спросил Кулик.

      — Да как, очень просто! Сдал арестованного, получил, значит, расписку и поехал назад. Холод был собачий. Ну, чтобы подогреться, заехал к шинкарке, выпил половинку и айда. Уже начинало темнеть, а когда проехал Косякин хутор и совсем стемнело. Только стал переезжать через греблю, как лошадь, вдруг, остановилась и зафыркала. Дядька то подумал сперва, что волки, и выругался в сердцах: «Но, чего встала, черт бы тебя взял!» А черт тут как тут и хвать, значит, лошадь под уздцы. Слезай, говорит, лошадь теперь моя. Дядька был не из трусливых, начал было спорить, ну, а потом смикитил в чем дело, да и говорит: «ну, что так быть бери, только подвези меня хоть к станице, а то ведь я и до дому не доберусь». А уж в станице то не так страшно, можно его и за хвост. Поехали дальше. Черт вожжи держит, в дядька завернулся в кожух, лежит и думает, как бы ему перехитрить нечистую силу. Черт тоже себе на уме, знает дядькины думки. Едет, а сам поглядывает. Только к станице подъехали черт и говорит: «ну, казак, слезай, я дальше не поеду!» Дядька заупрямился, уговор мол, дороже денег, и не слезает. Тогда черт взял его за шиворот, выбросил из саней и уехал. В полночь добрался до правления, тревогу поднял. Сначала смеялись, не верили, думали спьяна, потом уж пошли лошадь искать. Нашли в лесу, вся в снегу, и ноги вожжами спутаны. Вот как черта не вовремя помянуть! — закончил Чуб.

      — Вот спьяна он и из саней вывалился, а лошадь запуталась в вожжах и остановилась в лесу, — заметил урядник, —а выпил бы еще половинку, так, наверное, бы ведьму побачив!

      — Чего там спьяна? У него то хмель сразу вышибло! А вот отец рассказывал, — продолжал Чуб, — когда на Араксе стояли, так часового с поста снял и увел.

      — Та ну? — удивился Кулик.

      — Эй, Богу! Через два дня только отыскали в армянском селении…

      — Кто снял часового и увел? Отец твой? — засмеялся урядник.

      — Черт увел, а отец только рассказывал, — возмутился Чуб.

      — Смотри, чтобы тебя не увел, твоя смена сейчас!

      Чуб взглянул на часы и стал собираться на пост.

      Время приближалось к полночи. Метель по-прежнему завывала. Хлопья снега слепили глаза. Стояла непроглядная тьма. К посту шли почти ощупью. Сменив часового, Чуб остался один. Сразу после тепла холод не чувствовался так остро, но вскоре же одежда захолодала и стала пронизывать тело. Чуб топтался на месте, ходил взад и вперед вокруг погреба, вглядываясь в ночную тьму, и, если уставал, останавливался, стряхивал с себя налипший снег, ставил между ног ружье и отогревал руки.

      Долгие, томительные два часа! Что только не передумал за это время старый казак, три года как покинувший станицу. Ярко всплывало в памяти беззаботное детство, когда он с ватагой таких же казачат носился по степи, подражая взрослым, веселое парубковство, женитьба, проводы в полк, слезы молодой жены, тяжелая служба в первые года… Три года протянул, еще остался один…

      Эх, жизнь казачья! Самое хорошее время пропадает вне семьи, вне родной станицы, где каждая тропинка, каждый уголок, каждый кустик, все так мило, знакомо и дорого. Теперь вот святки начинаются, самая веселая пора…

      Женатые от родных к родным ходят, гусей жареных едят, да горилкой запивают, а парубки с дивчатами на улице хороводят…

      Эх, жизнь была! После полночи метель утихла, на небе показались звездочки, даже в городе видны были огоньки. Мороз крепчал. Чуб все больше и больше прыгал с места на место, согревая ноги.

      — Эх, — подумал он, — покурить бы сейчас хорошо, да нельзя, уставом запрещено. Служба! Попадешь на начальство, запекут…

      Быстро обошел вокруг погреба и только вернулся на свое место, как глаза его, привыкшие к темноте, впились в ту даль, где шла от леса проезжая дорога. Что-то темное, сбившись с дороги, двигалось прямо к посту. Чуб насторожился.

      — Если кто из офицеров, так не с той стороны… кто-то чужой… должно заблудился.

      Тень надвигалась ближе и ближе…. Чуб, взяв ружье на изготовку, окликнул:

      — Стой! Кто идет!

      Ответа не последовало. Он еще раз окликнул, более громко, и как-то нервно, отчего даже сам вздрогнул, добавил:

      — Стрелять буду!

      В этот момент, словно в ответ на вопрос часового, послышался страшный дикий рев. Тень мгновенно выросла и приблизилась к Чубу.

      — Да воскреснет Бог и расточатся врази его! — зашептал он, вскидывая к плечу винтовку.

      «Не поможет!» — пронеслось у него в голове. — «Только молитва спасет! Еще дед говорил, что ружьем ничего не сделаешь!»

      Окликнув последний раз, Чуб перекрестился, читая бессвязные молитвы, и дрожащей рукой спустил крючок.

      И вместе с гулким выстрелом опять повторился душераздирающий нечеловеческий рев. Чуб перекрестился и разрядил второй патрон. Тень удалялась к лесу…

      На выстрелы весь караул в боевой готовности прибежал к посту. Караульный начальник, запыхавшись, спрашивал:

      — В чем дело? В кого стрелял?

      Часовой не отвечал.

      — Да ты что, онемел, что ли? Или пэрэлякався?

      — Он… — чуть-чуть ответил Чуб.

      — Кто он?

      — Черт…

      — Ну, слава Богу, а уж я думал, что забастовщики! — насмешливо сказал урядник, и тут же строго добавил:

      — Кулик, становись на пост! Твоя очередь! Да смотри в оба!

      Успокоившись в караульном помещении, Чуб подробно доложил о всем случившемся, и уверял непризнающего никаких чертей урядника, что спасся от нечистой силы только молитвой. Караульный начальник донес рапортом по начальству, что неизвестные лица приближались к посту и после троекратного оклика подверглись обстрелу.

      А через два дня окрестные жители добили в лесу тяжело раненого медведя. Когда узнали об этом в полку, то, конечно, немало горевали и обвиняли во всем Чуба, не сумевшего отличить медведя от черта.

      — А кто его разберет, оба мохнатые, — сердито отделывался он от сослуживцев.

      25 декабря 1929 года

      Журнал «ВК»

      № 50



      Наказный Атаман Бабыч «ПРИКАЗ КУБАНСКОМУ КАЗАЧЬЕМУ ВОЙСКУ № 921»

      Декабря 19 дня 1915 года. Город Екатеринодар.

      Согласно статьи 855 кн. VII Св. В. П. 1869 года изд. 1907 года, все Генералы, Штаб и обер-офицеры и нижние чины всех родов Войска, равно и все гражданские чиновники военного ведомства, должны носить усы.

      Между тем имелись случаи, когда ко мне, особенно в последнее время, являлись не только офицерские чины, но даже и нижние чины, с бритыми усами.

      Усматривая в этом категорическое нарушение закона, как равно и нарушение традиций вверенного мне Войска, как потомка Запорожья, которое гордилось своими усами и где безусый казак вызывал по отношению себя насмешки, прошу Начальников всех частей и Атаманов отделов вверенного мне Войска обратить на это нарушение закона некоторыми из офицеров и нижних чинов свое внимание и впредь как бритья усов, так и подстригания их отнюдь не допускать, в противном случае я буду принужден принять в отношении виновных меры воздействия.

      Настоящий приказ предписываю объявить на станичных и хуторских сборах вверенной мне области.

      Наказный Атаман

      Генерал от Инфантерии

      Бабыч



      Руденко А.В. «Происхождение казаков»

      На сегодняшний день в науке господствует советская версия о том, что касоги являлись исключительно протоадыгами. Но есть ряд ученых, в основном кубанских, поддерживающих и развивающих гипотезу об изначальном многонациональном происхождении касогов.

      Версию о полиэтничном происхождении касогов поддерживают: Пьянков А.В., Тарабанов В.А., Плетнева С.А., Бубенок О.Б., Кочкаров У.Ю., Джигунова Ф.К., Турчанинов Г.Ф., Новичихин А.М., Сидоренко Т.Е., Алексеева Е.П., Гадло А.В..

      То есть, грубо говоря, в 7 веке (680 год) на Кубани появились коши под бунчуками, чубатое войско с саблями и пиками. Начиная о Бат-Баяна (Инала) в 680 году. Для донцов еще важна дата 724 год, когда после тяжелых арабских набегов началось массовое переселение алан на север, в верховья Северного Донца, Оскола и Дона. Горское седло, стремя, сотни, бунчуки, кавказские пояса с военными рангами, культ войны и героев — все с 7 века, все началось на Тамани. Самое большое количество касожских некрополей в степях Евразии — от Анапы до Кабардинки. Этническое происхождение войска и носителей имени касог — многонациональное. То есть мы имеем дружинный характер комплектования народа. Умелых и опытных воинов любого роду и племени охотно брали в войско. Аланы, зихи, булгары, славяне — все назывались касогами, селились и воевали на границах каганата в предельно милитаризированных общинах.

      Именно касогов переселили на Русь Святослав и Мстислав. Они, касоги, принесли на берега Днепра степную рыцарскую культуру. А уже потом, с 7 по 13 век, постепенно, зихи смешались с касогами. Изначально касогов завели на Кубань именно для умиротворения зихов.

      Согласно летописи (ПВЛ) Мстислав Храбрый в 1022 году стал вождем касогов. Вот вам официальная дата русификации касогов-казаков.

      Батый использовал касожскую систему под названием казаков для нужд своей империи. К 13 веку название касог и обряды трупосожжения исчезают с берегов Кубани. С 13 века касоги-казаки воевали и селились на границах огромной империи Батыя. До 13 века употреблять термины адыги и черкасы в отношении касогов неправильно.

      Для казачьих историков, например, Быкадорова И.Ф. и Губарева Г.В., Беляевского В.А. и Федорова С.А. происхождение касогов еще десятки лет тому было понятно и описано в их исторических трудах.



      Посохов Н. «Казачий букварь»

      Бог создал простаков для посрамления хитрецов

      Трудился и работал казак с утра до вечера, зато и жил хорошо.

      В амбаре у него хлеб никогда не иссякал. Во дворе, на базу, в хлеву у него мычали коровы, телята, ржали жеребята, блеяли ягнята, кудахтали куры, гоготали гуси, кувикали поросята. Одним словом, и семья у казака была большая и, как говорят, «дом полная чаша». Утром, пробудившись от сна, все население казачьего двора: телята, поросята, ягнята, жеребята, куры, гуси, утки, с их многочисленными семьями, наполняли воздух шумом и гомоном, торопясь на широкий луг с зеленой сочной травой у близь-лежащего озера с прозрачной водой.

      Слышались речи и крики на многих иностранных языках: гусином, курином, утином, овечьем и других.

      Лишь петух Петя, уже давно, еще на заре пропевший свой сигнал: «Ку-ка-ре-ку!», которым возвестил всем, что наступил день и время приниматься за работу, теперь важно и чинно расхаживал по двору среди своих подданных — кур, наводя среди них порядок, молчал. Да собака Лайка, уставшая за ночь налаявшись и сторожа казачье добро, теперь мирно дремала, отдыхая от ночного труда, растянувшись у своей конуры.

      Лайка и Петя были большими друзьями. Даже кошка Мурка завидовала их тесной дружбе и, проходя иногда по двору мимо друзей, презрительно делала вид, что не замечает их. Один раз Лайка говорит петуху:

      — Пойдём, Петя, в лес погулять.

      — Пойдём, — отвечает петух.

      Вот пошли друзья в лес. Ходили они целый день. Стало темнеть. Друзья решили переночевать в лесу. Выбрали друзья большое дерево с дуплом. Петух взлетел на ветку, а собака залезла в дупло.

      Заснули.

      Рано утром петух как закричит:

      — Ку-ка-ре-ку!

      Услыхала петуха лиса, что жила неподалеку от дерева.

      Подошла лиса к дереву и стала звать петуха к себе в гости:

      — Пойдем, Петя, ко мне в гости, угощу тебя на славу!

      — Хорошо, — соглашается петух. — Только я не один, со мной — мой друг, он в дупле ночует.

      Кинулась лиса к дуплу, а Лайка её за морду цап! и задушила. Возвратились Лайка и Петя домой с богатой добычей. Казак снял с лисы шкуру и сшил своему сыну Мише пальто на лисьем меху, чтобы Мише было тепло ходить зимой в школу.

      * * *

      Алеша Дежнев

      Алеша рос живым, бойким мальчиком и всегда был чем-либо занят или искал чем бы заняться. То вертелся около отца, то около старшего брата, пытаясь помогать им в их работе. Отец же и брат Алеши, чтобы он не мешал им работать, посылали его или к сестрам в огород или к матери на кухню. Мать же, чтобы дать Алеше какое либо занятие, накормив его, посылала пасти гусей на луг.

      Собственно, гуси-то и не нуждались в пастухе, ибо старый белый гусак и сам, великолепно, охранял, защищал и водил на пастбище огромное гусиное стадо, которое, каждый день, весело гогоча, выйдя за ворота двора, важно переваливаясь с ноги на ногу, растянувшись длинной колонной следовало за гусаком на зеленый луг и пощипывая свежую травку, направлялось лугом к озеру, расположенному в двух верстах от хутора, но мать знала, что на лугу и около озера Алеша встретит многих других хуторских детей и все вместе они весело будут играть, в то время, как гуси, тоже, наевшись и напившись, будут развлекаться, плавая и ныряя в озере.

      Но вот Алеше исполнилось восемь лет и отец послал его в школу учиться грамоте. Алеша охотно стал посещать школу. Мать сшила Алеше сумку из льняного полотна, чтобы носить в ней букварь и тетради. Сестра Маша, вышила на сумке цветными нитками красивого оленя, старший брат сплел Алеше из ивовой лозы маленькую корзиночку, как чемоданчик, чтобы в ней носить в школу свой завтрак.

      В школе Алеша имел много друзей. Во время перемен, школьники и школьницы весело и шумно играли, забавляясь, в разные игры: в прятки, в бешеного телка, в пастуха, гусей и волка и пр. Девочки охотно играли с мальчиками, изображая гусей и, возвращаясь с пастбища домой, убегали от нападавшего на них волка. Алеша любил изображать волка. Он быстро бегал и мало какому школьнику или школьнице удавалось убежать от Алеши-волка и вернуться домой с пастбища.

      Учительница Марья Ивановна и учитель Павел Степанович любили Алешу. Алеша иногда поражал их своей изобретательностью и своим особым образом мышления.

      Однажды, после перемены, когда все вошли в класс, задал своим сверстникам задачу: «А и Б сидели на трубе. А — упало, Б — пропало, что осталось на трубе?».

      Дети в один голос ответили: «Ничего не осталось».

      — Вот и не отгадали! — восклицает Алеша. Школьники и школьницы горячо и оживленно стараются доказать Алеше, что они правы, что если на трубе сидели только А и Б и если А упало, Б пропало, то на трубе ничего не осталось.

      Споря дети не заметили, как в класс вошла Марья Ивановна и молча наблюдала оживление и спор между детьми. Заметив, наконец, вошедшую учительницу, дети быстро заняли свои места и в классе воцарилась тишина.

      «В чем дело, дети, о чем вы так сейчас спорили?»

      — Да, вот, — Алешка Дежнев, — поднявшись со своего места, начал Миша Ермаков, — задал нам задачу: «А и Б сидели на трубе, А упало, Б пропало, что осталось на трубе?» Мы все говорим, что ничего не осталось, а он говорит, что что-то осталось.

      Марья Ивановна немного задумалась и, обращаясь к Алеше, спрашивает его:

      — Верно, Алеша, что это ты задал такую задачу?

      — Верно, Марья Ивановна, только никто из них не решил. Если Вы мне позволите решить ее на доске, я покажу, что они все ошиблись.

      — Хорошо, Алеша, иди к доске и решай свою задачу.

      Алеша подходит к классной доске, рисует мелом трубу и сверху на трубу сажает — пишет — А и Б и, обращаясь к классу, говорит:

      — Вот, смотрите, А упало — Алеша стирает тряпкой А, Б пропало, — Алеша также стирает Б, — теперь видите, что осталось на трубе? — Осталось еще и, — заключает Алеша. Весь класс удивленно подтверждает:

      — Правда, еще и осталось, ну, как мы не догадались!?

      Марья Ивановна улыбаясь говорит:

      — Молодец, Алеша! Правильно решил задачу, иди теперь на место и слушай внимательно.

      Алеша идет на свое место и Марья Ивановна начинает объяснять детям урок на следующий день.

      Когда Алеша был в 3-м отделении, он однажды задал своим сверстникам задачу:

      — Кто из вас может отнять от двадцати двадцать два, чтобы в остатке получилось восемьдесят восемь?

      — Ну, Алешка, оставь дурить-то! Как это ты можешь от двадцати отнять двадцать два, да еще чтобы в остатке получилось восемьдесят восемь, когда двадцать меньше двадцати двух, а из меньшего числа, ты сам знаешь, нельзя вычитать большее, — возразил сидевший рядом с Алешей, Миша Черкесов. Алеша, уверенный в самом себе, ответил:

      — Если бы я не знал, как из двадцати вычесть двадцать два и получить в остатке восемьдесят восемь, я бы вам и не задавал подобной задачи.

      Миша Черкесов задумался над Алешиной задачей, целый вечер ломал над ней голову, задавал ее отцу, но никто не мог ее решить. На следующий день, Миша Черкесов не утерпел и во время урока арифметики, нерешительно обратился к учителю:

      — Павел Степанович, можно ли от двадцати отнять двадцать два?

      Учитель, не подозревая цели вопроса, серьезно отвечает:

      — Нет, из меньшей величины нельзя вычитать большей.

      — Значит Алешка Дежнев ерунду говорит, — заключает Миша.

      — А что он говорит? — быстро переспрашивает учитель.

      — Да он, уверяет, что может от двадцати отнять двадцать два и в остатке получит восемьдесят восемь.

      Учитель, возражая, говорит:

      — Видите ли, дети, когда вы будете учиться в средней школе, то узнаете, что можно и от меньших вели# чин вычитать большие, но тогда разность будет отрицательная и перед ней будет всегда стоять знак — (минус), подобно тому, как на термометре температура выше нуля, то есть, тепло отмечается числом градусов со знаком Д- (плюс), тогда, как температуру ниже нуля, то есть, холод отмечают числом градусов со знаком — (минус).

      — Нет, Павел Степанович, я могу произвести действие вычитания из двадцати числа двадцать два и у меня получаются величины положительные, — возражает с места Алеша.

      — Как же ты сможешь это сделать? — спрашивает с недоумением учитель.

      — Позвольте мне, Павел Степанович, произвести действие на доске.

      — Хорошо, Алеша, иди к доске и объясни всем свою задачу.

      Алеша подходит к классной доске и пишет мелом число двадцать римскими цифрами, в столбец, внизу подписывает число двадцать два арабскими цифрами, ставит знак вычитания — (минус) таким образом:

      ХХ

      22

      и обращаясь к классу, начинает производить вычитание, говоря:

      — Вот, смотрите, из десяти вычитаю два, получаю восемь, затем из другой десятки вычитаю другие два и тоже получаю восемь, как видите в остатке от вычитания получается восемьдесят восемь.

      Учитель, молча и внимательно следивший за действиями Алеши, весело рассмеялся: «Молодец, Алеша! Правильно решил свою задачу, но только такие задачи относятся к разряду математических шуток, как бы сказать, фокусов. Неужели, Алеша, ты сам, своей головой изобрел — открыл этот фокус?! Можно подумать, что душа и проницательность твоего знаменитого прапрадеда Семена Ивановича Дежнева — казачьего мореплавателя, передались тебе по наследству. Семен Иванович Дежнев прославил казачье имя, проплыв со своими спутниками казаками задолго до Беринга пролив между Азией и Америкой и зачертил его на своей карте, про? лив, который не по праву позднее назвали именем Беринга, который проплыл его позднее твоего прапрадеда, пользуясь сведениями и чертежами, оставленными им и попавшими в руки Беринга. Все же славное имя твоего отважного прапрадеда Семена Ивановича увековечено на географической карте, в виде мыса Дежнева, где твой прапрадед высаживался со своими спутниками во время экспедиции. С этими словами Павел Степанович подошел к висевшей на стене в классе географической карте Азии и указкой показал на северо-восточной окраине мыс Дежнев.



      И. Воронцов. «Письмо Николаю II»

      Ваше Императорское Величество.

      Крайне тяжелое положение, в котором находится в настоящее время Кубанская Область, где грабежи, насилия и акты террора сделались обыденным явлением, побудило меня войти с ходатайством к Военному Министру о безотлагательной замене Начальника Кубанской Области генерал-лейтенанта Михайлова другим лицом, так как причиною всего происходящего в Области, по моему мнению, является недостаточно умелое управление таковою названным генералом.

      Для замещения генерала Михайлова выбор мой остановился на занимающим ныне должность губернатора Карской Области, генерал-лейтенанте Бабыче. Будучи природным казаком Кубанским и прослужив в должности старшего помощника Начальника Кубанской Области семь лет, – генерал Бабыч не только основательно знаком с условиями жизни и нуждами казачьего и неказачьего населения Области, но благодаря своему такту и отличным административным способностям снискал всеобщую любовь и уважение как казаков, так и иногородних, среди которых имя его пользуется заслуженной популярностью.

      Кроме того, генерал Бабыч человек решительный, энергичный и способный; он это доказал в тяжёлое время смут 1905-го года, когда появляясь везде, где только угрожала опасность, твердыми и решительными мерами предотвратил беспорядки и восстановлял законную власть.

      Между тем, высшая аттестационная комиссия, на рассмотрение которой поступило моё ходатайство о генерал-лейтенанте Бабыче, дважды отказала в испрашиваемом мною назначении по единственной причине, что генерал Бабыч – казак Кубанской Области.

      Но, Ваше Величество, именно на этом и основывается моё представление! Нельзя поручать управление Области в такое горячее время лицу, с нею незнакомому и ей неизвестному. Нет времени знакомиться с управлением Краем, с его особенностями, с характером разнородных его жителей. Надо действовать, а для этого надо знать. Весь вопрос в том, верно ли я определяю личность Бабыча как человека, вполне честного, не знающего кумовства? Ежели я в этом не ошибаюсь, то его происхождение является громадным преимуществом.

      Должность начальника Кубанской Области есть, главным образом, должность административная. Поэтому, казалось бы, для высшей аттестационной комиссии, ведающей, главным образом, строевыми назначениями, слишком затруднительно рекомендовать подходящее лицо для занятия означенной должности. С другой стороны, я могу отвечать за спокойствие Кавказского Края только в том случае, если не буду лишён возможности выбирать на столь ответственные должности, как должность Областного Начальника, лично мне известных администраторов, на которых и мог бы опираться в таком сложном деле, как управление Кавказским Краем.

      К Вам, Государь, обращаюсь за помощью: Повелите назначить Бабыча Наказным Атаманом на Кубани. Более подготовленного на эту должность лица я не знаю. Да и едва ли имеется, а Бабычу верят казаки. И я ему верю.

      Вашему Величеству душою преданный, И. Воронцов.

      Тифлис, 23 января 1908 года



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 365-368

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Прежде всего, мне захотелось ознакомиться со знаменитым уральским учугом. Учуг – это перегородка реки Урал из толстых, с железными на нижнем конце наконечниками свай, глубоко вбитых в русло реки, да так тесно, что через учуг вверх по реке не может прохо¬дить не только крупная рыба, но и малая белая. Таким образом, на огромном протяжении реки от гор Уральска и до устьев реки у Каспий¬ского моря вся рыба на зиму остаётся как бы в запертой реке. Зимой, когда замерзает река, рыба, по выражению уральских казаков, «ложится в ятовья», в углубления на дне реки. В это время и производится так называемое «зимнее багренье». Казаки пешнями пробивают лёд и через прорубленные полонки вытаскивают баграми «спящую рыбу». Не зная казачьих уральских порядков, я отправился к учугу для осмотра и только шагнул, чтобы стать на проход учуга с одного берега на другой, как передо мной выросла осанистая фигура уральца-старика с боль¬шой роскошной бородой, в казачьем костюме и с орденами на груди.

      – Куда? Стой, любезный! – внушительно он произнёс. – Тут ходить чужим строго воспрещается.

      – Я хотел бы осмотреть учуг, – объясняю я. – Почему же этого нельзя сделать?

      – Потому что это казачьи сооружения.

      – У кого же надо спросить разрешение на это? – спрашиваю я.

      – У меня можна, – заявляет страж учуга.

      – Ну, так разреши, старина, – прошу я.

      – Не разрешаю, – заявляет он.

      – Почему? – настаиваю я.

      – Потому что это казачье, – поясняет он.

      – Но я казак.

      – А какой будешь?

      – Кубанский.

      – Не черноморец ли? – подхватывает страж.

      – Настоящий черноморец, потомок запорожских.

      – Запорожских! – восклицает оживившийся старик. – Друг! Что же ты не сказал мне этого сразу, а мне невдомёк. Пожалуй, пожалуй, сюда, милый гость! – и старик повёл меня осматривать учуг, показывая рукой в воду и приговаривая: – Смотри, смотри, как бьются рылом в учуг дурачки.

      Я смотрел на ясно видневшихся в воде «дурачков». Это были огромные осетры. Уралец передал мне массу подробностей о порядках уральских казаков, особенно о зимнем багрении и о сенокошении всем войском по Уралу. Интересны были как подробности рисуемых стари¬ком порядков, от которых веяло «милой стариной», так и его взгляд на те мотивы, в силу которых должны были вестись и поддерживаться эти излюбленные порядки.

      – У нас, – рассказывал с увлечением мой собеседник, – насчёт порядков строго. Не смей нарушать! Хотелось бы покататься на лодочке по реке – не пугай рыбы. Нельзя стрелять близ реки; не позволяется ловить рыбу удочкой – Боже упаси! Был у нас один есаул, приставом служил. Работяга, умный, письменный, настоящий казак, да ещё в чине! Что ж ты думаешь? Нечистый попутал. Захотелось рыбки половить, взял удочку в руки и сел на неуказанном месте. Увидели, узнали...

      Дело пошло по верхам – отвечай! Ну, и огрели несчастного: от службы отрешили, и навсегда заказано не давать никакой должности. А только двух судаков и поймал. Так-то! А жаль было человека.

      – Отчего же так жестоко поступили с есаулом? Ведь он был хороший человек? – спрашиваю я.

      – Никак нельзя! Против порядков, против прав казачьих. Он один, а войска много. Войско – большой человек. Как же: один против войска?

      По вопросу об «одном» и «войске» в области нарушения казачьих обычаев и прав И.А. Лисаневич передал мне «по секрету» следующий комический и, казалось бы, маловероятный случай, но сам вице-губернатор, которого я близко знал как нерядового в земстве деятеля и безукоризненно честного человека, был очевидцем этого случая. Это произошло на Новый год, день, с которого начинается у уральских казаков зимнее рыболовство, или багрение. Из г. Уральска на берег реки высыпала масса народа: казаки-рыболовы и служилые, начальство с наказным атаманом во главе, скупщики рыбы, торговцы съестным и напитками и многочисленные зрители. Багренье началось с установленного молебна и традиционного выстрела из пушки. Когда раздался этот выстрел, казаки-рыболовы, стоявшие с пешнями и баграми в руках длинной вереницей вдоль берега реки у самой воды, бросились занимать места (на праве первой заимки), быстро пробивали лёд железными пешнями, образуя достаточные по размеру полонки, через которые и таскали со дна реки рыбу. Это был день так называемого «царского багренья». Пойманная рыба «вся шла по начальству» – лучшая икра и рыба отвозились в Петербург «царю в подарок» (я не помню – отвозилась ли рыба царского багрения и при Лисаневиче или нет), а остальная рыба распределялась между наказным атаманом и всем чиновным казачьим персоналом. Улов рыбы в этот раз был мал.

      Казачьи чиновники попросили наказного атамана назначить царское багренье и на следующий день. Войсковой атаман потребовал сани для отъезда в город и, по обычаю, пошёл поздравить казаков с началом багренья. Казаки выстроились по-военному, со стариками впереди. Атаман после поздравления с первым уловом сказал по привычке начальническим тоном:

      – Сегодня, казаки, багренье неудачное. Мало рыбы. Назначаю и на завтра царское багренье!

      – Что? – раздалось несколько голосов из передних рядов. – Ты приехал к нам устанавливать свои порядки?

      И стоявшие впереди казаки начали засучивать рукава.

      Атаман с испугу побежал к коням; старики двинулись за ним. Спеша, атаман попал в сани не ногами, а руками, и так, с приподнятыми вверх пятками, крикнул кучеру: «Пошёл!» Тройка быстро умчала его в город Уральск.

      Произошло замешательство. Задние ряды не видели, что творилось впереди. Нашлись благоразумные казаки, посоветовавшие «молчать до расследования». Того же мнения был и чиновный люд. И казаки замолчали нарушение их порядков наказным атаманом и бегство его в Уральск. Атаман тоже молчал.

      Я передаю этот факт по памяти из записок, уничтоженных в набеге на мой хутор Джанхот большевистской революционной молодё¬жью, ответившей на вопрос, зачем они сделали это, категорическим вопросом с их стороны:

      – А нащо вин, бисова душа, пыше?

      Очень может быть, что редакция переданного факта не совсем точна или несколько ярко окрашена, но наличность самого факта несомненна и характерна в связи с другими фактами из жизни казаков. Тут характерно было, во-первых, то, что войсковой атаман был не свой, не «из казаков», а во-вторых, самый факт расправы с одним и притом самым большим в войске тузом с засучиванием при этом рукавов. Очевидно, способ расправы казаков одного за всех или за войско был ещё жив и силён у уральцев и отдавал стариной.

      Само собой разумеется, что и энергичная беседа казаков с атаманом просвечивает хотя и «милой», но отживающей стариной. Казаки успешно боролись с «лодочкой», но что поделаешь с «пароходом», шумящим и бурлящим воду в реке, который движет, в свою очередь, мощные культурно-эволюционные достижения? Тут бессильна уже жилистая рука, и требуется голова, творящая духовные ценности и высшие порядки у казаков. Я ограничусь поэтому изложенными выше фактами хотя и недалёкой, но всё-таки старины и перейду к фактам обновлённой старины в казачьей жизни.

      В 1906 году была открыта на Кубани первая казачья войсковая Рада со времени фактического возникновения казачьего войска в этом крае в 1792 году – через сто четырнадцать лет.

      Это, можно сказать, по тому времени было чрезвычайное вообще для всего казачества обстоятельство, на которое тогда не было обращено казаками должного внимания. Как я уже упомянул, появление войсковой Рады было тесно связано с книгой, написанной мной по просьбе войскового атамана при деятельном участии моего покойного приятеля Е.Д. Фелицына, бывшего тогда правителем атаманской канцелярии и секретарём Кубанского статистического комитета, в котором я состоял тогда почётным членом. Фелицын сообщил мне, кроме бывших у меня, огромную массу материалов. Условия для работы были хотя и связанными с необычайной спешностью, но благоприятными. Атаман был свой, донской казак Г.А. Леонов; историю, которая заранее предназначалась наследнику Николаю, я писал на условии недопущения ни малейшей в редакции пометки, и тем более – поправок и добавлений.

      Единолично я составил весь сборник «Кубанское казачье войско. 1696–1888 гг.», под историей войска поставил свою фамилию, под статьёй «Кошевые, войсковые и наказные атаманы», составленной также мной в г. Воронеже, где я писал и почти немедленно печатал книгу, – фамилию Фелицына, и в заголовке редактором обозначил тоже его по двум соображениям: во-первых, в силу служебной благонадёжности своего друга, так как я хотя и был почётным членом, но в Петербурге числился неблагонадёжным человеком, с воспрещением въезда в Петербург и в Москву, а во-вторых, из желания продвинуть на высшую ступень службы незаменимого работника по кубановедению.

      Книгу я успел составить и напечатать к приезду в Екатеринодар Александра III в 1888 г., и она вручена была наследнику Николаю. Прибавлю, что история Кубанского казачьего войска в том духе, как она была написана мной, с подчёркиванием казачьего самоуправления, значения Рады и казачьих порядков, не была бы допущена ни к составлению, ни к печатанию, ни тем более ко вручению её царю и наследнику, если бы во главе Кубанского войска не было двух казаков: донского – наказного атамана Г.А. Леонова, и кубанского – правой руки атамана, есаула Фелицына.

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 361-365

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Земельный вопрос у сибирских казаков не имел и намёков на острую нужду в земле. Земель вокруг них было много. Бывший одновременно со мной слушателем в Петровской академии сибирский казак, состоявший тогда сотником, а при моём посещении Омска – генералом, получил по чину обер-офицера так называемый Высочайше пожалованный участок земли: вместо двести десятин высшей нормы – целых две тысячи десятин, с отнесением одной тысячи восьмисот десятин к разряду неудобной земли. И юртовые земли сибирские казаки получи¬ли по высоким нормам. Но если бы кто-нибудь попробовал взять у сибирского казака, или, как говорят, «отжилить», клочок казачьей земли, то казак стал бы в такую же позицию, как и старик почтосодержатель, и отстаивал бы свои права в силу двух аргументов: права казака по Высочайшему положению и права принадлежности к войску как коллективному собственнику, имеющему свои особые казачьи земли.

      На этом втором праве и я немного «поскользнулся». Мне несколько раз намекали в министерстве, что следовало бы оттянуть у сибирских казаков добрую часть земель из так называемой десятивёрстной полосы – огромной площади прекрасных пойменных, по левому берегу Иртыша, лугов, служивших в своё время раздельной полосой, в десять вёрст в ширину, между русским населением и киргизами. Так же смотрели на это и мои сотрудники по экспедиции. Но я не хотел самостоятельно взять на себя выяснение этой проблемы по трём соображениям: во-первых, это не входило в программу порученных экспедиции задач; во-вторых, вопрос был побочным по отношению к аграрному киргиз-скому вопросу; а в-третьих – и это самое главное – беглое изучение на месте показало мне, что разрешение его, ввиду наличности интересов Сибирского казачьего войска и неясности территориальных признаков казачьего землевладения, очень затруднительно и грозит большими осложнениями. По опыту я знал, что на Кубани было четыре казачьих войска, имевших четыре территории по землевладению, и что с историей территориальных земель связаны были нежелательные поползновения, включительно до расхищения их тифлисскими и петербургскими воротилами. Я опасался, как бы экспедиции не пришлось на чужую мельницу лить воду.

      В общем, из жизни сибиряков, которыми, к сожалению, я не мог в то время заняться как следует, я вынес вполне определённое мнение о том, что, несмотря на многоземелье и некоторую распылённость казачьего населения на обширных пространствах их территории, войско представляет собой нечто цельное и организованное, а по казачьей идеологии близкое к другим казачьим войскам. Но ввиду географических и топографических особенностей края у рядового сибирского казачьего населения я не встретил тогда таких ярких и определённых представлений о территориальном начале в значении единства, связи и целостности войска, как это встречалось, например, у донских, кубанских и уральских казаков. С Оренбургским казачьим войском, как и с Сибирским, приходилось знакомиться попутно. Я проезжал по их территории в границах Оренбургской губернии и Тургайской области.

      Встречаясь с казаками, я заводил с ними такие же приятельские отношения, как и с сибирским почтосодержателем, лишь только они узнавали, что и я казак, хотя и не столь ярко выраженные, как в приведённом выше случае. В такие моменты представитель одного войска делится своими мыслями с казаком другого войска, обыкновенно сразу делится и сведениями, прежде всего, в области, так сказать, казаковедения, по программе: «Что у вас? Вот что у нас». По крайней мере, лично я не помню случаев, когда разговоры велись бы не на казачьей подкладке. Казачьи вопросы, во всяком разе, превалировали. Очень может быть, что тут имел значение самый факт опроса с моей стороны, но я всегда держался правила больше выслушивать, чем говорить по способу наводящих указаний.

      Такого характера велись разговоры и при моих встречах с оренбургскими казаками в самом Оренбурге. В этих случаях я мало узнавал об особенностях казачьей жизни и быта и не имел возможности систематически собирать сведения о самоуправлении, общинных порядках, землепользовании и тому подобном, но характер разговоров был пропитан чисто казачьим духом. Земельного вопроса я почти не касался, или точнее – не имел возможности касаться его, но впоследствии очень сожалел об этом, когда мне пришлось решить по Кустанайскому уезду вопрос о так называемых джайляу, или летовочных пастбищах, площадью, если не изменяет мне память, в миллион с лишком десятин. В этой площади замешаны были и интересы оренбургского казачества, а мне и моим сотрудникам пришлось работать на три фронта – отстаивать интересы киргизов, казаков и вести малый бой с военным губернатором Тургайской области, оказавшимся в большей степени киргизофилом, чем казаколюбцем.

      И вот эта зацепка с казачьими интересами привела меня к разговорам, каких нигде в других местах я не слышал, хотя тема их не раз приходила и мне в голову. Выясняя степень заинтересованности оренбуржцев в джайляу по Кустанайскому уезду и указывая на отри-цательное отношение к этой заинтересованности войскового атамана, я услышал из казачьих уст громкие и горькие сетования на то, как портят казачьи порядки и дела генералы, назначаемые правительством из иной среды на пост наказного атамана. Это факт, конечно, общеизвестный и общепризнанный, но мои молодые собеседники поставили вопрос о желательности объединения казачьих войск, хотя бы в лице их интеллигенции, для систематической защиты своих интересов в отношении организации войск как единого коллективного целого, их землевладения, самоуправления, просвещения, культурного обслуживания станиц. В этих соображениях чуялись новые мысли и новый тон, явления вполне естественные, в смысле развития, безусловно, эволюционные, но, по тогдашним понятиям правящих в центре и на местах верхов, явления революционные и, во всяком случае, преступные, о которых строго воспрещалось не только говорить, но и думать.

      Я мало знаком с тем, что тогда происходило в этом направлении в оренбургском казачестве, и не знаю, были ли какие-либо эксцессы, но голоса о защите казачьих интересов исходили не от стариков, а от молодёжи, и это именно и представляло большой интерес. В других местах я не слышал ни от молодых, ни от старых о защите в подобной форме интересов до Второй Государственной Думы, на которой был поставлен и решался этот вопрос. Старики же казаки не думали в этом направлении, а фактически защищали свои интересы по старинному методу. Ниже я приведу поразительный факт, как берегут старину, отстаивая свои обычные права и демократические порядки, рядовые казаки, преимущественно старики, а не идейные представители новой формации.

      Ссылка на источник



      Степанов Г.Г. «Закат в крови-4»

      Марков подъехал к ним.

      — Друзья, я заметил, ночью вы не умеете стрелять. Надо стрелять с чувством, с толком, как по дичи. Поэтому приказываю открывать пальбу только залпами и только по приказу командиров. А сейчас пошли брать станцию. Ур-ра! Корниловцы, за мной!

      — Ура-а! — дружно подхватили студенты и побежали за скачущим на коне генералом.

      В это время из-за амбаров ссыпок появились конники во главе с полковником Ряснинским, одним из бывших быховских узников. Сверкая саблями, развернувшись веером, конники неслись к железнодорожным пакгаузам.

      Марков, Боровский и Ивлев первыми ворвались в маленький вокзал. По всему явствовало: солдаты Дербентского полка были застигнуты на рассвете врасплох. В залах для пассажиров, на паркетном полу и широких дубовых диванах, валялись солдатские котелки, коробки недоеденных консервов, куски хлеба со следами надкусов, окрашенных коричневым томатом.

      Марков быстро шмыгнул в комнату дежурного по станции. Там было пусто. А телеграфный аппарат «Морзе» стучал, и телефон настойчиво звенел.

      — Ведмидивка слушает!

      Из трубки раздался густой басовитый голос:

      — Вас спрашивает командир Тимашевского полка Ковалев. Мы слышим орудийную пальбу. Не нужна ли подмога?

      — Да вот сунулся к нам какой-то небольшой отряд недорезанных кадетов, но мы дали им здорово прикурить!.. — Сильным рывком Марков оборвал телефонный шнур и ударом ноги опрокинул телеграфный аппарат, со стуком выпускавший ленту.

      На станционных путях пылали вагоны в длинном составе товарняка, покинутого дербентцами. За вагонами еще шла стрельба. Но бой угасал быстро. Только у северного переезда настырно стрекотали два красноармейских пулемета. Выпуская одну очередь за другой, они не позволяли корниловцам хозяйничать на вокзале.

      — Дьяволы, связывают по ногам, — выругался Боровский, на плечах шинели которого — это только сейчас заметил Ивлев — были кое-как, на живую нитку, нашиты матерчатые погоны с черными зигзагами. — Господа! — обратился он к небольшой группе юнкеров. — Постарайтесь неприметно пробраться к оголтелым пулеметчикам и забросать их ручными гранатами.

      …Ивлев сел на широкий подоконник и закурил. Это была первая папироса за все время боя. И он от нее испытывал особое наслаждение.

      В стороне северного переезда раздались короткие взрывы ручных гранат, и красные пулеметчики умолкли. Глубокая тишина, наступившая после шумного, оглушающего боя, была такой чуткой и полной, что Ивлев расслышал утреннее кукареканье петухов в неблизкой отсюда станице.

      * * *

      Марков уже распоряжался на перроне.

      Ивлев докурил папиросу и вышел из помещения посмотреть на результаты боя.

      Трупы русских солдат-фронтовиков в серых шапках из искусственной мерлушки валялись на рельсах, у колес вагонов, на платформе, под откосом. Особенно много оказалось убитых в широком, длинном рве, зеленеющем невысокой густой травой. Разбросав руки, они лежали на спинах, на животах, уткнувшись лицом в землю, на боку, скорчившись и подтянув колени к подбородкам…

      Солдаты Дербентского полка не были новичками на войне. Четыре года на Турецком фронте научили их воевать мастерски, и здесь, на станции Медведовской, называемой Ведмидивкой, дрались стойко и храбро. Почти все как на подбор, крупные и плечистые, они были исключительно хороши в рукопашных схватках. В боях под Екатеринодаром их штыковых ударов не выдерживали даже корниловцы. Но тут почти все дербентцы были расстреляны марковскими пулеметами от будки, подле которой был взорван бронепоезд.

      Сквозь сукно шинелей еще сочилась из пулевых отверстий кровь, но у некоторых солдат крепкие заскорузлые руки продолжали судорожно сжимать стволы винтовок.

      Ивлев с невольным почтением обходил тела убитых и глядел на лица, еще не утратившие жизненной теплоты, не глазами офицера-корниловца, а — художника, который с детства любил русского солдата и видел в нем богатырскую силу земли русской.

      К концу шестнадцатого года, по подсчетам Генерального штаба, в русской армии было десять миллионов солдат под ружьем. А офицеров — всего двести пятьдесят тысяч. Значит, прикидывал Ивлев, если бы все офицеры оказались в армии Корнилова, то и тогда каждому из них одному пришлось бы сражаться против сорока солдат. И не против каких-либо чужеземных, изнеженных теплом субтропиков, склонных к комфорту, а против стойких, привыкших ко всяким лишениям, ничем не избалованных, суровых солдат, способных переносить и лютые стужи северных зим, и пронизывающую сырость пинских болот, и ненастье южных степей.

      Чтобы уложить миллионы таких воинов, сколько же потребуется титанических усилий! Да и какой трагедией обернется для России уничтожение ее коренных ратников?



      Первенцев А.А. «Над Кубанью-3»

      — …Знаем мы вас, работников расейских, не впервой сегодня с вами поручковались, — говорил Лука, — лежит под лавкой в холодке, косу под себя, а на подошве мелом нашкарябано: «Меньше восьми рублев за десятину не буди». И ходишь вокруг их, как кот вокруг горячего борщу. Вроде восемь рублей не расчет для хозяйства, а побудишь его на пятиалтынный дешевле — еще голову косой оттяпает. А ежели плотника нанимать с вашего брата, так и совсем невозможную условию ставят: спать, покель хошь, хлебова вволю, ломтевой без отказу и выше двух аршинов не лазить.

      Старики, окружившие трибуну, засмеялись, похлопали друг друга по спине, как бы говоря: вот, мол, какой Лука. Подождав с довольным видом, когда уляжется смех, Батурин продолжал в более серьезном тоне:

      — А теперь с того боку шли свои права нам устанавливать, паморки честному народу забивать, вроде мы их впервой видим и сами не знаем, к какой такой красотке присвататься. Мало того, что на землю казацкую саженей понаделали, делить, так еще старинное наше управление порушить… Стал у их атаман поперек горла, как кость у жадного кобеля. Какие-сь Советы придумывают! Да мы весь век с советом жили, без совету аршину земли никому не прирежем, полсажени дров не отпустим. Самые знаменитые старики в казацкий совет выбранные. Наши деды говорили, что до булавы надо головы. А коли ты в своем хлеву двум свиньям есть не поделишь, то за всю станицу хвататься мы не рекомендуем, а то враз по рукам гост-рой шашкой. Отмахнем, будьте спокойны. Ишь какие норовистые стали! А то, видать, забыли, что от норова есть у нас дедовское средство: ледовой воды на спину выплеснуть, а потом кнутом, батогом да с потягом…

      Толпа зашумела, откуда-то неслись угрожающие крики, к трибуне придвинулась кучка фронтовиков во главе со Степаном Шульгиным.

      — Ты расскажи народу, Лука, как ты чужие наделы захапал, — зло крикнул Шульгин.

      — Снова под себя гнуть хочешь! — заорал Буревой. — Станичники, фронтовики! Опять старый режим на нас цепляют…

      Упрямым массивом протолкнулись солдаты, и впереди всех двигался Шкурка.

      — Побили богатунцев, на велигуровской протоке, делегатов! — громыхнул он. Голос Шкурки поплыл над толпой.

      Моментально весть эта пролетела всю обширную площадь, как порыв ветра проносится по сухим верхам пшеничного поля. Толпа зашелестела шепотом, потом загомонила, и крики, рождавшиеся то там, то здесь, тревожно отдавались в сердцах.

      На станицу надвигалось что-то новое и страшное. Еще не было грозы и урагана, но томительным предчувствием тоска сжала сердца тысяч людей. Не были они виновны в случившемся, сделанном помимо их воли и желаний, но расплата за содеянное прежде всего лежит на них. Тысячи людей, не позабыв еще войны, видели приближение новых тяжких испытаний.



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 418-420

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Узнав, что я кубанский казак и что моя родина находится в Ей¬ском отделе (уезде), Антон Павлович живо заметил:

      – Значит, мы с вами земляки? Я если не казак, то сосед казаков… Из Таганрога.

      – Знаю я ваш «мёртвый» город, – ответил я Чехову. – Он хоть через море, но мне рассказывали, что бывают случаи, когда утром в ясную погоду, «при чистом воздухе», из Ейска виднеется Таганрог, точно белые палатки.

      – Верно, верно, – подтвердил Антон Павлович, – и я об этом слышал, хотя не могу себе представить, можно ли на таком расстоянии через Азовское море видеть из одного города – другой. А вот то, что Таганрог кажется мёртвым, безжизненным – это верно…

      Слово за слово, мы коснулись казаков – донских и кубанских, и Антон Павлович сразу же подчеркнул ту основную черту, которой характеризуется экономический быт донского казачества.

      – Простор, – говорил он, – обилие земли и относительная бедность… Так ли у вас на Кубани?

      Я заметил, со своей стороны, что черта эта свойственна в большей или меньшей мере всем казачьим войскам, что на Кубани она так же бросается в глаза, но далеко не одинаково во всех частях этой обширной области.

      – Почему же? Чем вы это объясняете? – спрашивал меня Антон Павлович.

      Мне пришлось указать на различие в составе населения, на различную степень культурной подготовленности и на внешние условия, в которых находятся отдельные казачьи войска и даже составные их части. Собственно, сельское хозяйство выше стоит в так называемых Черномории и на Старой линии, чем в Закубанье. Первые две местности заселены раньше, непосредственно примыкают к России, а последняя постепенно завоёвана у горских племён. За Кубанью значение более раннего заселения местности замечается довольно явственно. В районе рек Лабы и Белой, по нижним их течениям, хозяйство прекрасно ведётся благодаря тому, что собственно Лабинский район раньше заселён, чем другие места Закубанья; к тому же здесь, в особенности по нижнему течению Белой, находятся лучшие в крае земли, дающие обильные урожаи хлеба.

      – Всё это так, – заметил мне Антон Павлович, – но если отличительная черта казачества – бедность при обилии земли – свойственна всему казачьему населению, местами в большей степени, местами в меньшей, то должна же существовать и какая-нибудь общая причина, порождающая это явление… Я думаю, что виновато в этом невежество или слабое участие в хозяйственной жизни казачьей интеллигенции.

      Приблизительно в таких выражениях и таким образом была сформулирована Чеховым его основная точка зрения на экономический быт казака. Сколько помнится мне, тогда военное начальство не ставило ещё вопроса об оскудении казаков, и в печати не трактовали этого вопроса.

      Мнение Чехова было лично его мнением, но, конечно, не представляло чего-либо нового и оригинального. Мнение это циркулировало между казачьей интеллигенцией, и очень может быть, что Чехов слыхал его от казаков. По крайней мере, из разговора выяснилось, что Антон Павлович был знаком со многими особенностями казачьего быта.

      Так, когда зашла речь о казачьих офицерах, Чехов снова спросил меня:

      – Правда ли, что молодое поколение казачьих офицеров менее симпатично, чем старое? Это мне сообщали относительно донцов Я сказал, что такое именно впечатление вынес и я в родном войске.

      – Старики офицеры, – пояснил я свою мысль, – хозяйственные и более внимательно относятся к местным общественным интересам, чем молодёжь.

      – Да, да, – подтверждал Антон Павлович.

      – Молодёжь, – развивал я далее свою мысль, – усвоила только внешние признаки привилегированного положения, заботится о костюме, белых перчатках, вообще о внешнем лоске и проявляет почти полный индифферентизм к общественным интересам и явлениям.

      – Вот-вот, это и мне говорили, – соглашался Чехов. – Много блеску и круглое невежество. Но отчего это?

      Я указал на ослабление интереса к отживающим формам военно¬го быта и как на естественное последствие этого – на оставление лучшей частью интеллигенции казачьей военной карьеры. Лица с высшим образованием идут во врачи, инженеры, юристы и прочее, оставляя в громадном числе случаев войско и войсковую службу, так как на этой последней, с одной стороны, не всегда бывают подходящие места, а с другой стороны – заскорузлые чиновные паны и воротилы относятся крайне недружелюбно к молодёжи с высшим образованием.

      – Так, так, – твердил Чехов. – Это верно и так обидно. Ведь кому, как не казачеству, идти бы вперёд при тех громадных ресурсах, какими они располагают в виде обилия земель! Не помню, шёл ли у нас разговор о тяжести военной службы и как о последствии этой тяжести – о понижении экономического уровня казачьей жизни, но при обсуждении общих вопросов у Антона Павловича не раз прорывались восклицания:

      – А много, должно быть, интересного в жизни казака! Всё-таки это не приниженный, не угнетаемый, как крестьянин, народ… А какие бойкие казачки! Вот они умеют за себя постоять.

      Говоря вообще о сословности в казачестве, Чехов заметил, что старые офицеры ближе стояли к рядовым казакам, чем нынешняя молодёжь, и что таким образом ненужный военный лоск и выправка молодых офицеров только усиливают сословную рознь в массе. Но каждый раз, когда Антон Павлович отмечал и подчёркивал ту или другую черту казачества, он делал это как-то осторожно, точно боялся попасть впросак.

      Описанное свидание с Чеховым происходило давно, многое забылось, кое-что я, может быть, передаю не с надлежащей точностью, но так как лично для меня свидание это послужило к тому, чтобы услышать и таким образом фактически выяснить его взгляды на интересующие явления, то общее впечатление, оставшееся у меня от беседы с Чеховым, убедило меня, что покойный писатель далеко не безразлично относился к нашей жизни, что отрицательные явления последней с болью отзывались в сердце этого талантливого художника и что Антон Павлович, чуждый резкости и партийности, живо сознавал несовершенства окружающей действительности.

      Нужно ли при этом прибавлять о том впечатлении, которое производил Антон Павлович Чехов своей мягкостью на меня и других… Казалось, что в этом кротком человеке, полном скромности и непритязательности, жила одна правда, что разлад между этой правдой и несовершенствами жизни налагал особый отпечаток грусти на талантливого писателя и что поэтому самый «чеховский пессимизм» был болью его любящего, но уязвлённого суровой действительностью сердца.

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 359-360

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Из семидесяти девяти лет моей жизни я помню казачество с шести лет. В этом возрасте как казак я ездил с казачатами-сверстниками верхом на камышинке, знал только детские казачьи игры и переживал казачье горе, когда время от времени, но довольно-таки часто, в родной станице Новодеревянковской раздавались плач и причитания от вестей о поранении, болезни и смерти от черкесской пули или шашки тех казаков, которые несли службу на кордонах Кубани и в походах в черкесские горы и трущобы. В этом же возрасте я несколько раз встречал у своего деда в станице Новощербиновской великана, вероятно, до трёх аршин роста, одноногого запорожца, не ходившего, а передвигав¬шегося большими прыжками при помощи полуторавершковой в диаметре и трёхаршинной в длину дубовой палки. Запорожец брил голову и носил толстую чуприну, завивая её за ухо. Шутя, он говорил моему деду:

      – Чом ты, отче, нэ заставышь своего хлопця носыть таку чупрыну, як у мэнэ?

      В одно время он привёз к деду «свою скрыньку» (сундучок) и, показывая мне лежавшие в ней человеческие кости, говорил:

      – Оце, бач, козаче, я прывиз, шоб батюшка положив их в труну (гроб), як будэ мэнэ ховаты; я сам соби их отризував.

      Впоследствии дед мне рассказывал, что Кобидский (такова была фамилия запорожца) был ранен в ногу где-то под Килией, не то при взятии приступом Бендер – точно не помню, и когда на ноге показывался «антонов огонь», то он два раза собственноручно пилил кости ноги.

      Я начинаю своё сообщение этой частностью, чтобы констатировать факт моей близости с детства к казачьей жизни и собственных переживаний на долгом пути знакомства с нею. Таких частностей очень много, и для передачи их потребовалось бы составление целых книг, но я передам только очень немногие, наиболее характерные факты, без обобщений. Пусть каждый читающий эти строки сделает соответствующие выводы.

      В 1896 году неожиданно для себя я попал в положение, сразу по¬ставившее меня в близкие отношения к некоторым казачьим войскам. В Воронеже, в котором я заведовал земским статистическим бюро, меня вызвали телеграммой в министерство земледелия и предложили организовать «Экспедицию по исследованию степных областей» и быть её заведующим. Когда я шёл к министру земледелия А.С. Ермолову на совещание, на котором, кроме него самого, были князья Хил¬ков, Стишинский и другие высшие представители министерств, мои приятели, служившие в министерстве земледелия (Е.А. Смирнов и А.А. Кауфман, впоследствии профессор статистики), сообщили мне, что какие бы условия я ни поставил для организации экспедиции, они будут приняты, так как такую фразу произнёс кто-то из высших чинов министерства. Для нас это была загадка, но я воспользовался ею и поставил «крутые», по выражению Стишинского, условия, которые и были утверждены.

      Оказалось, что заведующим экспедицией я был уже назначен государем Николаем II, и потому мои предложения как назначенного уже заведующим самим царём и были легко приняты, хотя в условия вошёл-таки один колючий пункт – недопущение ни лично для меня, ни для служащих производства в чины и награждения орденами. Но самое назначение меня, явного социалиста, бывшего в тюрьмах и ссылках пропагандиста зловредных идей и ярого народника в литературе, казалось странной и пикантной неожиданностью. Впоследствии мне объяснили, что генерал Данилович, не то кто-то другой из воспитателей наследника Николая, предложил ему написать реферат о Кубанском казачьем войске по моей «Истории Кубанского казачьего войска» (издание 1888 года), которая будто бы очень понравилась наследнику. Взойдя на престол и желая помочь киргизам, жаловавшимся ему во время возвращения через Сибирь из Японии на отбирание у них земель, Николай II поручил не то А.С. Ермолову, не то А.Н. Куломзину организовать экспедицию по исследованию степных областей для определения норм обеспечения землями как русских переселенцев, так и самих киргизов, и указал на статистика Щербину как на желательного заведующего.

      Таким образом, я очутился как бы в фокусе кардинального в науке и в живой практике аграрного вопроса, на котором соприкасалось киргизское население с сибирскими, оренбургскими и уральскими казаками. Моё положение, с одной стороны, было очень высоким, а с другой – чрезвычайно выгодным. Я был заведующим экспедицией, как объяснили мне чиновники, с «высочайшего повеления», так как постановления по делам экспедиции проходили через Особый комитет при Сибирской железной дороге за подписью Николая II как председателя комитета, а высочайшее повеление было законом. Этому завидовали военные губернаторы, считались со мной и даже давали обеды. Но это особое положение учёного-исследователя оказалось необычайным и выгодным. Я даже и не мечтал о нём, имея доступ и у киргизов, и у казаков, и сверху от высшей администрации, и снизу от народной массы, и мог делать всё, что было желательно, в рамках, разумеется, научных и практических задач для экспедиции, рекогносцировавшей до сорока миллионов десятин земли и давшей возможность для переселений на эти земли сотен тысяч душ, обеспечив вместе с тем киргизов. Ни полиция, ни жандармы не смели мешаться в дело моих исследований, чего в то время нигде, особенно в земских губерниях, не водилось.

      Собственно, сибирское казачество, с которым наиболее тесно соприкасались исследования экспедиции, всюду производило впечатление цельной организации в смысле положения: я казак, и ты казак, а кто не казак, тот чужой. Чужим был и киргиз, хотя в быте сибирских казаков замечались черты, сходственные с чертами в быте киргизского населения, но скользившие, так сказать, по поверхности, касаясь частью одежды, а частью – пищи. В глухих местах, в близком соприкосновении с киргизами, казака по одежде иногда нельзя было отличить от них; казаки охотно ели конину, особенно жеребят, пили кумыс и прочее. На это влияли одинаковые естественные условия края, способствовавшие широкому развитию скотоводства в его примитивных пастбищных формах, чем и объяснялось преобладание в пище животных веществ и сходство некоторых видов одежды благодаря езде верхом и условиям степной жизни. Но наряду с этим соответствием этнографических черт казачья идеология в области отправления обязанностей, характер казачьих порядков и управлений, землепользование, отстаивание своих интересов на принципах казачьего права, идея общности казачьих войск и тому подобное были так же далеки от идеологии киргизов, как небо от земли. Я приведу лишь один очень характерный случай этой разницы.

      Раз, проезжая возле «колков» (пролесков), я встретил киргиза, назойливо приглашавшего меня заехать к нему в юрту. Я категорически отказался от этого предложения. Киргиз, принявший меня, видно, за торговца, поднял увесистую плеть со словами: «А это?» – выражая готовность силой заставить меня последовать за ним. Я быстро достал открытый лист министра внутренних дел с большой сургучной печатью и развернул его. Киргиз с ужасом крикнул: «Ай!», стегнул по лошади и во всю прыть ускакал от меня в «колки». Мне сказали, что киргизы страшно боятся чиновничьих документов с сургучной печатью.

      А вот как отнёсся к той же печати сибирский казак.

      На первой почтовой станции от г. Петропавловска по направлению к Кокчетаву содержателем почтовых лошадей был сибирский казак – старик, серьёзный и решительный с виду. Он строго придерживался правила выпускать в суточный разъезд только то число лошадей, какое значилось по контракту. На этом основании, как рассказывали мне, он не дал лошадей «даже самому Николаю Ивановичу», добродушному старику, военному губернатору Акмолинской области, так как суточная норма была уже раз выпущена, хотя и имел достаточно лошадей. То же произошло и со мной. Я попытался было убедить старика. Он молчал и, казалось, не обращал на мои увещевания никакого внимания, но услышав слова, что я «имею право» на отпуск лошадей и что свободных лошадей у него «много», буркнул:

      – Много лошадей! Это моё дело. Да ты-то грамотный?

      – Грамотный, – отвечаю.

      – Так прочитай! Вон у меня на стене кондиций-то; там написано.

      Тогда я, желая обескуражить старика, вынимаю открытый лист министра внутренних дел и, указывая на напечатанные большими чёрными литерами слова, внушительно произношу:

      – Смотри – «по Высочайшему повелению».

      – Так что ж? – невозмутимо озадачивает меня старик.

      – Как что? Напечатано, что я езжу по Высочайшему повелению.

      Старик отступил шаг назад, вытянулся в струнку и, тыча себя в грудь, торжественно заявил:

      – Я сам по Высочайшему повелению! Тоже служил по Высочайшему повелению в службе и имею даже нашивку за беспорочную службу.

      Я опешил перед этим доводом и не знал, как выйти из затруднительного положения.

      – Значит, ты никому не даёшь лошадей сверх суточного числа?

      – Как никому? – повторяет моё слово старик. – Есть такие, что и даю.

      – Кому же? – интересуюсь я.

      – Сам себе! – насмешливо отвечает старик.

      – Вот тебе и на! – шучу я.

      – Ну, и другим, – дополняет старик, – если они казаки, только это уж не по Высочайшему повелению.

      – Так я тоже казак, – заявляю я.

      – Ой ли? – восклицает старик, оглядывая меня.

      Я сообщил ему, какого я войска, какие у нас порядки насчёт казённых и общественных лошадей.

      Старик вдруг засуетился и крикнул:

      – Ванька! Веди вороных!

      – Это, – поясняет он, – свои, такие, каких я не даю по Высочайшему повелению. Орлы! Вот увидишь!

      Ванька запряг вороных. Мы со стариком расстались друзьями. Когда я сел в тарантас, он, прощаясь, говорил:

      – Кланяйтесь там своим кубанцам. Поведомь, на каких лошадях разъезжают сибирские казаки. Гляди, гляди! – кричал он мне вдогонку. – Как правый пристяжной забирает! Прибавлю, что старый сибирский казак не захотел взять с кубанского казака прогонов, коротко заметив:

      – Это ведь лошади по-казацки, а не по Высочайшему повелению.

      Ссылка на источник



      Блинский А.В. «Антон Головатый и переселение запорожцев»

      (цитаты)

      На одном балу Головатый был представлен великим князьям Александру и Константину Павловичам.

      – Скажите, отчего это черноморцы завертывают свою чуприну непременно за левое ухо? – спросил однажды Константин Павлович.

      – Все знаки достоинств и отличий, ваше высочество, – сабля, шпага, ордена и другие – носятся с левого бока, то и чуприна, как знак удалого и храброго казака, должна быть обращена также к левой стороне.

      Несмотря, однако же, на все внимание и ласки, расточаемые черноморцам, дело их подвигалось чрезвычайно медленно, а между тем дороговизна жизни в столице совершенно истощила кошелек Головатого, и он стал придумывать средства, как бы выйти из этого положения.

      Однажды, на заре одиннадцатого июня, он был разбужен пушечными выстрелами с Петропавловской крепости. Казаки, выскочившие на улицу узнать о причине пальбы, скоро возвратились назад, крича: «Ольга Павловна! Ольга Павловна! С чем и вас, батьку, поздравляем». Это был день, когда родилась великая княжна Ольга Павловна.

      Двор был тогда в Царском Селе. Головатый, не теряя времени, нанял извозчиков и поскакал со всеми черноморцами приветствовать государыню с новорожденной внучкой. Не доезжая нескольких верст до Царского Села, он сошел с дрожек, отпустил их, а сам, одетый в парадную форму, лег под деревом близ самой дороги со всей своей свитой. Между тем все вельможи в богатых экипажах неслись по царско-сельской дороге, чтобы принести поздравление императрице, и, видя Головатого, останавливались и смотрели на него с изумлением. Многие спрашивали, зачем он к полной форме лежит на дороге. Головатый спокойно отвечал:

      – А як же? Бог послал всеобщую радость, и мы спешим в Царское Село принести поздравления.

      – На чем же вы спешите? Где ваши экипажи? – удивленно говорили любопытные.

      – А за шо бы я нанял их, колы мне с хлопцами скоро ни за что и харчеватыся будет?

      – Так вы это пешком?

      – Овый на колесницах, овый на конях, а мы пехтурою. Рада бы мама за пана, да пан нэ бэрэ.

      Он вошел во дворец позже других и с беспокойством спрашивал у придворных: «Не опоздал ли?» – приговаривая: «Сторона не близкая – Петербург от Царского Села, а дрожек нанять не могли, прожились совсем».

      Встреча с Головатым сделалась предметом придворных разговоров. Все заговорили о крайности, в которой находились черноморцы, и кто-то довел обо всем до сведения императрицы. Это обстоятельство настолько подвинуло решение дела, что уже восемнадцатого июля Головатый вновь представлялся Екатерине, чтобы благодарить за милости, оказанные Черноморскому войску.

      Получив из рук самой императрицы пожалованную ему золотую саблю, Головатый произнес благодарственную речь от лица всего Черноморского казачества. «Тамань, – говорил он между прочим, – дар твоего благоволения, будет вечным залогом твоих милостей к нам, верным казакам. Мы воздвигнем грады, заселим села и сохраним тебе безопасность русских пределов».

      Императрица, удовлетворив все просьбы черноморцев, послала с Головатым войско, милостивые грамоты в богатом ковчеге, большое белое знамя, серебряные литавры, войсковую печать и, на новоселье, по русскому обычаю, хлеб-соль на блюде из чистого золота с такой же солонкой, а кошевому Чепеге – драгоценную саблю.

      Уведомленный о возвращении депутатов из Петербурга, кошевой командировал для встречи дорогих гостей за тридцать верст пятисотенный полк, а пятнадцатого августа, в главном селении Черноморского войска, Слободзеи, в присутствии всех полковых старшин, херсонского архиепископа с духовенством, всех казаков и множества народа, устроил им парадную встречу. Казацкое войско поставлено было в две линии по обе стороны улицы, а между ними устроено возвышенное место, покрытое турецкими коврами, на котором стоял кошевой и были приготовлены столы для возложения на них царских даров, привезенных Головатым. Около кошевого широким полукругом стояли старшины с булавами, знаменами и другими знаками отличий, заслуженными войском. Между тем подходила депутация. Впереди четыре штаб-офицера несли на блюде монарший хлеб, покрытый дорогой материей; за ними сам Головатый нес на пожалованном блюде солонку и высочайшие грамоты, а далее – малолетние дети его: Афанасий – царское письмо к кошевому, а Юрий – драгоценную, осыпанную алмазами саблю. Как только депутаты приблизились к войскам, началась пальба из пушек и ружей, продолжавшаяся до тех пор, пока Головатый, сказав приветствие, не передал царских даров кошевому.

      Кошевой, опоясавшись саблей и поцеловав хлеб-соль, прочитал народу высочайшие грамоты, и вся процессия двинулась в войсковую церковь. После торжественного молебствия царские дары перенесены были в дом кошевого, а хлеб разделили на четыре части: одну положили в войсковую церковь, где она хранится и поныне, другую отправили в Тамань, к Черноморской флотилии, третью разделили в полки, а четвертую поставили на стол у кошевого. Тут старшины пили горилку и ели этот хлеб, а остатки его, с церемонией были перенесены в дом войскового судьи, где приготовлен был стол для почетнейших граждан. Для казаков накрыты были пять столов не траве близ церкви, и пир там продолжался до глубокой ночи. Весельем и радостью окончился этот знаменательный день в истории Черноморского войска.

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 274-276

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Фома Неверующий

      Я побывал, во-первых, по маршруту в двух станицах, познако¬мился с делами, имевшими отношение к моему поручению, и записал, что нужно, со слов разных лиц. Всё было так заурядно и шаблонно, что становилось очень скучно вести однообразные казённые разговоры с казаками. Но на третьей стоянке я буквально-таки был огорошен невероятным случаем. После опроса целого ряда лиц в течение дня вечером я занялся официальными документами на так называемой общественной квартире. Чтобы оградить себя от любопытства непрошеных посетителей, я заранее попросил хозяев предупреждать всех о том, что я усиленно «занят бумагами», не позволяющими мне оторваться от дела. Тем не менее хозяева сообщили мне в самом начале занятий, что меня непременно желают видеть.

      – Кто? – спрашиваю я.

      – Здешний есаул такой-то, – получаю в ответ.

      – Просите, – говорю я с сердечным сокрушением, не без внутренней тревоги насчёт возможности потери целого вечера.

      Входит старый казачий офицер. С первого же взгляда он производит впечатление типичного черноморского пана-малоросса. На это указывают овальное добродушное лицо, настоящие казачьи усы джутами, внушительная фигура, полная непринуждённость и прекрасный малорусский говор. Есаул раскланивается, пожимает мне руку и рекомендуется. Я отвечаю обычным «очень приятно» и думаю: «Долго ли ты у меня просидишь?»

      – Почув, шо из наших чорноморовцив хтось прыйихав, – заговорил мой гость, улыбаясь и расправляя пальцами свои роскошные усы, – та и полиз прямо до вас, хоть мэни и казалы, шо вы дуже чим-с занимаетесь. Нэхай, кажу соби, извенят, а я вже пиду. Чи повирытэ мэни, нэ можу тэрпить до завтришняго утра – та и тилько… Дак вы из наших козакив?

      – Да, – отвечаю я.

      – Ну, слава Тоби Господы! – восклицает гость и крестится.

      Я, в свою очередь, смеюсь и спрашиваю:

      – Что это вы от меня открещиваетесь?

      – Ни, ни! Боже меня сохрани! – встревоженно говорит есаул, не понявший моей шутки. – Я кажу: слава Тоби Господы, шо прыйихалы вы, а нэ кто-нибудь из москалив (москалями казаки-черноморцы называют стороннее войску чиновничество. – Прим. Ф.А. Щербины), и од радости, значить, крэщусь. Я так- такы и догадався по ваший хвамылии, шо вы из нашого вийска, а колы, думаю, наш, то, стало быть, од свого правды скорише можна добыться.

      – В чём дело? – осведомляюсь я.

      – Да я вам прямо так и выпалю: скажить, на мылость Божу, чи правда, шо у нас зэмлю отбэруть?

      – Как отберут? У кого? – удивляюсь я.

      – У нас, значит, у панив, – отвечает гость.

      – Зачем? С какой стати?

      – То б то для городовыкив.

      – Почему же именно для иногородних? – продолжаю я выяснять совершенно неожиданный для меня слух.

      – Мабуть, в награду за тэ, шо наши диды, отцы, да и ми, гришни, кров за зэмлю пролывалы, – иронизирует старый есаул.

      Тут только я понял, в чем было дело. Циркулировавшие в массе слухи о каком-то «уравнении всех в земельных правах» оказались так заразительны, что им поддался даже почтенный есаул. Я просто ушам своим не верил и не выдержал, чтобы не воскликнуть:

      – Как! Неужели даже вы, офицер, верите этим слухам?

      – Та воно, бачитэ, нэ вирыться мэни, а всэ-такы боязно. Дай, думаю, для спокойствия пиду и узнаю наверняка, шоб нэ точив той червяк, шо в голову забрався. Вам, кажуть, поручено насчет зэмли допросыть. Кому ж, як нэ вам, оце лучше всэго знать? Вы вже, пожалуста, заспокойтэ нас – скажитэ нам настоящу правду.

      Целый вечер проваландался я со своим гостем, убеждая его в невозможности осуществления встревоживших его слухов. Пришлось прочитать ему подходящие выдержки из законов, познакомить его с разными казачьими положениями, выяснить понятие института частной земельной собственности и прочее. Когда мой гость ушёл наконец от меня, я всё-таки не уверен был в том, что убедил его. Во всяком случае, если он ушёл от меня несколько успокоенным, то только потому, что я, убеждавший его, был для него свой брат казак.

      В таком-то напряжённом состоянии находилось население на Кубани в то время, когда я приступил к порученному мне обследованию земельных порядков у казачества. Офицер, человек видный по положению и в известной мере прикосновенный к местным интеллигентным кругам, и тот был заражён какими-то несбыточными и совершенно нежелательными для него ожиданиями. И это, как оказалось впоследствии, был не единичный случай в среде привилегированного казачества. Что касается массы рядовых казаков и крестьян, то тут уж и говорить нечего. Там именно, в этом море тёмных, но верящих во что-то лучшее голов, и шла усиленная циркуляция самых невероятных ожиданий.

      Признаюсь, что лично для меня, несмотря на моё близкое знакомство с казачьей жизнью, отмеченное течение было неожиданной новостью, своего рода загадкой, перед которой я становился в тупик. Если бы я не слышал собственными ушами того, что передавали мне мои же земляки, то никогда не поверил бы возможности поколебать очень твёрдые понятия о казачьих землях как исключительно казачьей собственности. Казаки издавна освоились с мыслью, что приобретённые «кровью их предков» земли могут и должны принадлежать только одним им. Относительно перехода офицерских участков в разряд войсковых или даже в число общинных земель рядовые казаки ещё могли питать некоторые надежды, тем более что, с одной стороны, эта мысль была по сердцу рядовому казачеству, а с другой – необычайно быстрый переход частной земельной собственности от казачьих офицеров, для обеспечения семей которых были даны эти земли, к разного рода пришельцам в область, к чуждым элементам, представлял собой явную несообразность. Но как можно было убедить казака в том, что его «кровные» земли будут поделены с населением пришлым, я положительно недоумевал. Сами казаки, понятно, не желали такого оборота дела и тем не менее боялись его, опасались…

      На другой день утром, не успел я ещё чаю напиться и разобраться в бумагах, как скрипнула дверь, и на пороге показался мой вчерашний гость.

      – Ось и я! – заявил он, входя ко мне в комнату. – Нэ ждалы мэнэ? И я так думав вчора, шо бильше вже до вас нэ прийду, а от прытэлыпався.

      Я натянуто улыбался, опасаясь, что и утро пройдёт у нас в пустых разъяснениях. На этот раз старый есаул был интереснее и начал сам разговор с общей политики.

      – Ото, – заговорил он, – давно вже так установлэно, шо в начальныкы нам посылаюти москалив да разных жевжикив. Инший и тямы нэ дасть нашому козачому дилу, а крутыть, вэрховодыть и пащекуе над нашим братом-козаком, а у иншого молоко на губах еще нэ обсохло и пыка ще вся в пуху, як у того поросяты, а тоже командуе тобою… Чи долго воно так будэ? Чи скоро будуть назначать нам из наших?

      Я объяснил есаулу, что об этом ничего не знаю, но что в России есть земство, состоящее из лучших людей, избранных самим населением, и что, очень может быть, с течением времени будет и у нас земство. Тогда сами казаки будут выбирать из среды своей лиц для ведения разных хозяйственных общественных дел, каковы образование, дорожное дело, продовольствие.

      Есаул внимательно слушал и что-то соображал.

      – Добрэ, дуже добрэ так було б! – заявил он решительно. – Це б то як на радах колысь запорожици дила свои вэршилы… Тилько я цьому нэ вирю.

      – Почему? – спрашиваю я.

      – А потому, – ответил есаул, – шо чим бильше мы живэмо, тим бильше стиснений козаку бувает. С пэрвоначалу у нас кошови отаманы булы свои, а потим началы прысылать нам москалив. А тэпэрь от и вице- губэрнатора якогось выдумалы, и совитныкив чужих в войсковэ правлэние насажалы, и уиздных начальныкив из москалив понатыкалы… Ни, нэ вирю я, ничому я нэ вирю. Чим дальше, тым худше жить козаку.

      – Да, может быть, и мы, казаки, – говорю я есаулу, – немного виноваты, что подходящего народа у нас нет.

      – Нэма народу?! Шо вы, Бог с вами – пэрэхрыстыться! – горячо возражает мне есаул. – Хиба панив у нас мало та и вас молодых? Неэдаром же вы в нэвирсытэтах учитэсь!.. Люды-то у нас на всякэ мисто найдуться, та тилько ходу им нэма. Воно так уже повэдэно с покон вику. Хиба Ермолов нэ поносыв наших козакив? Або Явдокимов? Та хоть и наша цяця Заводовский – дуже вин поважав свое козачество? Нэ вирю им всим и нэ повирю николы.

      – Какой вы, однако, Фома Неверующий! – начинаю я шутить в ожидании, что есаул разойдётся и выскажется ещё откровеннее.

      – Та и правда такы, шо я Хома нэвирный. Пока сыдив учора у вас, докы и вирыв, шо у нас нэ одбэруть зэмлю. А як тилько выйшов од вас, так сейчас отой червячок стук-стук в голову. Ой, каже, мабуть, шось нэбудь нэ так! Як бы зэмли нэ думалы отбырать, то народ нэ гомонив бы так дуже.

      – Мало ли чего говорят в народе, – начинаю я разубеждать еса¬ула. – Вон плетут же, что англичанка – рыжая баба, да ещё с двумя хвостами – как ведьма, напустила на наш скот чуму.

      – Э! – мотает головой есаул. – То одно, а це другое. Куцой, або с хвостом англичанки нихто из козакив нэ бачив, а про зэмлю всякий твэрдо знае. Це свое такы дило, и всякому воно вьилось в пэчинки.

      Начинается у нас снова продолжительный разговор на тему о том, что земли нельзя отнять у того, за кем она утверждена законом. В этот раз есаул энергичнее ведёт со мной спор и шаг за шагом отстаивает свои соображения.

      – Шо законы? – говорит он. – Хиба законив нэ миняють? Пэрэминять старый на новый, та отбэруть у нас зэмли по новому закону.

      – Да не может же этого быть! – в изнеможении отбиваюсь я от упорного пана.

      – Как нэ может быть, когда и прэпорция зэмли всякому назначена? – огорошивает меня есаул.

      – Какая прэпорция? Кому она назначена?

      – Кому? – переспрашивает меня пан. – На всякую мужскую душу назначено по чотыри дэсятыны, хто бы там ни був, чи козак, чи батрак, чи гэнэрал. И так будто бы будэ зроблэно скризь – и в России, и у нас, у козакив.

      Я только развожу руками и как-то машинально твержу:

      – Удивительные слухи!

      – Шо ж вы находытэ удивительнаго? – обращается ко мне старый есаул. – Нэдаром же кажуть: «Глас народа – глас Божий». Як бы дило касалось канцелярии, то бумажку, може, и можно було бы зупыныть; а то, бачитэ, вэсь народ говорит. А колы вси гомонять и всим одного и того же бажается, то тоди и начальство должно в ту сторону повэрнуть. Так есаул и ушёл от меня с явными сомнениями насчёт будущего. Видно, что он придавал большое значение толкам в толпе, в массе населения.

      Когда, оставляя станицу, я проезжал мимо двора есаула, который стоял у себя на крылечке, то он махнул мне на прощанье рукой, и, казалось, этот жест в последний раз был послан мне с укорительным: «Нэ вирю, ей-Богу, нэ вирю!»

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 10, 291-292

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      В ответ я указал ей на фигуру рулевого, стоявшего на корме. Высокий и плечистый мужчина в казачьем костюме, положив правую руку на руль, как бы застыл в этой неподвижной позе, точно истукан.

      – Этот казак, – ободрял я Ксению, – сумеет не только искусно править пароходиком, но и на собственных руках вынести его на берег.

      – Разве? – недоверчиво воскликнула Ксения и успокоилась, глядя на мощную фигуру рулевого.

      Небыстро, но спокойно переправились мы через Босфор Кимме¬рийский на противоположный берег – в Тамань. Уходя с парохода, я подошёл к рулевому и спросил его, из какой он станицы.

      – Из Ахтарей, – ответил он.

      – А ваша фамилия? – осведомился я, превосходно зная этот при¬морский посёлок, в который мальчиком я часто ездил с матерью за ры¬бой, балыками и паюсной икрой к близким и богатым родственникам.

      – Мартыновский, – проговорил рулевой.

      – Так вы мий дядько двоюродный, – огорошил я рулевого. – Здравствуйтэ! – произнёс я, подавая ему руку.

      – А вы ж хто будэтэ? – спросил меня с изумлением рулевой.

      – Щербина Федир, – ответил я.

      – Федир Андриевыч! – воскликнул он. – Чув, шо вы пысьмэннык и скубэнт. Правда?

      – Правда, – подтвердил я. – А вы как попали в рулевого? – с изумлением спросил я его, зная, что Мартыновские были люди состоятельные.

      – Нэурожай та долги загналы, а тут подвэрнулось мисто рулэвого с добрым окладом у знакомых. От я другый вже тыждэнь рулэм кэрую. Я ж добрэ це дило знаю, а на уборку хлиба до дому вэрнусь. Бачтэ, я нэ вспив ще и мундира рулэвого надить.

      Эта неожиданная встреча ободряюще подействовала на меня.

      – Теперь мы дома уже, – сказал я Ксении, знакомя её с дядькой, – и я ничего уже не опасаюсь и не боюсь. В своих местах и у своих людей мы с тобою, – ободрял я молодую жену. В Тамани я не медлил ни минуты, быстро добыл подорожную на взимание лошадей на казённых станциях и, взяв две тройки – одну для нас двух, а другую для вещей, двинулся в путь.

      Но отсюда начинался наш драматический конец. Тамань порази¬ла меня обилием жидкой грязи и лужами грязной воды. Когда мы дви¬нулись в путь, то в нескольких верстах от Тамани ещё больше оказалось грязных и не грязных луж воды около дороги. Я спросил ямщика, когда это – ночью или накануне – был такой сильный ливень. Словоохотливый ямщик-черноморец рассказал мне на нашем черноморском языке, что зима была на редкость тёплая. Частые дожди были всюду, а в горах снега с такой силой и быстротой таяли, что Кубань и впадающие в неё горные реки вышли из берегов. Кубань поэтому залила водой низкие места и переполнила даже огромный лиман, мимо которого предстояло нам ехать. Я с интересом слушал рассказ ямщика, но не придал надлежащего значения сообщённым мне сведениям. С дорогой и с прилегавшими к ней местностями я прекрасно был знаком с того ещё времени, когда наша земледельческая ассоциация вела свои рабо¬ты в станице Старотитаровской, находившейся вблизи – на станичном почтовом тракте. Но вдруг вдали бросилось мне в глаза поразительное зрелище. Всё низкое огромное пространство, примыкавшее к истокам Кубани и к лиману, представляло сплошную водяную поверхность.

      – Что это такое? – воскликнул я с изумлением.

      – Вода, – коротко ответил ямщик.

      – Яка вода? – изумлялся я.

      – Я ж вам казав, кубаньська. Це ж Кубань затопыла скрязь нызыны, стэпы и плавни и пидняла воду и в лымани, – пояснял ямщик.

      – Як же мы будэм йиxaты повозкою по води? – спросил я уже с тревогой ямщика.

      – А так, як Бог поможе, – успокаивал он меня.

      Скоро лошади ногами, а почтовый тарантас – колёсами, стали шлёпать по воде.

      – Вот тебе и на! – невольно воскликнул я.

      – Та вы заспокойтэсь, – успокаивал меня ямщик. – По дорози воды мало; до ступыць тилькиы хапае.

      Мы подъезжали к самому опасному месту нашей дороги. Впереди находился рукав Кубани, впадавший в Азовское море. Через этот проток был устроен на крепких сваях фундаментальный деревянный мост для переездов через Кубань. Весенний уровень воды был так высок, что покрывал и мост водой до ступиц в колёсах тарантаса, а вода в реке так бурлила и клокотала, что приводила в смятение Ксению и тревожно действовала и на мои нервы. К нашему несчастью, наш словоохотливый и в высшей степени, казалось, обстоятельный ямщик оказался крайне вспыльчив по натуре.

      Когда мы стояли на месте, одна из пристяжных заступила задней ногой за постромку пристяжки. Ямщик не заметил этого и, перекрестившись, направил лошадей через мост. Но пристяжная лошадь с заступленной за постромку ногой начала напирать на коренника, так как крепкая верёвка резала лошади под пахом живот и ляжку. Коренник двинул слегка повозку справа налево и остановился. Ямщику показалось, что лошади заартачились, и, вспыхнув как порох, он начал изо всей силы стегать лошадей длинным кнутом. Лошади заартачились уже в действительности из боязни попасть с моста в ревущую и клокотавшую воду Кубани. Переднее левое колесо тарантаса полусползло с моста в Кубань; тарантас сильно накренился левой своей стороной; сидевшая на этой стороне Ксения в испуге стала сползать в ту же сторону. Момент был критический, ужаснувший и меня. Я мгновенно спрыгнул на мост слева, сердито крикнув ямщику:

      – Не смей стегать лошадей!

      Упёршись ногами, я схватил Ксению на руки, решив перенести её через мост, ни на кого не полагаясь. Но и ямщик, глядя на меня, опом¬нился, слез с облучка, ощупал руками запряжку пристяжной, нашёл причину артачившейся лошади и освободил её ногу. Я приготовился идти со своей ношей через мост и просил ямщика провести меня мимо пристяжной лошади. Но ямщик резонно сказал мне:

      – Кони липше, чим людына, знають, як трэба йты по мосту. Як шо вы бажаетэ йты, то идить сзаду повозки, а нэ попэрэду.

      Я сдался и посадил Ксению на тарантас. Ямщик обследовал его со всех сторон, и мы вдвоём с ним втащили на мост сползавшее переднее колесо. Только сели на тарантас, чтобы двинуться дальше через мост, но в это время раздался громкий крик заднего ямщика:

      – Спасайте! Тарантас попав у яму!

      В ответ я крикнул ему украинскую пословицу:

      – Сыды в ями, абы шкоды нэ було! – и пообещал выслать на помощь со станции людей верхом на лошадях.

      Мы благополучно переправились через мост и в счастливом настроении остановились в тёплой комнате для проезжающих на почтовой станции.

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 4

      Краснодар, 2014

      Стр. 10, 291-292

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      Сам Фёдор Андреевич тяготел к мягкой, осторожной пропаганде, без упоминания царствующих имён, всё глубже и детальнее постулируя основные заповеди эволюционного развития общества как единственно правильные. Проводившаяся им пропаганда должна была лишь пробудить общество от застоя и направить на благодатный путь эволюции без потоков крови и жутких социальных потрясений.

      Как ни был осторожен начинающий пропагандист, но уберечься от засланного провокатора почти невозможно. Его выдал рабочий Тавлеев, небескорыстно сотрудничавший с охранкой. Далее случилось худшее. Едва успев выйти из тюрьмы, Щербина попадает в неё вновь, причём с особым, только для него придуманным жёстким ре¬жимом содержания. Оказалось, в городском саду загородного ресторана кто-то ударом кинжала убил Тавлеева, прогуливавшего там свои неправедно заработанные сребреники. Разумеется, подозрение пало на выданного им кубанца. Около месяца просидев в одиночке, старательно оформленной его инквизиторами «под гроб», и к тому же в полном (тоже гробовом) молчании, Щербина не сломался, но память о пережитом кошмаре осталась с ним навсегда…

      На первом же сходе, когда зашла речь о стеснении в сенокосных угодьях, Кудряш сказал замечательную речь, взволновавшую бедняков и доведшую до белого каления станичного атамана и партию «дукачей».

      – Чи довго мы будэмо сопить носамы, – начал свою речь Кудряш, – чесать патылыци та ловыть гав, а хуторянэ та дукачи загрэбать общественни зэмли та занимать луччи миста? С якой стати бидни люды остаются бэз зэмли, колы еи богато и на всих хватэ? Чудно, братци, якось у нас дило вэдэться. Мали диты – и ти, кажеться, знают, шо нэ годыться так распоряжаться общественным добром, як це у нас вэдэться. Скажем прымирно так: хто у нас в станыци хозяин? Отаман? – Ни; мы его выбираем; вин наш распорядитель. Пысарь? – Его мы наймаемо. Паны-охвэцеры? – Им дано в строевий служби начальствовать. Так хто ж у нас главный хозяин? – Хозяин – сами мы, козакы, вся громада. Чого ж вы, братци, мовчитэ на сходах, нэначе воды в рот понабрали, колы дуже добрэ знаетэ, что нэ слид так шинкувать зэмлю, як у нас ею шинкують? Чи вы боитесь разгнивать тих, у кого туги кэшени та довги рукы? Чи може на сходи ваши собствэнни языки до горла попрылыпалы? Вы – громада, вы дайте распорядок, як зробыты, шоб всим зэмли хватало и шоб бидни люды нэ тэрпилы нужды, а богачи нэ захватувалы зэмли через край и бэз миры.

      И Василий Кириллович подробно развил ту мысль, что следует ограничить чрезмерные захваты общественной земли сильными хозяевами. На первый раз он предложил две меры: назначить сенокошение с определённого числа и косить первые две недели сено собственными силами без наёмных косарей; за нарушение же этого распоряжения отбирать сено в станичное правление на содержание общественных троек. Вторая мера должна была состоять в том, что все, кто имел более двух пар волов, трёх коров, шести штук молодняка и двадцати овец, должны платить в общественный доход по пятьдесят копеек с каждой лишней сверх нормы головы крупного скота и по десять копеек – с головы мелкого.

      Поведение на сходе Кудряша и его длинная речь были до того новы, непривычны и неожиданны, что ни станичный атаман, ни воротилы-богачи не нашлись сразу, как им быть, и не догадались вовремя остановить оратора. Бедняки же с затаённым дыханием слушали смелую речь Кудряша и, как только он перестал говорить, дружно закричали:

      – Постановыть так, як каже Василий Кириллович Кудряш!

      Началось обсуждение предложений Кудряша, и первое из них прошло без изменения подавляющим большинством голосов. Когда же коснулась речь второго, богачи стали с жаром возражать и нападать на выступавшего как на человека малоимущего и потому необдуманно желающего внести смуту в общество. Василь Кириллович не остался в долгу и, отстаивая своё предложение, отпустил несколько едких острот по адресу противников. Но тут уж станичный атаман заволновался и, подняв руку вверх, торжественно провозгласил:

      – Прэчестуюсь, прэчестуюсь, господа! Урядник Кудряш…

      – И кавалер, – прибавил Василь Кириллович, указывая на свои кресты.

      – И кавалер, – как эхо, повторил за Кудряшом немного растеряв¬шийся атаман, причём в задних рядах схода послышался сдержанный смех, – поносэ почетных стариков и возмущае сход…

      – Як же я возмущаю сход? – в свою очередь энергично заговорил Кудряш. – Чуетэ, братци, шо вам кажуть? Кажуть, шо будь-то говорыть правду та заботиться о бидних людях значит мутыть сход!

      – Прэчестуюсь, прэчестуюсь! – вопил станичный атаман, размахивая руками. – Не позволю уряднику Кудряшу говорить…

      Но тут уже поднялся такой гвалт, за которым не слышно было ни атамана, ни Кудряша. Противники стали «лавой» наступать друг на друга, и споры едва не окончились рукопашной. Чтобы прекратить беспорядки, станичный атаман ушёл со схода и заперся в присутственной комнате. Здесь он велел снять красное сукно с зерцала и сел перед ним. Он опасался, что расходившиеся не на шутку бедняки ворвутся в присутствие и произведут над ним насилие. Того же дня вечером станичный атаман, после предварительного совещания с писарем и воротилами схода, сел на тройку и поскакал в «отдел». Скоро, впрочем, он воротился из города, и так как показывал видом, что ничего особенного не случилось, то на обстоятельство это станичники не обратили внимания. «Ездил, значит, по начальству», – говорили казаки – и только. В действительности же атаман ездил затем в отдел, чтобы навести справки, имеет ли он право посадить под арест урядника, награждённого «Георгием». Получив от одного из писарей удовлетворительное разъяснение и распив с ним полдюжины пива, он возвратился домой.

      Ссылка на источник



      Щербина Ф.А. «Пережитое, передуманное и осуществленное» Том 4

      Пережитое, передуманное и осуществленное

      Том 3

      Краснодар, 2014

      Стр. 65-67

      Факты казачьей идеологии и творчества

      Памяти мучеников и страдальцев казачества

      – А тэпэр яка хвороба тэбэ засмутыла? – заговорил Грачёв. – Черкэска на тоби гарна, суконна, балахон червоный аж блыщить, пояс з срибными гудзыкамы, кынджал тэж срибный, свитом свитэ, а кинь! Дэ ты такого достав? Чого ж тоби ще трэба? Настоящий козак! – Эгэ! Скажи в настоящий козачий форми, а нэ настоящий козак, бо за цю форму шось пид сэрцем смокче. Ты спытай мэнэ, як цю форму я добув. Я ж зараз на черзи, два разы вже був «на смотру у комысии». Прыихав пэрший раз на смотр в комысию, це ж наши заступныкы од станыци, а комысия мовчить, бо офицер, шо амуныцию та коня пэрэглядае, усим вэртыть и комысиею командуе. Глянув вин на мэнэ и каже: «Козак, як козак, а форма заваляща». Прыказав вин мэни повэрнуться до його з пэрэду и ззаду та з бокив, и всэ збракував. «Черкэска, – каже, – никудышня, кынжал – чортзна шо, шашкою и жабы, каже, нэ заколэш, а коняка, як за хвист йи взяты та добрэ смыкнуты, то й шкуру з нэи стягты можна». Колы один старый козак, довирэный од станыци, став казаты, шо справа у мэнэ хоч и нэ дуже дорога, а для служби в строю добра, то офицер и бакы йому забыв: «Шо я, – каже, – службы козачой нэ знаю та нисэнитныцю нэсу». Так розлютувався, шо козак тилькы и сказав: «Никак нет, ваше высокоблагородие!» – Та нэ може ж! – воскликнул с участием Грачёв. – Чом нэ може, колы начальство сказало: «Нэгоже!» Я ж усю козачу науку до крышки знаю. Мэнэ наш инструктор уряднык научив вже. «Умий, – каже, – колы и шо начальству сказать – колы сказать: “Слушаю, ваше благородие”, колы “Так точно, ваше благородие”, колы “Никак нет, ваше благородие”, колы так крыкнуть: “Рад стараться, ваше благородие”, шоб в викнах шыбкы забряжчалы». Так пры такий науци, хоч и розумный, и старый, а з пантэлыку зибьешся и одуриеш. Отак воно вэдэться, отак и я пид таку хвылю на смотру попав. «Шоб була у тэбэ настояща амуныция та кинь!» – офицер мэни сказав, а я взяв пид козырьок та й гаркнув: «Слушаю, ваше благородие». – Ну, и шо ж выйшло? – спросил Грачёв Нифонта. – Прыйшлось усэ заново справлять, – ответил Нифонт. – А тут, як на грих, и мий батько сказывся. По станыци скризь слух пишов: «Всэ, кажуть, у Нифонта скасувалы, а воны ж люды заможни». Ну, й станышный трохы тэж пидштрыкнув: «А шо, каже, Семенович, обвэрнув кругом пальця начальство?» Прыйшов додому старый хмурый та сэрдытый. «Нэ допущу, – каже, – шоб над нами глузувалы; я им покажу!» – Та хиба ж у тэбэ була дуже погана справа? – спросил Нифонта Грачёв. – Дэ там дуже погана? Така ж, як у всих, а може и краща, ниж у тых, у якых нэ найшлы ни сучка, ни задоринки. Я догадався, шо на офицера шось найшло, та зараз до того урядныка, якому офицер дуже довиряв. Дав йому карбованця на водку и розказав, в чим дило. «Поможить, дядьку, – кажу, – порадьтэ: як из биды выйты?» «Ничого з ным нэ зробыш тэпэр, – каже уряднык. – Бо вин такый упэртый, як баран. Крим тэбэ, ще у двох вслид за тобою скасував всэ – и конэй, и амуныцию. Пид таку хвылыну вы попалы. Дуже сэрдытый був». «Чого ж вин на нас розсэрдывся?» – спытав я урядныка. «Дэ там на вас? Вин на сэбэ розсэрдывся, – сказав з усмишкою уряднык. – Я тоби скажу, чого вин розсэрдывся, так ты никому ничичирк, а то на абахту ще попадэ. Цилу нич вин бэнкэтував у вэсэлий кумпании, выпыв черэз край, сив у карты граты, та уси свои гроши – трыста карбованцив – програв. Так ото и сэрдывся на сэбэ, а на вас трьох гнив свий зирвав. Вин зовсим нэ сэрдытый, а добра людына. Як пройшов трошкы гнив, то вин упьять став добрэ порядкувать та прыказувать. А колы помылыться, хоч пьяный, николы нэ одступэ од того, шо зробыв». Выслухав я урядныка, – рассказывал Нифонт, – плюнув та й поихав додому. А дома – инше горэ. Батько, як я казав уже, скомызывся. Прынис раз оцей кынджал, пояс та газыри – усэ срибнэ. «На, – каже, – сховай». Носэ и носэ, а дэ вин бэрэ, никому нэ каже, а спытаеш, сэрдыться. Тилькы раз прыйшов в хату и каже мэни: «Пиды лыш у конюшню та подывысь там». Пишов я, колы там оцей кинь у яслах сино йисть. Отак снарядывши усэ, сказав вин и мэни, дэ вин грошей достав. У багатого сусида пид заклад двох пар волив гроши в позычку взяв. Отакэ горэ, було в нас чотыры пары волив, а то дви стало; то свий плуг малы, а то старый будэ спрягаться, як я на службу пиду. Посли и старый жалкував, шо дуже погарячився. «Козача кров, – казав, – у мэнэ, старого, дуже заграла». Та шо тэпэр поробыш, ликтя свого, кажуть, нэ укусыш. – Ну, а тэпэр, – спросил Грачёв Нифонта, – бэзпрэминно комысия усэ прыймэ? – Та вже прыйняла, – рассказывал Нифонт. – Ну й кумэдия выйшла. Як побачив мэнэ офицер у ций амуныции та оцього коня, так лэдви мэнэ нэ цилував и всим, починаючи з мэнэ, хвалывся, як вин мэнэ уму-розуму навчив и як вин умие добрэ козакив на службу знаряджать. На цьому ж можна и чин або мэдальку одэржать.

      Ссылка на источник



      Ленивов А.К. «Полный титул Потемкина»

      Ея Императорского Величества Самодержицы Всероссийской, Всемилостивейшей Государыни, генерал-фельдмаршал,

      Главнокомандующий армиями, российскими, действующими на Юге, флотами на Черном, Азовском, Каспийском и Средиземном морях и всей легкою конницей регулярною и нерегулярною, сенатор, Государственной Военной Коллегии Президент, Екатеринославской, Таврической и Харьковской генерал-губернатор, Ея Величества генерал-адъютант, войск Генерал-инспектор, Действительный Камергер, лейб-гвардии Преображенского полку подполковник, корпуса кавалергардов, полку Кирасирского своего имени, Санкт-Петербургского драгунского и Екатеринославского шеф, мастерской оружейной палаты Верховный начальник и. орденов Российских Святого Апостола Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Военного Святого Великомученика и Победоносца Георгия, Святого равноапостольного князя Владимира первых степеней, Королевских Польских Белого Орла и Святого Станислава, Прусского Черного Орла, Датского Слона, Шведского Серафимов и Великокняжеского Гольштинского Св. Анны, кавалер, граф Григорий Потемкин-Таврический, Священные Римские Империи князь, Великий Гетман Императорских Казацких Войск, бывший «Запорожский казак Кущевского куреня Грицько Нечоса».

      Ленивов А.К.

      «Галерея казачьих писателей»

      Том 1-й

      стр. 49



      Здоров, потомок Бульбы!

      Здоров, потомок Бульбы!

      Давненько не видал твоих я строк желанных, но, вот, на праздник, на Риздво, старенька бабуся, с смеющимся лицом и слизистыми глазами пришла просить сыночку весть писнуть в ответ. Конечно, и слезы и радость все в ней смешалось в кучу. Ну вот, в конце концов, составил ей письмо; думаю, что ты поймешь мои там шутки и голос матери узнаешь.

      Давно хотел писать тебе, но здоровье слишком слабо, расшаталось так, что капут весной себе определяю; если зимой чахотка душит, то весной, конечно, доконает. Хотелось, мой братишко, увидеться с тобой хоть на миг, хоть слов десяток сказать тебе, а там... хоть смерть, хоть вечная могила, не все ли равно! Писнул я, брат, в Америку Ивану, чтоб он тебя весною ждал, а у самого сердце сжалось от зависти: Иван увидит Якова, а я? Эх! затанцював бы с горя, да ноги подкосились, «укатали сивку крутые горы, да тяжелые годы».

      Посмейся теперь, брат, над седым казаком, а ведь в былое время и я героем был великим — да что теперь вспоминать! Ведь ты же смеялся сам, что я в холуи сидеть остался, а я вот вишь живу и, хоть смерть цепляется за кости, а я хочу конца всей этой песне мировой дождаться.

      Мне хочется узнать: когда же все мы засмеемся? У нас, вот тут «Промпартию судили» и пишут, что весь свет войной идти хочет на нас, а я, по-стариковски, так сужу: «кабы свести на драку генералов да коммунаров без народа, да посмотреть, у кого скорее... посыплются из г., а тогда по зубам дать и тем, и другим, да жили б без войны».

      Одни хотят царя, другие хочуть согнать всех в коммуну, чтобы вновь владеть народом, как помещики владели, и брешут, что в этом самом деле и есть народная свобода. А люд-то, бедный люд! Он хочет жить без той уздечки, что ему на бороду суют; он хочет жить, как жили когда-то мы, казаки, чтоб водовоз был равен пану, но уздечек нам, ни царских, ни других не надо.

      Бежит сейчас хозяин от земли в работники, в наймиты, а на полях воют волки. Свободного куска нет хлеба, а что же будет дальше?

      Но, я, наверно, много набузил и как бы письмо это не порвали; но да все равно, пусть рвут, а время сделает свое дело... Прости братишко, до свиданья...

      10 апреля 1931 года

      Журнал «ВК»

      № 78

      Стр. 28



      З Кубани пышуть

      З Кубани пышуть:

      Ты думаеш — мы справди так бидно живэмо... Ни, купыты конвэрта знайдэш за шо, та тилькы нигдэ купыты — усэ ныщиться, скуднота на всэ. N. та М. намичени на пэрэсэлэння, а потим и мы. X. зараз тэж хорый дуже, мабуть тэж пидэ «на той бик», — там зараз липше житы... Зараз, голубэ, усим добрэ житы...

      Мы покы на мисци, X. також, та на осинь, здаеться, и нам прыпадэ... N. та М. уже в Астраханский губэрнии... а видтиля прыйихалы комунисты, вже пошти половына ставропольцив та астраханцив, а наших там... Живуть по хатах высланых. Наши диляться по групах, шо торик выслалы: мужчины в Мурмани по бэрэгах Билого моря, на Урали, — Пермь, Тюмень и т. д., розигнани уси, а симэйства в Ставропольщини понад Манычем, — цили сэла. Дэхто з симэйствамы на Урал!

      Одна група ще сыдыть до суда, а симэйства дома. Есть ище у 3. на станции, сыдять там идоси, бо погрузкы нэмае. Кожный захватыв шо нужнише. — Хлиб, барахло, обстановка, зридка по коняци бралы и по корови. А було и так, шо самы люды погрузылыся, а тэ всэ осталося на станции, навить и хлиб зостався.

      Та група, шо наши грузылысь, багато брала всього, шо в кого було, та тилькы од станции трудна доставка, багато дэчого пропадэ, там сыльна грязь и далэко та й пэрэвозка на свий щот, — грошима платять, а в кого нэмае — мукою. М. тэж взяв корову и сыдыть идоси на станции. Н. уже на мисци в сэли, в одний хати з Ч., — по дви симьи у хати...

      На палыво скудно... Остальнэ, шо дома зосталося, — всэ в колхоз пэрэйшло, а в дэкого за долгы забралы... Пэрши выслани булы кулакы, други и трэти — зажити, а дали и всим миста нэ будэ... Зараз так життя склалось, шо лучче, колы ниякой собственности нэмае... Сплошная колэктывизация...

      10 апреля 1931 года

      Журнал «ВК»

      № 78

      Стр. 28



      Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 4

      Так как экономические интересы земледельцев, рабочих, помещиков, купцов различных национальностей бывшей России в значительной мере совпадали; так как особенно угнетенным классам всех национальностей — рабочим и хлеборобам — приходилось вести долгую и упорную борьбу за улучшение своего тяжелого положения, за свои элементарные права; так как господствующие классы всех национальностей, защищая свои преимущества и господствующее положение, вели борьбу за это сообща; так как все «прогрессивные» и, особенно, социалистические элементы населения всех национальностей объединялись в борьбе за свои интересы, а все защитники царского строя сходились на признании необходимости его сохранения, — естественно, что попутно, с развитием экономической и политической жизни государства, в России организовывались, «интернациональные» по своему персональному составу, российские политические партии: социалистов-революционеров, социал-демократов, конституционно-демократов, октябристов, монархистов и т. д.

      Публичная и подпольная, устная и печатная политическая партийная пропаганда русских партий долгие годы вела подготовку масс населения к переустройству России, по мнению одних, в демократическую республику на автономных (соц. - демокр.) или, максимум, федеративных (соц. - револ.) началах или же в конституционную монархию (конст. - демократы). Известно, что все правые партии стояли за сохранение существовавшего в России государственного строя.

      Приход к власти в России большевистской партии осенью 1917 г. и ее быстрые успехи на территории Великороссии сопровождались немедленным отобранием земель у помещиков и передачей их в распоряжение крестьян, отобранием фабрик, заводов и банков от их прежних владельцев и передачей их в руки большевистского государства...

      Естественно, что те слои населения России, материальным, политическим и моральным интересам коих революционная, крайне жестокая политика новой власти наносила удар, не могли примириться с существованием такой власти. Это обстоятельство и было основной причиной возникновения «белого» русского движения, руководителями которого были адмирал Колчак на Востоке, ген. Деникина на Юге, ген. Юденича на Северо - Западе и ген. Миллер на Севере.

      В виду того, что подавляющее большинство многомиллионного русского народа пошло за большевистской властью, русские противники этой власти принуждены были искать поддержки на «окраинах» быв. России.

      К истинное положение вещей уже трудно было закрыть фальшивыми фразами, тогда некоторые русские из «белого» стана, иногда, даже публично, говорили правду о русском большевизме. Для примера сошлемся на передовую статью в официозном органе правительства ген. Деникина — «Великая Россия» 12 января 1920 г. Там читаем: ... «Борьба с большевизмом снова приобретает затяжной и длительный характер. И с особенной настойчивостью в настоящий момент встает мысль, что большевизм не есть случайный и кратковременный эпизод русской истории, но глубокий и стихийный процесс, подобие затяжной, хронической болезни. Болезнь эта была подготовлена всей предшествующей нашей историей, нищетой и некультурностью масс, и роковыми заблуждениями нашей интеллигенции... Столетиями подготовлялся большевизм в наших низах, десятилетиями вырабатывалась его идеология».

      Сталин писал: «б) окраинное положение контрреволюции. Еще в начале октябрьского переворота наметилось некоторое географическое размежевание между революцией и контрреволюцией. В ходе дальнейшего развития гражданской войны районы революции и контрреволюции определились окончательно. Внутренняя Россия с ее промышленными и культурно - политическими центрами — Москва и Петроград, с однородным в национальном отношении населением, по преимуществу русским, — превратилась в базу революции.

      Окраины же России, главным образом, южная и восточная окраины, без важных промышленных и культурно-политических центров, с населением в высокой степени разнообразным в национальном отношении, состоящим из привилегированных казаков-колонизаторов, с одной стороны, и неполноправных татар, башкир, киргиз (на востоке), украинцев, чеченцев, ингушей и других мусульманских народов, с другой стороны, — превратились в базу контрреволюции.

      Для успеха войск, действующих в эпоху ожесточенной гражданской войны, абсолютно необходимо единство, спаянность той живой людской среды, элементами которой питаются и соками которой поддерживают себя эти войска, причем единство это может быть национальным (особенно в начале гражданской войны), или классовым (особенно при развитии гражданской войны). Без такого единства немыслимы длительные военные успехи. Но в том то и дело, что окраины России (восточная и южная) не представляют и не могут представлять для войск Деникина и Колчака ни в национальном, ни в классовом отношении даже того минимума единства живой среды, без которого (как я говорил выше) невозможна серьезная победа. Разве не ясно, что войска, составленные из таких разнородных элементов, неминуемо должны распасться при первом серьезном ударе со стороны советских армий...

      Здесь же следует искать объяснения того, непонятного для просвещенных шаманов Антанты, факта, что «контрреволюционные войска, дойдя до известных пределов (до пределов внутренней России) неминуемо терпят катастрофу». (газета «Правда», 15/28 декабря 1919 года).

      О состоянии тыла Южного фронта бывший главнокомандующий ген. Деникин говорит следующее:

      . . . «Дезертирство приняло широкое, повальное распространение. Если много было зеленых в плавнях Кубани, в лесах Черноморья, то не меньше «зеленых» — в пиджаках и френчах — наполняло улицы, собрания, кабаки городов и даже правительственные учреждения. Борьба с ними не имела никакого успеха».

      . . . «Не только в «народе», но и в «обществе» находили легкий сбыт расхищаемые запасы обмундирования Новороссийской базы и армейских складов. Спекуляция достигла размеров необычайных, захватывая в свой порочный круг людей самых разнообразных кругов, партий и профессий».

      . . . «Казнокрадство, хищения, взяточничество стали явлениями обычными; целые корпорации страдали этим недугом».

      ... «В городах шел разврат, разгул, пьянство и кутежи, в которые, очертя голову, бросалось и офицерство, приезжавшее с фронта.

      — Жизни — грош цена! Хоть день, да мой!

      Шел пир во время чумы, возбуждая злобу и отвращение в сторонних зрителях, придавленных нуждой». (Деникин. Очерки русской смуты, т. У, стр. 273-275).

      «Все, что создавалось с затратой таких колоссальных усилий — совершенно неожиданно расползалось во все стороны. Это был позорный провал системы, недостатки которой вдруг выявились с ужасающей рельефностью. Было поздно исправлять ошибки», — говорит один из русских журналистов (Г. Н. Раковский. В стане белых, стр. 51).

      Один из самых заносчивых, больных высокомерием и самомнением, вождей «белого» движения — ген. Врангель еще в декабре 1919 г., на станции Ясиноватой, в беседе с командующим Донской армией генералом Сидориным высказывал убеждение в том, что «война с большевиками окончательно проиграна, что драться с ними дальше невозможно и что нужно заняться подготовкой заключения мира с большевиками, спасения тех, кто не мог у них остаться» (там же, стр. 45-46).

      Журнал «ВК»

      № 207



      Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5

      (цитаты)

      Во времена больших народных бедствий, захватывающих душу народную до самых глубин, потрясающих и пробуждающих народную психику до ее тайников, более остро, более живо работают народная мысль и чувство, более чутко и часто бьется народное сердце; в таких случаях народ более живо реагирует на все происходящее вокруг него...

      Перенеся тягчайшую войну с большевиками, потеряв родные станицы, семьи и имущество, потеряв в боях своих близких, родных и товарищей, пережив кошмарное отступление с Дона на Кубань и ужасы Новороссийска, потеряв лошадей, седла и оружие, часть казаков попала в Крым...

      Это не были только те переживания, которые нашли свое поэтическое отражение в библейском предании о людях, тоскующих о своей потерянной Родине, о людях, которые — «При реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, егда помянути нам Сиона». Душа казака бурлила ненавистью к сознательном и бессознательным предателям, погубившим казачье дело. С одной стороны, казаки видели «красных», а с другой — «белых». Казачья душа клокотала...

      * * *

      Сидорин и Кельчевский, хотя и служили, прежде всего, России, но на их глазах проходила вся трагедия казачества и эти генералы, особенно в Крыму, могли сами почувствовать всю глубину страданий казаков, могли сами понять, как страшно они были обмануты...

      Неоднократно, особенно у генерала Кельчевского, срывались фразы осуждения политики Деникина и его «Особого Совещания». Очевидно, не без оснований генерал Ларионов, начальник гарнизона города Евпатории, показал на следствии, что генерал Кельчевский заявил: «Добровольческая политика погубила нас».

      Генерал Сидорин тоже в резкой форме осуждал политику Деникина, а в Новороссийске даже заявил, что он собирается просто застрелить его...

      * * *

      Но, трагедия казачества, по-прежнему, заключалась в том, что казаки не были хозяевами своих собственных сил. Русские и казачьи (русской ориентации) «руководители» погубили Донскую армию в марте месяце в районе Новороссийска, а Кубанскую 19-20 апреля отдали большевикам в районе Сочи-Адлера, а остатки Донских, Кубанских, Терских и Астраханских сил в Крыму отдали в полное распоряжение генерала Врангеля. А Красная Москва, придавив казачью грудь, выкачивала с Казачьих Земель хлеб и скот и мобилизовала казаков для борьбы за неделимую красную Россию.

      * * *

      Как уже было подчеркнуто выше, Врангель, 21-22 марта 1920 г., заменил Деникина на посту «главнокомандующего вооруженными силами Юга России» при активном содействии Англии; при чем не только сам Врангель, но и выбиравшее его на пост главнокомандующего совещание, состоявшее из генералов: Драгомирова, Богаевского, Сидорина, Кельчевского, Вязьмитинова, Шатилова, Турбина, Боровского, Покровского, Топоркова, Юзефовича, Шиллинга, Кутепова, Ефимова, Улагая, Стогова и Махрова и адмиралов: Герасимова и Евдокимова, приняло тогда к сведению «ультимативное сообщение Британского правительства... о необходимости прекращения неравной и безнадежной борьбы с тем, чтобы правительство Короля Великобритании обратилось с предложением к Советскому правительству об амнистии населению Крыма и, в частности, войскам Юга России».

      Эта прямая зависимость генерала Врангеля от воли Англии, снабжавшей Крым вооружением и бывшей полным хозяином на Черном и Азовском морях, наложила свою печать на политику Врангеля, особенно в первый период его «правления».

      * * *

      Но под ударами польско-украинских войск большевистские войска 23 апреля оставили Киев. И в тот же день Советские правительство «известило Керзона о том, что оно готово на соглашение с Англией или с теми, кого он (Керзон) укажет по вопросам об амнистии и бескровной ликвидации Крымского фронта» (Б. Штейн. Международное положение и внешняя политика РСФСР в период врангелевщины. Коммунистическая академия. Разгром Врангеля. Сборник статей. Москва. 1930. Стр. 14).

      * * *

      Советско-английские переговоры начались в Лондоне 18 (31) мая. Как поясняют советские источники, «Английское правительство пошло на эти переговоры под влиянием двух моментов... Прежде всего, вне всякого сомнения, Английское правительство убедилось на деле, что перемирие с Врангелем не находится в зависимости не только от доброй воли советского правительства, но и самого Английского правительства».

      «В этот период», утверждают большевики, «Врангель целиком попал в орбиту влияния Франции, которая не только не хотела какого-либо прекращения военных действий, но наоборот, всячески толкала Врангеля против Советской России и вынуждала его начать наступление.

      * * *

      По тому же вопросу военный корреспондент Г. Раковский пишет: «При первом появлении армии к ней относились сердечно. Крестьяне встречали войска хлебом-солью, выставляли столы с угощением. Но достаточно было пробыть армии 2—3 недели в занятой местности, как население проклинало всех, начиная с самых высших начальников».

      «В ставку в огромном количестве поступали жалобы и ходатайства о прекращении бесчинств, которые окончательно разоряли крестьянство, ограбленное до этого красными. Жаловались на казаков, жаловались на добровольцев. Снова начались разговоры о том, что в моральном отношении армия не переродилась и гражданская война является по-прежнему источником наживы».

      «Из ставки по воинским частям сыпались приказы о борьбе с грабежами. Однако, на самовольные реквизиции лошадей главное командование смотрело сквозь пальцы, так как прирожденные конники, пешие казаки, не представляли собою боеспособных частей. Жалобы и ходатайства игнорировались. Суровые приказы оставались приказами на бумаге» (Конец белых, стр. 64).



      Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5

      Донское казачество дало России в лице Разина предтечу революционеров, в лице атамана Булавина, защищавшего Донские вольности от посягательства царя Петра, оно первое восстало против самовластия.

      Донцы были среди декабристов и народников. В феврале 1917 г. восторжествовали не изжитые казачеством демократические идеалы древней Донской республики, существовавшей, как независимое государство с начала ХVI века и по 1670 г., когда после присяги казаков Алексею Михайловичу установилась слабая зависимость, существовавшая до Петра I-го, которому удалось подчинить себе донцов, нарушая их права...

      * * *

      Этот лозунг и совместная борьба с большевиками крепко связали Донскую и Добровольческую вооруженные силы. Хороши были слова «Единая, Неделимая, Великая», но разно понимали эту цель: для Донцов — это вообще народовольство, народоправство, а для реакционеров, примазавшихся к делу Добрармии, — это реставрация умершей, унитаной России, единство и нераздельность барских поместий. Думы пошли разные, пути тоже несходные, и в результате все рассыпалось, все прахом пошло.

      * * *

      В четвертом номере, от 1-го апреля была помещена статья — «Эвакуация», говорившая ю том, что эвакуация приняла характер психоза. «Мы свидетели и другой эвакуации — отъезда более или менее торжественно обставленного «бывших людей». Мы приветствуем эвакуацию тех, кто веками смотрел на Русь, как на доходное поместье, а на народ, как на толпу рабов. Эти люди лишний раз показали в прошлом году высоту своих идеалов. Освободительная борьба казачества и сподвижников великого Корнилова была использована ими для выгодных операций на хлебе русского крестьянина и труда русского рабочего, на крови казака и добровольца. Народ отшатнулся от них, и они сами отвергли себя. Пусть эвакуируются и шумной толпой разбрасывают ворованные народные деньги в Константинопольских притонах.

      * * *

      «Между тем, психологическое состояние народных масс к весне 1919 г. было для нас более чем благоприятно. Народ, изверившись в обещаниях Совета Народных Комиссаров, обратил свои взоры на вспыхнувшее в Сибири и на юге противобольшевистское движение. О скорейшем поражении коммунистов мечтала не только интеллигенция, но и рабочий с крестьянином». «Противобольшевистские армии почти везде встречались цветами, хлебом и солью, отцы посылали своих сыновей добровольцами. Словом, все ждали освобождения от гнета коммунистов, восстановления порядка и справедливости. Мы не учли этого настроения масс и, объявляя всем и каждому, что ведем войну за Единую, Неделимую Россию, за освобождение народа от рабства, несли с собой произвол, ужас и смерть. Мы стали в глазах народа хуже большевиков. Нужно заметить, что народ, дважды обманутый, больше за лозунгами не пойдет, а потребует немедленного проведения в жизнь всего обещанного, вследствие чего в дальнейшем вести борьбу будет труднее. Вот те главнейшие ошибки, за которые приходится расплачиваться казачеству, оказавшемуся невольным участником ложной политики безответственных лиц».

      * * *

      Да, если Бог будет с нами, будет и победа. Но Бог не в силе, а в правде. Бог, Верховное Начало мировой справедливости и всеобъемлющей правды, будет с нами, если в нас самих будет правда. В прошлом году у нас была сила, но правды не было. Была борьба силы против силы, а не борьба правды против силы, а потому были победы, были успехи, но победы не были с нами.

      «Поход вооруженных сил юга России на Москву отличался от похода любой чужеземной армии в завоеванной стране только худшими явлениями. Что же несли они на остриях штыков? Свободу, равенство и братство? Нет, национальное-политическое и социальное порабощение!»

      * * *

      12 декабря 1919 г., на станции Ясиноватая генерал Врангель открыто предложил командующему Донской армией генералу Сидорину совместными усилиями «свергнуть» Деникина. Подобные попытки делал Врангель во второй лоловине декабря того же года на Кубани и на Тереке, а также в январе-феврале 1920 г. в Крыму.

      Всеми способами заискивая перед представителями Англии при Деникине и стараясь настроить их против главнокомандующего, в то же время генерал Врангель вел секретные переговоры с немцами...

      * * *

      В период отступления Донской армии и Добровольческого корпуса по территории Кубани — во второй половине февраля — весьма натянутые отношения между Кутеповым и Сидориным перешли в непримиримый антагонизм (часть IV-я «Трагедия Казачества»). Когда же Кутепов, воспользовавшись полной растерянностью и беспомощностью Деникина, в начале марта самовольно и поспешно бросил нижнее течение реки Кубани и ушел в Новороссийск, поставив этим самым в весьма и весьма тяжелое положение Донскую армию и сорвав, правда, наскоро принятый и плохо разработанный, план отхода Донской армии на Таманский полуостров, а в самом Новороссийске Кутепов захватил все имевшиеся там пароходы только для добровольцев, отношения между ее командующим генералом Сидориным и начальником штаба генералом Кельчевским, с одной стороны, и генералом Кутеповым, с другой, перешли в остро враждебные...



      Щербина Ф.А. Том 4, Стр. 372-376

      Три дня и три ночи черноморцы раздумывали, спорили при обсуждении всех этих вопросов и подавляющим большинством голосов, против четырёх или пяти, решили объединить казачьи территории, а запасные земли войсковых участков на Кугоее и вблизи города Ейска передать кубанцам на условии обмена одной десятины пашни на три десятины леса в горах. За черноморцами пошли и линейцы. В таком смысле было составлено и общее постановление всей Рады, которое за подписью её председателя и было утверждено Николаем II. Это было Высочайшее повеление, или закон, утверждённый царём в небывалом в Российской империи порядке и от небывалого ещё законодательного учреждения – первой казачьей Рады на Кубани.

      Опираясь на экономические мотивы при обсуждении деталей общего аграрного вопроса, я зорко следил за духовным настроением казаков, меряя его чисто моральными мерками, готовностью служить казачеству не только разумно, но и морально, и с удовольствием заметил, что многие из казаков руководились не столько экономическими расчётами и соображениями, сколько чисто этическими мотивами.

      – Мы все братья-казаки и должны помогать друг другу. На что ж мы и казаки! – говорили они.

      Неожиданное обстоятельство, как молния, осветило моральное настроение казаков, а вместе с тем и идеологию казачьей политики и этики.

      В обширном помещении на четыреста с лишком присутствующих казаков я сидел на возвышении для президиума и усердно старался придать более краткую и ясную формулировку одному из постановлений.

      У меня попросил слова есаул М. Я спросил его: «Вы по аграрному вопросу?» – и, не расслышав его ответа, разрешил ему говорить. Но при первых же словах говорившего я заметил сильное движение среди членов Рады. Вслушиваясь в речь говорившего, я уловил выражение «снять позорное пятно, наложенное на нас урупцами». В своё время в газетах было напечатано, что это было за «пятно». Первый Урупский казачий полк был послан из Кубани за пределы для усмирения мирного населения. Казаки, придя на место и узнав, что им предстоит так называемая «экзекуция» мирного населения, решительно отказались чинить расправу. Убеждения командира полка не подействовали на взволнованный полк. Скинув полковых офицеров и полковника, казаки выбрали урядника Курганова командиром и в полном составе двинулись со знаменем и значками обратно на Кубань. В Екатеринодаре были сданы в арсенал знамя и предметы полкового хозяйства, а сами казаки отправились по домам в станицы. Это был необычайный скандал, за который обыкновенно жестоко наказывали и расстреливали виновников, но на этот раз наказание было применено слабое, а сам Курганов был приговорён к высылке в Сибирь.

      Поняв, в чём состояло предложение есаула и почему этим предложением были взволнованы так сильно казаки, я нашёл выход в своей глухоте и, поднявшись с председательского места, громко спросил:

      – Слышали вы, господа депутаты, что предлагает есаул М.?

      – Слышали, слышали! – буквально заревели члены Рады, и во многих местах замелькали жесты со сжатыми кулаками.

      – Он, – продолжаю я при воцарившемся молчании, – предлагает выбрать делегацию из среды членов Рады и послать её в Петербург к государю просить о прощении урупцев как лучших у нас казаков!

      Эффект получился поразительный. Со всех сторон раздались крики:

      – Верно, верно! Послать такую делегацию!

      А растерявшийся есаул Христом Богом клялся, что он ничего подобного не предлагал и что господин председатель ослышался. Но в это время раздался звонок, и по телефону послышалось приказание из атаманского дворца, чтобы туда немедленно явился председатель Рады.

      Я отправился во дворец, но не застал атамана Михайлова. «Дежурил», то есть следил за прениями Рады, старший помощник атамана М.П. Бабич, генерал-черноморец.

      – Что там у вас случилось? – спрашивает он меня. – Требуется Раду закрывать?

      Я коротко рассказал о казусе и как казаки настроены, заключив словами:

      – Закрывать Рады ни в коем случае нельзя.

      И на вопрос Бабича, что же следует сделать, я, будучи с ним в хороших отношениях, предложил прекратить дело домашним способом, который состоял в том, что кучку офицеров, откуда вышел есаул с их предложением, я «проберу» отечески, как председатель, а с членов Рады возьму честное слово, что никто из них не откроет рта и никому ни одного звука не выпустить об этом происшествии.

      – На казаков я надеюсь, – заметил со своей стороны заступающий место атамана. – Идите с Богом и устраивайте всё по-домашнему.

      Входя в прихожую того помещения, в котором заседала Рада, я наткнулся на есаула, который, видимо, был уже в «переделке» казаков.

      – Что, наделал делов! – шутя заметил я ему.

      Ломая руки, есаул заклинал меня защитить его от казаков.

      – Они разорвут меня на клочки, – говорил он. – Ей-Богу, не я выдумал это предложение, а полковник К. Он меня и заставил внести предложение, чтобы заставить Раду сразу принять его, пока казаки не одумаются.

      В этот момент нахлынули казаки, и все отправились в зал. Я остановился на середине зала заседаний и попросил членов Рады окружить меня по казачьему обыкновению.

      – Мы будем, – обратился я к присутствующим, – совещаться по-казацки, и всё, что вы услышите от меня и что мы решим, должно остаться в глубокой тайне. Атаман предупредил меня как председателя, что государь приказал ему, чтобы Рада занималась только земельным вопросом, и если она коснётся других вопросов, то должна быть немедленно закрыта. Но давайте подумаем, что нам делать. Я ничего не имею, по долгу совести, чтобы осуществить предложение есаула М. в моей переделке, то есть избрать делегацию из членов Рады к государю с просьбой об освобождении от наказания урупцев, но, думаю, эта делегация вряд ли доедет до Петербурга, а если и доедет, то очутится потом не в Екатеринодаре, а в ссылке. Я знаком с ссылками и присоединюсь к делегации, чтобы разделить её участь, а вы подумайте об этом. Но тогда наши земельные дела, которые так успешно слагаются, рухнут; их решать будем не мы, а чиновники, и не так, как мы понимаем и желали бы осуществить, да и сама Рада будет погребена. Это один исход из нашего теперешнего положения. Возможен и другой, если мы сохраним наш казус в тайне, так, чтобы никто не знал о нём, а когда кто-нибудь узнает, то скажем, что ничего подобного не было. Тогда мы можем продолжать заседание Рады и доведём дело до благополучного конца. Итак, выбирайте один из двух исходов: или делегацию с вероятной ссылкой, или тайну, и за дело.

      В ту же минуту со всех сторон раздались дружные крики:

      – За дело! За дело!

      Инцидент был исчерпан. Я хотел было прочитать нотацию кучке офицеров, но увидел одного опростоволосившегося есаула.

      – А где же полковник К.? – спрашиваю я его.

      – Утик! – ответил при общем хохоте один из казаков. Казус воочию убедил меня в высоком духовном настроении казаков. То, что в виде намёков мелькало при случайных разговорах о необходимости единения казачьих войск, то – правда, в малом масштабе и при благоприятных условиях близкого сожительства – свершилось на Кубани удачно и без особых затруднений в области вопросов такого большого калибра, как аграрный вопрос. И моральный подъём был ясен: казаки в массе Рады остались на стороне тех своих собратьев, которые под риском ссылки или даже смерти не захотели нести казачью службу для насильственных расправ и кровавых экзекуций над мирным населением, а не тех, кто считал «позорным пятном» такой гуманный протест против насилий и соблазнительного мародёрства.

      Это был не единственный случай в таком роде на Кубани за дореволюционный период переживания его Россией, но я не буду останавливаться на других, а приведу одно из характернейших последствий от работ первой Рады на Кубани для освещения не казачьей морали, а казачьего творчества.



      Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5

      (цитаты)

      * * *

      К июлю Врангель успел много сделать для того, чтобы обезличить казаков в Крыму, чтобы сделать из них покорных исполнителей своей воли: от казачьих Войсковых атаманов 2 апреля он получил письменное признание своей власти над казачьими вооруженными силами, оказавшимися в Крыму, и над Казачьими Землями; прекратил издание «Донского вестника»; удалил из Донского корпуса бывшего командующего Донской Армией генерала Сидорина и начальника штаба генерала Кельчевского и организовал «суд» над ними; добился того, что казачьи дивизии, стремясь пробиться в родные края, доблестно, по-казачьи, бились в его армии…

      * * *

      Широкая местная автономия, дающая возможность использовать налаженный уже аппарат местного казачьего самоуправления, мне представлялась желательной. В то же время для обеспечения успеха нашей дальнейшей борьбы все наиболее жизненные отрасли государственной власти — вооруженную силу, финансы, пути сообщения, почту и телеграф я считал необходимым сохранить в полном своем распоряжении» (Врангель. Записки. «Белое дело», т. IV-й, стр. 120-121).

      Врангель знал, что Донской, Терский и Астраханский атаманы и правительства подпишут нужное ему соглашение.

      Но, как быть с кубанцами?

      * * *

      Между прочим, спешно вызывали из-за границы в Крым бывшего Кубанского атамана генерала Филимонова, прославившего себя верной службой Деникину в 1918-1919 годах и помогшего Врангелю-Покровскому произвести государственный переворот на Кубани в ноябре 1919 года; также в Крым приглашали и генерала В. Науменко, отличившегося во времена атаманства Филимонова тем, что, занимая пост военного министра Кубани, не допустил организации Кубанской армии.

      * * *

      Официально признавая Иваниса, лаская его, Врангель, Шатилов и Кривошеин всячески помогали Фендрикову, вплоть до того, что ему, как видно из официальных документов, отпускали десятки миллионов рублей «на развитие здоровой кубанской политики», то есть в сущности и на работу против Иваниса и, конечно, против тифлисской группы кубанцев.

      И далее этот же автор продолжает: «Тяжело и горько было честным и стойким выразителям казачьих чаяний видеть это унижение и развал казачества. Ясно было, что со стороны ставки шла определенная игра на разложение казачества и Кубани в особенности. В конечном итоге авторитет кубанского атамана был окончательно подорван. Войсковые же начальники кубанских частей даже просто его третировали.

      * * *

      А что делало Донское правительство в Крыму?

      «Расформированное, наполовину сокращенное Донское правительство во главе с чиновником министерства финансов Корженевским отличалось поразительной бесцветностью, безличием, пассивностью. Мало кто знал о существовании Донского правительства; им никто не интересовался. Никакой политической роли оно не играло».

      «К тому же казачьи правительства были поставлены главным командованием в чрезвычайно тягостные в материальном и моральном отношении условия».

      Член этого правительства Шапкин следующим образом характеризовал положение Донского правительства в Крыму: «Общее отношение к донцам в Крыму со стороны главного командования было весьма неопределенное, неустойчивое, а иногда прямо провокационное. Особенно остро это сказывалось в вопросах финансовых. У нас в Крыму не было, как раньше, своего печатного станка. Средства мы получали от главного командования, и правительство Донское постоянно ставилось в этом отношении в унизительное положение.

      Издевательства министерства финансов (врангелевского правительства) превосходили всякие границы и нужно было иметь наше терпение, чтобы все это переносить.

      Вообще, к нам относились хуже, чем к бедным родственникам. Бедного родственника терпят. В лице же нашем видели враждебную сторону, влияние и авторитет которой нужно было свести на нет… Лишь тогда, когда мы нужны были, когда, например, приходилось заключать соглашение, то на несколько дней отношение к нам менялось. Особенно ухаживали в эти дни за атаманом».



      Макаренко П.Л. «Трагедия Казачества» Том 5

      (цитаты)

      Так, по поводу соглашения Букретова с Врангелем Л. Л. Быч, 3 мая 1920 г., писал одному из кубанцев следующее:

      «Весь ужас заключается в том, что, пережив всю трагедию сожительства с Добровольческой армией, вынеся позор и издевательства, которым слов нет на языке человеческом, наконец, разорвав с нею фактически, опять начинать всю эту историю сначала, да еще, пожалуй, при худших условиях — этого уж никак нельзя понять; ведь, если Деникин был хорош, то уж вешатель несчастного, ни в чем неповинного Алексея Ивановича, насильник над Радой и над всей Кубанью, во многом превзошел Деникина».

      «Какие туг могли быть соглашения, договоры, какие могли быть разговоры и даже поездки к нему?!»

      «Этим договором еще лишний раз покрыли позором Кубань, хотя и без того позора было много за последние два года: вспомнить хотя бы убийство Николая Степановича, казнь Алексея Ивановича и выдачу вас, членов Рады, карательные экспедиции и всю мерзость, проделанную Филимоновыми, Скобцовым, Сушковым и другими им подобными».

      * * *

      Председатель Кубанского правительства, Иванис, вместе с казаками, сумевшими погрузиться на суда перед самой сдачей Кубанской армии в районе г. Сочи, направился в Крым. Уже при следовании на пароходе в Крым В. Иванис встретил самое недружелюбное к себе отношение со стороны части кубанских офицеров; некоторые из них открыто угрожали ему убийством...

      В. Иванис решил продолжить то сотрудничество кубанской власти с генералом Врангелем, которое наметилось в конце марта и в начале апреля, во время первой поездки его в Крым вместе с генералом Букретовым.

      * * *

      Врангель позволил В. Иванису заняться в Крыму такой «правительственной работой», которая не могла бы принести ущерба деятельности его самого и в то же время могла бы свидетельствовать о существовании законной кубанской власти в Крыму. Вследствие этого, В. Иванис организовал в Феодосии походную канцелярию для регистрации Кубанских казаков, наладил правительственный аппарат и т. д.

      * * *

      Уезжая из Крыма в Грузию, Иванис особой запиской попросил генерала Улагая во время его отсутствия защищать там интересы кубанцев. Так как генерал Улагай был известен не только своей близостью к генералу Врангелю, но и своей преданностью единой-неделимой России, факт поручения именно генералу Улагаю зашиты интересов кубанцев красноречиво говорил о неустойчивости линии поведения Иваниса.

      * * *

      За сотрудничество «с Крымом» высказывались, кроме Иваниса, Д. Скобцов, И. Горбушин, Ф. Аспидов, инженер Ланко, полковник Налетов и др.; против такого сотрудничества и за самостоятельное ведение акции стояли И. Билый, И. Ивасюк, П. Сулятицкий, И. Тимошенко и др.

      * * *

      Проведение ряда мероприятий (хлебная разверстка, мобилизация людей, аннулирование добровольческих денежных знаков) было истолковано, как насаждение «коммунии и отбросило казачество вправо» («Известия Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета», стр. 224).

      Большевики прекрасно понимали, что «верноподданнические» декларации, публикуемые самими большевиками от имени кубанцев, и постановления отдельских (окружных) и областного съездов, принимавшиеся под давлением тех же большевиков, не выражали настоящих чувств и желаний казаков, что в действительности они относятся враждебно к советской власти.

      «Внутреннее положение Кубани характеризовалось прежде всего «нейтралитетом» казачества. В положении «нейтрального», но только что вышедшего из рядов активных врагов Советской власти казачество в целом встретило приход последней с осторожностью, граничащей с прямым недоверием, опасаясь расплаты за контрреволюционное прошлое и мести иногородних», говорит один из большевистских исследователей прошлых событий на Кубани.

      * * *

      Тем временем советский пресс все сильнее и сильнее нажимал на Кубань: выкачивание продуктов литания все усиливалось, все было взято на учет, даже куры и гуси; красный террор гулял по степям и горам Кубани; советская власть все время выхватывала из среды населения те элементы, которые, по мнению большевиков, могли быть организаторами новой антибольшевистской борьбы, и арестованных отправляли куда-то на Север...

      На реке Северной Двине большевики потопили сразу около 600 человек Кубанских казаков, вместе с баржей, на которой их перевозили...

      Казаки уклонялись от большевистских мобилизаций, всякими способами старались препятствовать вывозу кубанского добра на север. Казачество все же понимало, что мерами пассивного сопротивления оно не может избавиться от чужой власти.

      Грабеж казачьего имущества и жестокие репрессии были причиной нового повстанческого движения на Кубани. Вольнолюбивый казак не смог примириться с насилием. Казачий индивидуализм восставал против коммунизма...

      * * *

      Были и такие, которые были просто измучены двухлетней тяжелой войной, неустойчивостью и хаотичностью казачьей политики, союзом атаманов с темными силами русской контрреволюции. У этих казаков безнадежно опустились руки. Им казалось, что решительно все равно, под какой властью они будут жить и работать...

      Однако, ужасная большевистская действительность очень скоро пробудила казачество от сна и снова объединила его в глубокой ненависти ко всему советскому.

      Казаки поглядывали во все стороны... На севере — бесконечное советское море. На западе и юге — Азовское и Черное моря и высокие Кавказские горы... В казачьих хатах сидели красноармейцы... Нет опытных руководителей... Нет пулеметов и орудий. Не имеется запасов огнестрельных припасов... Положение казалось безвыходным.

      И все же казачество восстало!

      * * *

      Крыжановский был против вмешательства во внутреннюю жизнь станицы:

      — Не нужно насиловать станицу. Она сама наладит жизнь. Захочет атамана — атамана выберет, понравится ей ревком — пусть ревком будет. Это не наше дело. Жизнь строить должна сама станица, наше дело дать ей лишь возможность свободно устраивать эту жизнь. Мы не власть. Мы повстанцы, мы зеленчуки... Власть станицы сами себе создадут» (там же, стр. 193).

      * * *

      Не сумело казачество в 1917—1919 г.г. выступить организованно, объединенно и дружно; не сумело организовать единую целями и казачьим духом армию; не смогло общими продуманными усилиями организовать защиту своих границ... и теперь несло такие ужасные потери убитыми, замученными и ранеными. Горькими слезами и алой кровью обильно окроплялась Казачья Земля, а кровожадный завоеватель в глаза смеялся над всем казачьим и опустошал казачьи амбары, сараи и дома, густо устилая казачьими трупами свою дорогу к ним.



      Н. Третьяков «Охотничья команда № 1-го Ермака Тимофеева Сибирского казачьего полка в 1889 году»

      Команда состояла из 3-х приказных и 21-го казака, назначенных от каждой из 6 сотен по 4 человека.

      С половины сентября 1889 года по 1-е января 1890 года, то есть в самое удобное для охоты время, мы сделали 7 выездов и употребили на это 32 дня, всего же на охоте пробыли около двух месяцев и сделали 16 выездов. Продолжительность охоты простиралась от 1 до 9 суток.

      Чаю и хлеба брали с собою натурою на все время, овса на трое суток, а прочее положенное от казны довольствие деньгами. Сено и овес при выезде в поле более чем на сутки, покупались в таранчинских селениях, или казачьих поселках. В киргизских аулах лошадей приходилось довольствовать камышом и взятым с собою овсом. Желательно было бы для возки провианта и фуража иметь одну или две вьючных лошади, которые, не уменьшая подвижности охотничьей команды, облегчили бы строевых лошадей; на вьючных же лошадях можно в случае удачной охоты, перевозить и убитую дичь.

      В данном случае мы практиковали так: убитых животных разделяли на части, привьючивали к задней седельной луке, или же распределяли по свободным коржунам (армячным саквам). Иногда вырубали две жерди, два конца которых связывали веревкой, перекидывали за переднюю луку и привязывали к ним кабанов, то есть устраивали «волокуши».

      Но при подобной перевозке лошадям сбивали спины. Бывали и такие случаи, что не было никакой возможности воспользоваться и волокушами. Так, однажды, охотясь в предгорьях Беджин-тау, при чрезвычайно крутых подъемах и спусках, и убивши 7 кабанов, пришлось их просто на просто привязать одним концом недоуздка за морду, а другим за хвост лошади. Небольшого кабана (до 4 пудов) волокла одна лошадь, большого (до 10 пудов) — две лошади. На охоту захватывались с собою котелки или «бакырки», как называют их казаки, топорики, треноги, переносная коновязь и тому подобное.

      Такое сравнительно большое время, как два месяца, употребленное на охоту, также можно принять за увлечение одним отделом занятий команды во вред другим.

      Но, по нашему мнению, это будет не вполне правильно. Если бы мы пользовались охотою, только как приятным отдохновением от прочих казарменных занятий, или для погони за наживой, или же потому, что она доставляет собою ряд самых разнообразных впечатлений и удовольствий, тогда так. На самом же деле выезд на охоту представлял собою скорее предлог, чем цель. Поездки эти можно бы лучше назвать «военными прогулками», чем выездами на охоту, так как здесь усваивалось практически то, что было пройдено за предшествующие одну ил две недели. При нас почти всегда находились кроки данной местности, или же только главных дорог и речек, и кроме того компас и «записные книжки». В передний и обратный путь каждый казак был вызываем отдельно. Начальник команды заставлял его отыскать страны света по известным признакам и по компасу; заставлял его ориентировать план по местным предметам, и заставлял относиться к местности внимательнее, обращая внимание на все предметы, имеющие значение для военных целей. Каждый казак (кроме неграмотных) должен был указать на плане то место, где мы едем и наоборот. Здесь же приблизительно определялись по плану расстояния между местными предметами, руководствуясь приложенным к плану масштабом и, вместо циркуля, черенком нагайки.

      Нередко бывали случаи, когда охотники совершенно верно замечали в имеющихся планах недостатки и неправильности. Мы почти всегда ехали в качестве сторожевых или летучих разъездов, которым давалась какая-либо задача. Чтобы развить в охотниках распорядительность и приучить их к самостоятельному вождению разъездов, высылка головных, боковых и тыльных людей, пользование аллюрами и местностью, а также порядок осмотра местных предметов и сбора сведений на разведках, производились по собственной инициативе казаков. Начальник команды ехал в качестве стороннего зрителя и, через известные промежутки времени, делал, тут же на месте, соответствующие замечания, или вводил новые задачи.

      Например, что бы сделал начальник разъезда, если бы на него наткнулся неприятельский разъезд меньшей, равной или большей силы. Что бы он сделал при внезапной встрече и тому подобное. Помимо всего этого, охотники, выезжая на военную полевую прогулку, — уподобляются опытному путешественнику, который, собираясь в дальний путь, знает, что ему нужно захватить с собою, чтобы во всех случаях обойтись без посторонней помощи, — в мирное время приобретут те счастливые привычки, которые столь необходимы для военного времени, а возвратившись с охоты в казармы, они вносят с собою оживление, рассказывая о своих впечатлениях, похождениях и тому подобном.

      Не будучи сами охотниками и не зная правильной охоты, мы действовали как подсказывал наш собственный разум и опыт; кое чем позаимствовались от местных жителей зверопромышленников.

      В 1889 году в охотничьей команде не было борзых и гончих собак; те и другие заменялись наскоро собранными с разных сотен дворняжками. О вождении собак на своре мы не имели и понятия. Только при выезде из селений, чтобы собаки от нас не отстали, мы их привязывали и версты две вели на веревке. Потом им давалась полная свобода гоняться за зайцами, сколько угодно.

      Чтобы показать, как у нас производилась охота, мы постараемся, насколько возможно короче, описать охоту в камышах, горах и на открытом месте. Кавалерийских командам предписывается охота, преимущественно конная, но у нас это в прошлое время исполнялось не вполне точно, во-первых, потому, что мы отчасти не так поняли охоту, а во-вторых, густые заросли Семиреченских камышей, при своей обширности, не всегда позволяли охотиться конным людям. Отдельных островов, с пребыванием зверя, здесь найдешь на скоро.

      Охота в камышах

      В 12 верстах от Джаркента, вниз по течению реки Усека, стоит тарачинское селение Курч. Нас выехало на охоту 14 человек. В окрестностях Курч удалось найти отдельный камыш с явными признаками присутствия кабанов. Заехали с подветренной стороны. 8 человек стали цепью с южной стороны камыша, имея винтовки на изготовку, а замочные трубки на предохранительном взводе. Остальные люди с имеющимися собаками были направлены в обход с севера в качестве загонщиков. По данному сигналу загонщики с гиком и шумом разомкнутою шеренгою стали пробираться через камыши. Собаки тоже не отставали. Раздалось несколько выстрелов. Послышался визг свиньи, попавшейся в зубы остервеневших собак.

      Два кабана стремглав прорвались через цепь.

      — Ваше благородие, убили, убили!

      У меня сердце так и сжалось.

      — Кого убили, — спрашиваю, — уж не казака ли?

      — Никак нет, кабана, кабана!

      Ну, думаю, слава Богу: бог послал. Вдруг раздался другой выстрел. Это казак Ш., заслышав визг свиньи в камыше, бросился к собакам на помощь и в упор пристрелил кабана.

      «Вот и другой есть», — раздался его голос.

      Это было 21 января прошлого года. Немало у нас тогда было радости. Да и как не радоваться, когда это была первая удачная охота с самой осени 1888 года и притом мы добились удачи собственными средствами, без всякой посторонней помощи.

      Когда мы охотились в компании с башкунчанскими жителями, то тога охота велась другим способом, который возможен только при хороших собаках. А у нас собаки были плохие. В данном случае, мы ехали тихо, без шума, по возможности в одном месте и с подветренной стороны, а собак пускали вперед. «Айнак» и «Серка», так звали собак, почуяв близость зверя, отправлялись в камыши. Мы тотчас же останавливались. Вскоре раздавался призывной лай Айнака или Серка, на который и бросались все остальные собаки. Мы прислушивались, и вот когда было ясно, что собаки взялись за кабана, к ним отправлялся один или два казака. Обязанность этих двух охотников состояла в том, чтобы пристрелить кабана из берданки, или приколоть его ножом.

      Охота в горах

      25-го октября того же года мы охотились в верховьях реки Хоргоса, в 65 верстах от Джаркента. Перед нами виднелись отроги Алатауских гор, Беджин-тау, вершины которых покрыты вечным снегом. Мы ехали все в гору и гору по крутому скату, то поднимаясь, то опускаясь. Горная тропинка пролегала высоко и местами проходила над обрывом. Каждый неправильный шаг лошади грозил опасностью. При такой езде, пожалуй, у новичка и голова закружится.

      Перед нами предстало огромное ущелье, которое тянулось с юго-востока к северо-западу; как самое ущелье, так и побочные разветвления (лощины) имели крутые скаты, покрытые по колено снегом. Со всех сторон нас окружали высокие вершины гор. Западный боковой скат был почти обрывом, на нем рос еловый лес. На восточном скате были видны глубокие и большие рытвины, которые черными пятнами выделялись на белом фоне леса. Кабаны по всем приметам были здесь, в ельнике. По тому же скату, только восточнее, был другой лесок, тоже совершенно отдельный.

      На самый хребет, вблизи опушки первого леса, с западной стороны, были поставлены 8 пеших стрелков, в 30-40 шагах друг от друга. Четыре казака стояли на дне лощины, с северной стороны. Два стрелка заняли позицию на горе, между первым и вторым леском, который по недостатку людей оцеплен не был.

      Было замечено, что кабаны, когда им грозит опасность, поднимаются и бегут от врага вверх в гору. Поэтому и было сделано подобное распределение стрелков, благодаря которому мы ожидали большого успеха и надеялись, что откуда бы кабан не показался, он всегда будет замечен охотником. Можно было удобно и смело стрелять, не рискуя убить товарища. Собаки были направлены в первый лесок. Через полчаса собаки подняли громкий лай. Все приготовились к немедленной стрельбе. Четыре охотника спустились на помощь к собакам. Вдруг раздался выстрел, за ним другой, а там третий и началась жаркая стрельба. С трудом пробираясь через ельник, мы услышали отрывистый лай озлобленных собак и треск сучьев. Вскоре в десяти шагах мимо нас стремительно скатилась какая-то неопределенная масса, барахтаясь и пурхаясь в снегу. Это была борьба за существование. Через две минуты мы спустились на дно лощины и увидели такую картину: собаки буквально впились зубами в громадную самку кабана и готовы были разорвать ее в клочки. Кабан хоть и лежал на боку, но употреблял все свои усилия, чтоб вернуться на свободу. Он бился, тяжело дышал, страшно визжал, несколько раз поднимал свою морду, чтобы рвануть собак, но все было напрасно.

      Один казак выхватил из-за пояса нож, вскочил на кабана, придавил его коленом, левою рукою схватил за ухо, а правою, при оглушающем и пронзительном визге перерезал кабану горло. Таким же образом зарезали еще одного кабана. Молодой казак Дедов стоял у сбатованных лошадей с винтовкой в руках. Видит на него бежит секач. «Ах, как бы лошадей не поранил», — мелькнуло у него. Приложился. Бац! И кабан свалился под гору.

      Замечателен был также выстрел казака Федорова, который при прицеле на пятьсот шагов, со второй пули попал кабану прямо в голову. Правда, что он стрелял не с руки, а положив винтовку на сук. Прочие охотники застрелили трех кабанов.

      Охота эта у нас была самая удачная. Через полтора часа после ее начала мы обогревали окоченевшие члены и сушились, сидя перед огоньком. Перед нами лежало 7 кабанов, весом от 4 до 10 пудов каждый.

      Охота на открытом месте

      14-го февраля была произведена чисто кавалерийская охота, хотя и опасная, но по-нашему мнению наиболее желательная. С 8-ми до 11-ти часов утра мы осмотрели разомкнутою шеренгою несколько редких камышей, нашли 3 свежих логовища, но кабаны с них ушли при первом нашем движении. Собаки искали плохо. Мы вернулись в аул. Видим, на полном карьере несется киргиз, награждая свою взмыленную лошаденку ударами нагайки. Он усиленно размахивает руками и кричит: «Хазыр чушка курдым, чушка коп курдым! Айда!» (Свиней видел, много видел, бегите).

      Не прошло и двух минут, как мы, в числе 17-ти человек, схватили винтовки, пали на коней и в колонне справа по три неслись к указанному пункту, до которого было около 1,5 версты. За нами бежали 3-4 собаки. Вот киргиз еще издали указал нам то место, где он видел кабанов. Перешли в шаг. Местность, по которой мы ехали, была в общем открытая, только изредка встречались небольшие и редкие камыши, да мелкие кустарники. Кто-то крикнул: «Ваше благородие! Кабаны!».

      Тотчас по команде «строй лаву» казаки моментально выстроились в разомкнутую шеренгу, несмотря на то, что пришлось развернуться из такого непривычного для лавы строя, как колонна по три и по команде: «с гиком стрелять» мы кинулись как один за 7-ю кабанами, которые подпустив нас к себе шагов на шестьдесят, пустились наутек. Вскоре кабаны разделились на три группы, увлекая за собой партию охотников в 5-6 человек. Началась бешенная скачка и частая пальба. Несмотря на встречавшиеся на пути рытвины и кусты, охотники лихо неслись за кабанами, стреляли по ним и снова на полном ходу заряжали берданки. Хотя и сделано было при скорой скачке много неудачных выстрелов, но тем не менее, удалось в какие-нибудь десять минут убить 3-х кабанов, а 4-й, оставив большие следы крови, скрылся в ближайшем камыше. Все-таки успех был немалый.

      Охота на птицу и зайцев производилась небольшими партиями, в большинстве случаев во время остановок команды для ночлега и по праздникам, особенно же перед Рождеством.

      В 1889 году было убито: маралов (оленей) 2, кабанов 19, лисиц 1, зайцев 6, фазанов 66, уток 79, рябчиков 295.

      Некоторые полагают, что введение охоты в число занятий охотничьих команд бесполезно. Нам же кажется наоборот.

      Веселая скачка с борзыми за зайцем, доступная почти везде, развивает необходимые для кавалериста качества: умение управлять лошадью на полном карьере, умение сохранить ее силы, умение преодолевать неизбежные на охоте местные препятствия и, наконец, беззаветную удаль и молодечество. В особенности же хороши эти охоты в Туркестанском военном округе и Семиреченской области, где является целью подобной охоты не беззащитный заяц, а свирепый кабан, который в критическую минуту, смело бросается на человека. «17-го декабря 1889 года у нас был случай, когда казак Иванов, гнавшийся за кабаном по правому берегу реки Или, в 5 шагах выстрелил в него на полном карьере и пропуделял. Кабан круто повернулся и моментально бросился на казака. Иванов, не потерявши присутствия духа, как держал в правой руке винтовку после выстрела, так и ударил ею со всего размаха кабана по голове. Кабан безнаказанно скрылся в камыше, а у винтовки Иванова отлетел приклад, раскололось цевье и лошадь, раненая в правую заднюю ногу, проболела две недели.

      Журнал «Разведчик»

      № 117



      Газета «Приазовский край» № 50 1893 год Б. В. Е.

      В виду занятий комиссии при главном управлении казачьих войск, по вопросам об упорядочении обмундирования и снаряжения казаков, возбужден среди казачества местный интерес, породивший многие толки при обсуждении вопроса об необходимости изменения покроя чекменя существующего образца, — а потому газета дает интересную «историческую справку о казачьей одежде».

      В историческом описании Войска Донского Сухорукова приводится, что казаки, отправляясь в поиски на суше и на море, оговаривались — «идем добывать зипуны», за что и прозывали их с древнего времени — зипунниками. Тот же историк далее приводит: тут «можно было видеть иного в бархатном и камчатном кафтане… другого — в атласном и настрафильном зипуне. Иные одевались в турецкие, черкесские или калмыцкие одежды. Немецкого же платья казаки чуждались. Сему обычаю не изменили они даже до конца XVIII столетия». В ответе посланцу государя Михаила Федоровича, Протасьеву, донские казаки говорили: «прежде у нас были лучшие зипуны, когда во всякое время под Азов да на море ходили».

      В описи донских казаков при государе Алексее Михайловиче из Азовского сидения, турецкому султану Ибрагиму — говориться… «приехал к нам, казакам, за кровными нашими зипунами? Ведомо же нам, что по сие время никто даром зипунов не снимал с нас».

      В истории о донских казаках, составленной в 1778 году Ригельманом, говориться — платье казаки носят почти совсем татарское, парчовое, штофное и суконное, кафтан и полукафтанье или бешмет и штаны широкие, сапоги и шапки черкесские, опоясываются кушаками.

      Исследуя далее вопрос о старинной казацкой одежде, у Висковатова находим: «Донские казаки за время Петра I, приобретая себе оружие и одежду вооруженными руками, не могли иметь однообразия, ибо эти предметы были сбором вещей, принадлежащих по народности русским, татарам, туркам, черкесам и калмыкам. У малороссийских казаков одежда менее сложна, проще, заимствованная в большинстве от поляков (жупан, свитка, кунтуш). Но у всех казаков были шелковые турецкие кушаки, куньи или барашковые шапки и покрой одежды широкий, просторный и длинные полы.

      Указ императора Петра I о бритье бород и замене народной одежды немецкою, на казаков не был распространен. Со времени царствования Петра I на Дону между казаками стала проявляться зажиточность и домовитость, а вместе с этим — установляться однообразие в покрое платья, верхнего кафтана или черкески, и нижнего — полукафтана или архалука. Более подробное и точное описание казацкой одежды — принявшей один общий покрой, — относится ко времени воцарения императрицы Екатерины II. Из сохранившихся достоверных сведений — первые казаки, обмундирование которых получало непременные цвета сукон, были: казачий полк крепости Святого Дмитрия, переименованный в 1769 году из Азовского, и вновь учрежденные тогда же полки Азовский и Таганрогский.

      По штату, конфирмованному для двух последних 9 сентября 1769 года — в Дмитриевском полку кафтаны, шаровары и верхи шапок полагались светло-голубые, в Азовском — синие, в Таганрогском — зеленые. В это же время вообще для казачьих войск обмундирование устанавливалось следующее: верхний суконный кафтан с прорехами под пазухою, подпоясанным цветным кушаком, — суконный же исподний полукафтан или бешмет, суконные шаровары, заправленные в короткие сапоги, и шапка из смушки с суконным верхом. Для вновь сформированного Бугского Казачьего Войска, 7 ноября 1789 года, установлены формой одежды — короткие кафтаны и чекмени вместо плащей из белого сукна. Во всем описании казацкой одежды это первое появление названия — чекменя. Высочайшим указом 18-го августа 1801 года повелено вводить в войске донском взамен установленной еще со времени воцарения императрицы Екатерины II-й форменной одежды, нижеследующее обмундирование: а) в домашнем быту: Чекмень или кафтан из темно-синего сукна с выпушкою по воротнику и обшлагами из красного сукна; шаровары темно-синие с красною, вдоль бокового шва, выкладкою, причем дозволялось носить в сапоги. Шапку в 5 вершков, черной смушки с красным суконным верхом (шлык); б) в полковой или строевой службе: Чекмень из темно-синего сукна, с выпушкою в каждом полку особого цвета, предоставленного на произвол войскового атамана. Шаровары темно-синие с выкладкою по цвету выпушки. Шапку такую же, но с прибавлением белых нитяных шнуров и кистей, и с султаном из белых, а в корню из черных и оранжевых перьев и с верхом по цвету выпушки на чекмене.

      Чекмени по издревле сохранившемуся в войске Донском обыкновению, повелено подпоясывать кушаками, коим цветом не назначалось, а только подлежало наблюдать, чтобы в одном и том же полку они были по возможности одного цвета. Описываемые чекмени назначалось носить в холодное время года, с 1-го сентября по 1-е мая, а для остального времени устанавливалось носить, одного цвета с чекменем, полукафтаны или куртку, заправлявшиеся в шаровары.

      В Черноморском войске, с 1816 года, утверждено обмундирование и вооружение одинаковое с существовавшим в войске Донском с прибавлением только на чекменях откидных на спину рукавов.

      В Кавказском линейном казачьем войске, поселенном с начала царствования императора Александра I-го — как одежда, так вооружение и конский убор — заимствован от горских народов.

      В Астраханском войске, в 1817 году, высочайше утверждено обмундирование и вооружение, вместо кафтанов и архалуков, одинаковое с войском Донским, но выпушки и выкладки — желтого сукна.

      В Уральском войске, в 1806 году, указано носить обмундирование общеутвержденного казачьего образца — чекмень синего сукна с выпушкою и выкладкою на шароварах малинового сукна.

      До настоящего же времени удерживалось установленное прежде обмундирование, состоящее, по описанию, из суконного малинового цвета зипуна, обложенного вокруг воротника и по низу рукавов, белою тесьмою или галуном, с пятью на левой стороне пуговицами, — и нижнего бешмета-архалука голубого цвета. Суконные, голубого цвета шаровары. Кожаный пояс с пороховницей, пулечницею, натрускою и медною смазницею. Сверх пояса бумажный голубого цвета кушак. Шапка малинового сукна, высокая с черным меховым околышем.

      В Оренбургском войске, в 1803 году, непременному казачьему полку, повелено иметь обмундирование и снаряжение — одинаковое с войском Донским, но выпушка, выкладка и верх шапок — малиновые.

      В Сибирском линейном войске, в 1802 году, не имевшем до сего общего определенного обмундирования и вооружения, — повелено принять и руководствоваться по этому предмету, как для войска Донского установленного. В 1812 году этому войску в «вящее отличие — усердия и исправности к высочайшей службе, пожалованы на пики кавалерийские флюгера».

      При дальнейших частных изменениях покроя чекменя, присвоенного казачьим войскам в 1825, 1837, 1838 и до 1845 года, полы чекменя оставались ниже колена. В 1815 году отменены в употреблении куртка или полукафтанье и в то же время установлено полы чекменя урезать на 1 вершок выше колена, сообразно росту от талии, длиною в 7-8 и 9 вершков. В 1855 году полы чекменя установлены, без различия роста, в 7 вершков; а в 1874 году, приказом по военному ведомству за № 2, — указано: полы как кирасирам, драгунам и казакам в 6 вершков.

      Из вышеизложенного попытаемся формулировать два вопроса:

      1) Со времен глубокой старины — в присвоении донскими казаками привилегированного одеяния зипуна, — в прозвании зипунниками, — в посылках казаков в отписях, грамотках и речах на права свои добывать зипуны, — в угрозах их своим врагам, смертельно защищать кровные зипуны, — и в прославлении себя в песнях… «По синему морю гулять, зипунов-то доставать…», «До ныне еще никто даром зипунов с нас не снимал», — не должны ли мы признать, зипун Донского казачества, не только излюбленным народным одеянием, но и символом у него — свободы воинского достоинства, благородства и привилегированности своего сословия?

      2) Может ли назваться традиционным казачьим одеянием чекмень, взятый с татарского плеча для вновь сформированного Бугского казачьего войска и распространенный на коренное казачество, с последующими искажениями его покроя, из верхнего покроя, широкого, длинного — до узкого, на щипок сшитого, с регулярным обрезом пол?

      Станишники наши давно опротестовали свой мундир, в простоте душевной выражаясь: «одно слово — кургузка; ни матни тебе, ни ширинки прикрыть. Срамота одна».

      31 июля 1892 года

      Журнал «Разведчик»

      № 110



      Журнал «Разведчик» «Описание жетона Донского кадетского корпуса»

      Жетон имеет форму щита, употребляемого во всех гербах губерний и областей России, и в частности выражает историческое значение казачества, как оплота границ русского государства.

      Щит увенчан вертикально поставленным золотым перначом и крестообразно наклонно поставленными бунчуками с белыми хвостами, спускающимися на щит.

      Бунчуки серебряные, головки их (у одного — шар, у другого — острие) золоченые, как регалии Войска Донского; они указывают на особенности исторического образования и бытового устройства казаков.

      Лицевая сторона щита покрыта голубою эмалью, по цвету мундира Атаманского полка, а обратная сторона щита покрыта красною эмалью по цвету мундира лейб-казаков.

      В верхней части лицевой стороны щита выпуклый герб области Войска Донского, под которым находится надпись: «Донской кадетский корпус», который в частности указывает на назначение кадетского корпуса служить нуждам Войска Донского. По сторонам герба сделана серебряная надпись года основания корпуса «1883».

      На обратной стороне жетона переменная надпись, содержащая инициалы имени и отчества и полную фамилию владельца жетона, год и номер (по-римски) его выпуска.

      Серебряный ободок жетона, окаймляющий щит, и вышеупомянутая серебряная надпись указывают на жалованный войску серебряный приклад вооружения и обмундирования.

      За головку пернача продевается колечко для цепочки в плоскости щита.

      Журнал «Разведчик»

      № 137

      1893 год



      В. Сухомлинов «Фехтование на шашках и пиках»

      Фехтование на шашках и пиках, для занятий в строевых частях конницы и артиллерии. С 56-ю рисунками. Составил л.-гв. Атаманского Е. И. В. государя наследника цесаревича полка подъесаул Гладков. СПБ, 1893 год, в 16 д., 64 стр. Цена 50 копеек, с пересылкой 65 копеек.

      Брошюра составлена хорошо и может действительно служить в войсках подспорьем отделу обучения, который в коннице у нас заслуживает особого внимания. Действие холодным оружием, как боевое упражнение, имеет в высшей степени важное значение для этого рода оружия, и нельзя поэтому не порадоваться, что в последнее время все больше и больше внимания обращается на него в частях войск.

      Само собой разумеется, что по одной только книжке нельзя научиться такому чисто практическому искусству как бой холодным оружием; но обучающий нуждается в таком издании, где последовательно изложен был бы весь ход обучения, приемы, команды и разного рода практические указания.

      Согласно высказанной в предисловии автором готовности принять к сведению всякое замечание, которое может способствовать к улучшению его труда, позволяем себе обратить его внимание на следующее:

      1) В числе источников, которыми пользовался автор, он мог воспользоваться еще «Правилами для обучения фехтованию в кавалерии» 1861 года

      2) Об уколах (стр. 26) в I части воинского устава о строевой кавалерийской службе сказано яснее и подробнее (параграфы 480 и 487)

      3) Есть лишние приемы, усложняющие дело: вольты, удары в кисть руки и другие мелочи, как например, «закрыть левую ногу» (стр. 33). Параграф 495 устава запрещает даже удары, направленные в левую ногу, по левой же ноге противника нельзя нанести удар, не раскрываясь совсем. Такой удар опасен для самого нападающего.

      4) «Отбив уколов» (стр. 34) необходимо проредактировать яснее.

      5) «Предупредительные уколы и удары» в ныне действующем уставе изложены яснее.

      6) «Ответные удары и уколы» (стр. 37), а также «повторительные удары» изложены слишком кратко и уступают в полноте и точности уставному изложению (параграфы 503-510).

      7) «Вольный бой» (стр. 37). Этот отдел тоже слабее уставного (параграфы 513-520) и сокращен до объяснения лишь взаимного отдания чести перед боем.

      8) Автор поместил все команды в конце брошюры. Это может быть удобно для таблицы, каковая у него, например, имеется, составленная из всех рисунков, помещенных в тексте брошюры, но команды необходимо иметь также на своих местах в изложении.

      9) Рисунки необходимо в таком руководстве иметь исполненными гораздо отчетливее. Хороший рисунок здесь «статья первостепенной важности».

      VIII-й отдел, «Фехтование на коне», слабее всех остальных. Это, может быть, и не особенно повредит делу, ибо само упражнение не имеет того серьезного значения, каким оно может показаться с первого взгляда.

      В действительном бою имеет значение не только нанесение удара неприятельскому всаднику, но и его коню, причем удары и уколы наносятся главным образом в движении. А так как все это не может быть исполнено в примерном бою, где, напротив, во избежание увечий людей и лошадей, приходится вводить различные условные ограничения, то само упражнение только способствует усвоению ложных и даже вредных приемов, или сводится к одной лишь показной стороне дела.

      Лошадиные «маски, нагрудники, наколенники, накрупники» и прочие приспособления, носящие свои названия от соответствующей прикрываемой ими части тела лошади, превратят только коня в нечто совершенно неподвижное и по виду даже, быть может, в пугало для лошади соперника, но делу не помогут.

      Журнал «Разведчик»

      № 165

      4 декабря 1893 года



      Арк «3-х линейная казачья винтовка»

      В январе текущего года объявлено о 3-х линейной драгунской винтовке со штыком для перевооружения войск, имеющих ныне 4,2 линейные винтовки драгунского образца, и без штыка — для всех казачьих частей войск, имеющих ныне на вооружении казачьи винтовки.

      Таким образом, существовавшая в 4,2 линейной винтовке разница между драгунским и казачьим образцами (размер, вес, третье кольцо, спусковая пуговка и другие), по-видимому уничтожается, и казачья винтовка теперь будет отличаться только отсутствием штыка.

      Не зная, какими соображениями было вызвано установление существовавших в бердановской винтовке отличий, не имеющих серьезного значения, считаю обязанностью поделиться небольшим наблюдением, которое должно повести к действительно необходимым изменениям в детальном устройстве 3-х линейной казачьей винтовки, сравнительно с драгунской.

      Дело в том, что направление оси рукоятки затвора составляет в новом ружье с вертикальною плоскостью вдвое больший угол (90 градусов) сравнительно с соответствующим углом у берданки, где он 47 градусов. Изобретатель же 3-х линейного ружья, видимо, не принял во внимание, что казаки, большинство которых вооружено пиками, носят, в силу этого обстоятельства, в противоположность драгунам, винтовки через правое плечо. При таком положении рукоять нового ружья всею его тяжестью будет упираться в поясницу и бедро казака, и нет цели распространяться о вредных последствиях сего для спины всадника и исправности затвора.

      Мне случилось присутствовать в одном из военных учреждений на сообщении о нашей 3-х линейной винтовке. Некоторые из присутствовавших, принадлежащие к казачьим частям, скоро обратили внимание на изложенное мною обстоятельство. Произведена была примерная пригонка носки винтовки на правое плечо, и опыт наглядно подтвердил высказанное предположение о неудобстве крутого излома рукояти.

      Так как с введением на вооружение нового ружья едва ли представится возможность изменить способ ношения его за плечами в казачьих частях, вследствие употребления в них пик, то придется, вероятно, обратиться к техническим приспособлениям для устранения указанного недостатка. Как например, можно указать, что достаточно или сохранить для казачьей винтовки прежний угол поворота затвора при запирании, или, если это невозможно по сущности устройства затвора, изогнуть самую рукоять так, чтобы основание ее совпало с направлением гребня, а верхняя часть изламывалась до величины угла с вертикальною плоскостью, который рукоять имела в 4-х линейной винтовке.

      Высказанное здесь необходимое изменение детали образца 3-х линейной винтовки для частей казачьих войск, может выразиться в устройстве небольшой самостоятельной части затвора, что, конечно, намного облегчит выполнение указанного приспособления.

      Журнал «Разведчик»

      № 174

      2 января 1893 года



      Б.В. Есаул «Новый казачий мундир»

      В приказе по военному ведомству от 13 ноября прошлого года за № 305 высочайше объявлен новый образец казачьего мундира (чекменя) для всех казачьих войск и гвардейских казачьих частей.

      В настоящее время встречаются уже носимые новые мундиры казачьего образца, но для многих остается неизвестным своеобразность покроя этого образца, и причины возникновения самого вопроса об упорядочении казачьего обмундирования (равно же неизвестна и разработка этого дела в особо созванной для этого комиссии).

      Мы берем на себя в предлагаемой заметке ознакомить в подробностях интересующихся по этому предмету.

      Осенью 1891 года, на особую казачью комиссию, учрежденную при главном управлении казачьих войск, было возложено, в числе прочего, обсудить заявления о необходимости изменения покроя казачьего мундира (чекменя) и выработать новый образец мундира, если в таковом будет представляться существенная необходимость. Приступив к разработке поставленного вопроса, комиссия прежде всего обратилась к рассмотрению многих данных, собранных трудами неоднократно созывавшихся комиссий по этому предмету.

      При этом было выяснено, что введенный в начале настоящего столетия во все казачьи войска, за исключением Кавказских, чекмень, как форма одежды, последовательным изменением покроя, постепенно принимал вид мундира регулярных войск, со всеми его неудобствами одностороннего требования наружного щегольства одежды и доведен к настоящему времени до полной непрактичности в носке и разорительной для казака стоимости его в постройке из дорогого, ворсованного, тонкого сукна.

      Вызванное практическим испытанием прошлой Турецкой компании изменение мундиров и усовершенствование их покроя как для пехоты, так и для кавалерии нашей армии, не коснулось обмундирования казачьих войск. Между тем, еще в 1822 году в представленной казачьим генералом Деписовым записке, настоятельно доказывалось неудобство казачьего обмундирования, узкого покроя и о необходимости возвратиться к старинному казачьему обмундированию.

      В последующее время неоднократно возбуждались частные вопросы по этому предмету, и казачеству предоставлялось, частным путем, разрешать этот насущный свой вопрос, что практически выразилось полным отчуждением казаков от своего мундира, неношением его в домашнем быту и ограниченным употреблением на службе только для смотров и парадов. В остальное же время, при нетребовательности начальства, в службе на пограничных кордонах или по полиции в гражданском ведении, — казаки изворачивались своеобразно места службы и времени года, — в черкесках, архалуках, шинелях, полушубках, домашних теплушках или рубашках. С введением в 1875 году казачьих полков в составе кавалерийских дивизий, регулярное строевое начальство не могло уже так снисходительно относиться в попущениях к способу употребления казачьего обмундирования, и стали предъявлять требования обязательного ношения узаконенного казачьего обмундирования. Вместе с этим форменный казачий чекмень стал для всех оказываться несостоятельным по неудобству сложного покроя, непрактичности в носке и дороговизны из тонкого, ворсованного сукна. И только после прошедшей Турецкой компании, в числе возбужденных вопросов по обмундированию и снаряжению войск, поставлен был вопрос о необходимости пересмотреть предметы обмундирования и снаряжения в казачьих частях. Целым рядом сзываемых затем комиссий при главном управлении казачьих войск, под председательством генералов Андриянова, Хрещатицкого и Жеребкова, решались поставленные вопросы, крайнею необходимостью, по их мнениям, безотложно изменить или усовершенствовать покрой существующего казачьего чекменя. Запрошенные же строевые и административные начальники, со своей стороны, все без исключения, тоже подали свое мнение в пользу такого разрешения вопроса. Независимо выше приведенного решения вопроса названными комиссиями, в 1887 году наказным атаманом Уральского Казачьего Войска был возбужден вопрос о замене чекменя для уральских казаков более удобного покроя одеждой, под названием татарки, по следующим предполагаемым ее преимуществам: а) татарка может шиться на 3 роста; тогда ка чекмень, по особенностям его покроя, приходится пригонять отдельно на каждого казака, это обстоятельство существенно важно для удобств изготовления обмундировальною мастерскою в запас для мобилизации; б) общая стоимость нового обмундирования дешевле существующего; в) татарка более применима в домашнем быту, чем чекмень; г) татарка строиться свободно для движений рук и тела, и такой полноты, чтобы можно было надевать ее на теплую одежду, а воротник и борты без наклейки и такой длины, чтобы застегивались на теплой одежде.

      На представление это, после испытания образцов на людях в Уральской казачьей сотне, последовало в 1889 году 31-го января высочайшее утверждение татарки, вместо чекменя, для Уральского Казачьего Войска. В 1890 году, та же форма татарки вместо чекменя, по ходатайству местного начальства, присвоена Приамурским казачьим войскам. Затем, в последующих представлениях прочих казачьих войск, были высказаны заключения о преимуществах покроя татарки перед чекменем, причем, однако же, указывались некоторые недостатки в покрое татарки, которые могли бы быть предусмотрены в дальнейшем усовершенствовании ее покроя.

      В соображении всего вышеизложенного и принимая во внимание те частные указания относительно возможного усовершенствования покроя татарки, — последняя 1891 года комиссия, в дальнейшей разработке по поставленному вопросу, обратилась в своих изысканиях к историческим источникам, которые могли бы дать более совершенные образцы одежды, выработанные в старинном казачестве самою жизнью, удобные для мускульной работы в домашнем быту и боевой службе в поле, то есть диаметрально противоположных свойств чекменя ныне отмененного покроя. Для комиссии, принявшей в разработке такое направление, исторической справкой о казачьей одежде, выяснилось, что в Донском казачестве, служившем рассадником для других казачьих войск, с давних времен, излюбленной одеждой был русский зипун, и что известный указ императора Петра I о бородах и платьях, воспрещавший ношение русского народного одеяния, не был распространяем на казаков и Донские казаки в лице посланного атамана своего Саввы Кочетова, в 1705 году принесли государю свое благодарение за предоставления им ношения своей одежды: «как привыкли ходить в русских платьях стародавнего обычая».

      Такая парадная казачья одежда, в царствование императрицы Екатерины II, особым в 1774 году указом светлейшего князя Потемкина, впервые названа форменною казачью одеждою и регламентирован в описании старинный покрой кафтана с полукафтаньем или черкески с бешметом, с указанием каждому казачьему войску присваиваемого ему цвета сукна с особым цветным прикладом. Эта последняя, оформленная таким образом, казачья одежда оставалась у казаков в домашнем быту и на службе без изменения до 1801 года, когда высочайшим указом от 18-го августа повелено вводить в войске Донском, а затем и в прочих казачьих войсках, взамен форменной их одежды, новое обмундирование иного покроя, устанавливаемое для формируемого тогда Бугского Казачьего Войска, под названием чекменя и куртки к нему. Исходя из вышеприведенных изысканий, и, всматриваясь по описаниям, рисункам и сохранившимся старинным образцам в технические особенности покроя зипуна и кафтана, выработанные долгой народной практикой, комиссиею были отысканы те детали покроя, значение которых и должно принести существенное усовершенствование формы казачьей одежды. И действительно, вводя дополнительно в покрой татарки. Уже представляющей собой некоторую упорядоченность чекменя, найденные особенности деталей покроя зипуна и чекменя, для комиссии получился образец ныне утвержденного казачьего мундира, заключающий, в покрое своем, все искомые свойства одежды казака, воина и пахаря.

      Восстанавливая же такую целесообразную одежду, представляется уверенность, что казаки, и ныне образуя народное войско, обязанное снаряжаться на собственный счет, не будут уже чуждаться своей формы одежды и станут ее носить и в домашнем быту, а отсюда явится большая гарантия в исправном обмундировании казаков при вызове их на полевую службу. При фактическом сравнении отмененного покроя чекменя с покроем мундира, ныне утвержденного, наглядно обнаруживается преимущество последнего в нижеследующем:

      1) Воротник нового мундира шьется мягким, без проклейки, с более скошенными и закругленными концами. Застегивается правый край на левый край воротника свободно, а при поддетой под мундир теплушке (бешмета, настеганного ватой) сходится край с краем. Этим покроем устранен недостаток воротника твердого от проклейки, ломающегося, в большинстве узкого, впивающегося в шею и сдавливающего мускулы и артерии шеи.

      2) Мундир делается во всех частях свободным для движения рук и тела, и такой полноты, чтобы мог быть надеваем на теплую одежду (теплушку), для чего по борту пришивается двойной ряд петель. Кроится мундир двубортным, с косыми закругленными бортами, составляющими продолжение края воротника, причем бочки и спинки мундира выкраиваются вместе с соответствующими им частями юбки. Этим покроем устранен недостаток узкого однобортного прежнего чекменя, с расстегивающимися бортами и представляющими щели по груди. Одинаково отрезанная юбка чекменя, не прилегающая ниже пояса к животу, с расходящимися короткими шестивершковыми полами, — не могла служить надежным покровом живота.

      3) Между бочками мундира и спинкою его, вшиваются на боках, от талии к рукаву, особые клинья, верхняя часть которых срезывается остроконечно и пропускается в рукав в виде ластовицы. Этим способом вставки боковых клиньев и вшивания ластовиц под мышкой достигается в покрое нового мундира просторность для груди и спины, равно и для свободного движения рук человека, обязанного мускульной работой. Самые рукава вставляются более горизонтально, чем прислоняются отвесно, то есть пригонка делается на человека с приподнятыми, а не с опущенными по швам руками.

      4) Юбка нового мундира, составляя продолжение бортов, полами заходит одна за другую у подола на 6-7 вершков, смотря по росту. В прежнем чекмене полы заходят 1-2 вершка. Длина юбки не в 6 вершков, одинаково на всякий рост, как при старом чекмене, а до колена, сообразно росту каждого, достаточно прикрывающая ногу до края голенища сапога.

      5) Для постройки новых мундиров установлено неворсованное, плотное, более прочное сукно, в отмену присвоенного до сего, ради щегольства, ворсованного, тонкого, непрочного и дорогого, ценою до 3-х рублей за аршин.

      6) Вместе с новым мундиром, такого же покроя, установлена на службе в подспорье к мундиру, общепринятая и носимая казаками в домашнем быту, теплая одежда, над названием теплушки, архалука или бешмета. Теплушка строится из произвольной ткани темного цвета на подобной же подкладке с простеганною ватною прокладкою от воротника до низа пол. Надевается в холодное время под мундир, а без оного под шинель, надетую в рукава.

      По усмотрению же полкового начальства, дозволяется надевать теплушку без мундира и шинели на домашних учениях и занятиях. Введением в обмундирование казаков теплушки, как подспорье мундира, достигается известное сбережение мундира, а с другой стороны является большая обеспеченность в сохранении здоровья и сил людей, при резких климатических изменениях погоды.

      7) Такой усовершенствованный покрой мундира дает возможность строить обмундирование в запас на три мерки и значительно облегчает пригонку с небольшими переделкам мундира самими казаками или их женами.

      Из всего вышесказанного становится очевидным превосходство утвержденного ныне мундира казачьего образца пред старым, отжившим свой век чекменем, а казаки, видя в настоящем упорядочении их формы одежды проявленную заботливость в охранении их интересов, надолго останутся благодарными.

      Ныне, более чем когда-либо, казаки нуждаются в проявлении к ним такой заботливости. Оставаясь обязанными, согласно положениям, служить на собственной лошади, со своим снаряжением, обмундированием и холодным оружием, казаки, в домашнем их быту, год от года беднеют от независящим от них экономическим условиям сельского хозяйства и коневодства, с другой же стороны прогрессивно возрастают цены в приобретении строевого коня и прочих необходимых предметов воинского снаряжения казака.

      В соображениях облегчения способа обмундирования казаков в домашнем их быту, и изготовления запасного в складах для службы обмундирования, приняты некоторые меры, а именно: в Уральском Казачьем Войске учреждена войсковая обмундировальная мастерская, в которой обучаются портные и производится постройка казачьих мундиров, как для молодых казаков, выходящих на службу, так и для запасного склада мундиров на случай их востребования.

      В Оренбургском Казачьем Войске заведены, попечением войсковой администрации, запасные склады сукон, из которых казаки всегда могут приобретать для своих мундиров однообразное, хорошее и недорогое сукно.

      В Войске Донском принят подрядный способ обеспечения казаков исправным обмундированием и воинским снаряжением. Администрацией заключен контрактный договор с тремя торговцами, под названием войсковых комиссионеров, которые обязаны согласно установленных образцов и по договорной цене на вещи, иметь склады в определенных пунктах для продажи из них всех потребных предметов.

      Последний способ, хотя и облегчает войсковую администрацию в ее заботливости своевременного предоставления покупки казакам вещей обмундирования и снабжения, но в то же время имеет значение некоторой монополии с известными недостатками ее, убивающей кустарный промысел.

      Казалось бы, справедливым, независимо договорных условий, сделанных с комиссионерами, войсковою администрациею могли бы быть организованы местные запасные склады доброкачественного и недорогого сукна, седельного, высушенного и соответствующего породе, дерева и прочего, и этим путем предоставить казакам дешевую, из первых рук, покупку материалов, необходимых для постройки обмундирования и снаряжения домашними их средствами.

      В памяти еще оставшихся стариков вспоминается, что Донские казаки в последний раз были одеты в чекмени самотканого местного сукна, выступая полками с Дона в Турецкую 1828 года компанию.

      Журнал «Разведчик»

      № 164

      30 ноября 1893 год



      Журнал «Разведчик» «Казаки в китайской деревне»

      Англичанин Юлий М. Прайс издал книгу под заглавием «От Арктического океана до Желтого моря», в которой описан пройденный художником путь, набросаны очерки русской администрации в Сибири, а также несколько картин пограничной службы русских казаков. Один из этих рисунков Прайса помещен в английском журнале «The illustrated London News», откуда и мы его заимствуем. Китайская провинция Печели подходит к границе русских владений в Приамурском крае. Здесь русские близко соприкасаются с китайцами.

      Рисунок изображает сцену из пограничной жизни. Сотня казаков пришла в китайскую деревню; намерения казаков совершенно мирные; это просто обмен любезностей между офицерами великого белого царя и офицерами Небесной империи, соперницы солнца и луны. По исполнении правил вежливости они дружески пьют чай. Эти прогулки представляют приятное развлечение в скучной и монотонно пограничной жизни.

      Журнал «Разведчик»

      № 125

      1893 год

      S. S.



      Журнал «Разведчик» «Есаул Репин и сотник Студеникин»

      Газета «Донская речь» поместила в № 28 интересную статью господина Б. В. Есаула. Заимствуем из нее нижеследующее:

      В течении настоящей зимы командирами наших гвардейских донских полков неоднократно приглашался для военных сообщений в полковых офицерских собраниях полковник Потто, в настоящее время занятый составлением истории 4-го драгунского Нижегородского полка. История этого полка по совместной службе на Кавказе драгун с нашими донцами, тесно связана в своем содержании с изложением отдельных боевых эпизодов из столетней прошлой службы донских казаков на Кавказе.

      Как образец, мы позволяем себе привести один из подобных случаев.

      Вот что случилось на Сулакской линии 21-го февраля 1850 года.

      Между Чир-Юртом, где квартировал Нижегородский полк, и Темир-Хан-Шурою, главным местопребыванием командующего войсками в Дагестане, существовало несколько промежуточных постов. На одном из них в Темиргое была расположена пехотная команда и полусотня донских казаков, под общею командою войска Донского сотника Ренскова.

      Утром 21-го февраля на Темиргоевский пост прискакал князь Куссум-Бек, владелец Шампал-Янги-Юрта, с двумя своими нукерами. Он сообщил, что большая конная партия, разграбив в пространстве между Сулаком и Тереком ставку ногайского пристава, переправилась назад ниже Казиюрта и камышами пробирается в горы. Не успел он сообщить это известие, как партия вдруг выдвинулась от камышей и на полных рысях понеслась чрез плоскость. Горцы, видимо, торопились достигнуть Миатлинской переправы прежде, чем им успеют преградить дорогу. Как раз в это время на посту случайно остановилась на отдых целая донская сотня есаула Репина. Пятьдесят казаков тотчас вскочили на коней и храбрый Репин, не думая о числе неприятелей, пустился за партиею. С ним поскакал и Куссум-Бек со своими двумя нукерами. Воинский начальник укрепления, сотник Ренсков, точно предчувствуя катастрофу, выслал для поддержки казаков взвод 14-го Грузинского линейного батальона с подпоручиком Голохвастовым, а сам между тем распорядился поднять тревогу по Сулакской линии. С постовой батареи грянули три условных пушечных выстрела. Горцы, не желая ввязываться в дело, кинулись в сторону и исчезли в лесу. Партия была большая; но Репин был не из числа тех людей, которые останавливаются при виде неприятеля.

      — Студеникин, — сказал он своему товарищу, — горцы попались в ловушку. Нас мало, но пехота недалеко, нижегородцы также прискачут скоро, а между тем из леса к переправе ведет только одна тропинка. Возьми половину казаков, займи как можно скорее опушку с той стороны, которая ведет к Миатлам, а я насяду на партию в самом лесу».

      Сотник Студеникин был также один из достойнейших офицеров Донского Войска. Он взял 24 казака и во весь опор пустился скакать вдоль опушки. Репин с остальными кинулся в лес и исчез в его чаще. Горцы не ожидали погони в лесу. Теперь они поняли ту западню, в какую попали, и, повернув назад, всеми силами бросились на Репина. Репин проворно спешился, сбатовал коней в круг и стал на дороге. Он все еще рассчитывал, что вот-вот подойдет Голохвастов с пехотою. Но пехота давно потеряла казаков из виду и, слыша в лесу страшную перепалку, не решалась углубляться в эту таинственную, так страшно смотревшую чащу и возвратилась на пост. Репин остался один. А неприятель между тем ломится напролом, чтобы открыть себе дорогу оружием.

      — Держись, братцы, — говорил Репин своим казакам, — не новички, не впервые нам драться с татарами. Дон не забудет своих сыновей. Седые деды и отцы скажут нам спасибо, когда вернемся домой, не уронив славы тихого Дона!

      Но казаков воодушевлять было нечего. Они понимали сами, что выбора между победой и смертью у них не было и, с молчаливой покорностью судьбе, решили сложить свои головы.

      Никто не ожидал, однако же, чтоб катастрофа совершилась так быстро. При одном из налетов горцы дали залп почти в упор. Испуганные лошади шарахнулись. Плохо сложенные батовки не выдержали и разорвались. Кони кинулись в сторону — и горсть казаков очутилась лицом к лицу с тысячною партиею. Что произошло затем — описать трудно. Репин был изрублен первым, и его смерть имела гибельные последствия для казаков. Не стало души обороны, и обороны пала. Из 26 казаков двое пропали без вести, остальные были побиты. Князь Куссум-Бек, рубившийся, как бешеный, наконец, был убит со своими нукерами. Трофеями горцев было 30 лошадей с седлами и все оружие, снятое с убитых казаков.

      Студеникин по первым выстрелам бросился напрямик чрез самую чащу леса на помощь Репину, но там уже все было окончено. Одушевленные победой горцы всеми силами ударили на Студеникина. Студеникин засел в кусты и стал отбиваться. Пуля пробила ему ногу, он оперся на ружье, но не показал и виду страданья. Он понимал, что казаки в нем одном ищут спасенья и сумел нравственные силы свои передать подчиненным. Но из 23 человек семь уже выбыло из строя, когда отдаленный топот скакавшей конницы привлек на себя внимание обеих сторон. То были нижегородцы. Два эскадрона их, высланные из Чир-Юрта, неслись во весь повод прямо к месту боя. Но они опоздали. Горцы, оставив Студеникина, рассыпались и ушли за Сулак.

      Журнал «Разведчик»

      № 95

      1892 год



      Журнал «Разведчик» «Кубанские Ведомости» № 55

      В прошлом году по Кубанскому Войску было отдано распоряжение о введении в станицах обучения стрельбе из ружей «Монте-Кристо» и скачек для малолетних. Эта новинка была радушно станичникам принята. В текущем году «скачки» во многих станицах были уже произведены. Ниже приведено описание их в станице Андрюка. Скаковой круг был устроен еще с осени, и тогда же еще некоторые казачата имели уже возможность подъездить своих лошадок и самим поездить на седле; многие практиковались «охлябью».

      29-го марта после обедни и церковного парада вся станица высыпала к месту скачек и расположилась на 3-х курганах. На одном из курганов, против флага, были поставлены под красным сукном два стола: один для судей, а другой с призами: стременами и различными наборами для казачьего снаряжения.

      Скачку открыла первая группа (6 человек) 10 и 11-летние мальчики, на сносных лошадях; первая из них обошла круг (2 версты) в 3 с половиной минуты. Из 5 человек 2-й группы первый сделал круг тоже за 3 с половиной минуты. Первая лошадь 3-й группы (5 чел.), состоявшей из 14-15-летних наездников, на рослых строевых лошадях, пришла к флагу в 2 с половиной минуты; лошади, благодаря небольшому весу всадников, шли все время полным карьером. В состязании в «наездничестве» пожелали принять участие все 16 человек. В виду новизны дела и желания поощрить «первых» наездников, строгих требований к состязавшимся в «наездничестве» и «джигитовке» предъявлено не было: предложено было пройти карьером между поставленными в два ряда чучелами и взять два препятствия: переносной барьер и живую изгородь. Нельзя было не радоваться и не улыбаться, видя, как 10 или 11-летний «джигит», весь раскрасневшись, направляет свою лошаденку как можно ближе к чучелу, чтобы ударить по нему плетью: дети видели, как рубили на занятиях шашками молодые казаки и подражали им.

      Состязание было окончено добровольною скачкою с препятствиями и вольною джигитовкою 20-ти казаков, бывших в кругу и сопровождавших по нем малолетков, чтобы юные наездники не нарушали бы правил скачек. Казакам было выдано 5 частных призов. После раздачи призов, малолетки с только что полученными вещами и свидетельствами в руках, при двух флагах, заменявших значки, стройно, в две шеренги, двинулись по улице в станицу; строевые казаки, следовавшие за своими юными товарищами, затянули старую боевую песнь, и вся станица сопровождала всадников.

      Журнал «Разведчик»

      № 155

      29 сентября 1893 год



      Есаул Табунщиков «Казачье седло»

      Конструкция казачьего седла, существующего образца, требует посадку на коротких стременах, почему при высокой щепе (ленчик) всадник сидит как бы излишне высоко.

      Конструкция же седла вынуждает всадника держать ноги в стременах таким образом, что середина ступни приходится в одной вертикальной плоскости с ухом, что при коротких стременах делает ноги как бы излишне согнутыми.

      Обе эти причины производят то, что казачья посадка кажется натянутой, неестественной (дикая посадка, как говорят в Петербурге).

      Эти же свойства казачьего седла вызывают в представителях регулярной кавалерии такое рассуждение: высокая щепа (ленчик) удаляет всадника от лошади, затрудняя балансирование, а короткое стремя затрудняет управление лошадью, посредством шенкелей.

      По-нашему же мнению, высокая щепа вынуждает всадника тщательнее держаться к центру тяжести, а короткое стремя, представляя некоторый недостаток для постороннего зрителя, дает возможность более сильной опоры. В связи же эти свойства конструкции седла делают то, что казак сидит в нем действительно несколько напряженно, но зато твердо. Посадка эта устраняет почти всякое колебание всадника в седле, а потому лошадь, будучи избавлена от невольных упражнений всадника в балансировании, несет свой груз легче. В общем же, казачья посадка является крепкою и дает казаку полную уверенность в себе, то есть тот нравственный элемент, при котором только и возможно проделывать в открытом поле и на полном карьере ту гимнастику, которую проделывает казак во время своей отчаянной джигитовки. (Смотри выше помещенную статью «Джигитовка у казаков»).

      В кавалерийском седле, дающем глубокую посадку (ближе к лошади), всадник бесспорно легче балансирует, а длинное стремя дает возможность легче управлять лошадью посредством шенкелей, но то и другое едва ли приносит пользу вне стен манежа; при дальних же движениях и естественном от них утомлении, эти же причины (глубокая посадка и длинное стремя) ведут, по-нашему мнению, к тому, что всадник, не имея твердой опоры, от утомления начинает, что называется, болтаться в седле, а это в свою очередь ведет к излишнему утомлению и лошади и всадника.

      В особенности это имеет значение при движениях рысью: кавалерийскую рысь даже устав признает тяжелой, ибо потребовалось введение рыси облегченной, но даже по сравнению с облегченной кавалерийской рысью, казачья рысь должна быть признана просто легкою.

      Такой вывод, по-нашему мнению, надо приписать тому, что казак в своем седле, твердо опираясь на стремя, тем самым устраняет излишние колебательные движения, производя впечатление полного согласия движений с лошадью, составляя с нею как бы одно целое.

      Всецело защищая конструкцию (идею) казачьего седла, мы далеки от того, чтобы признавать существующий образец идеальным и могли бы наметить такие вопросы:

      Не следует ли сделать щепу (ленчик) несколько выше, дабы подтянутый к ней потник давал более свободный проток воздуха?

      Не следует ли палицы делать несколько длиннее, чтобы, увеличив площадь соприкосновения седла со спиною лошади, равномернее разложить тяжесть носимого лошадью груза?

      Журнал «Разведчик»

      № 93

      11 апреля 1892 года



      Николай Букин «Христос Воскресе!»

      И вот уж сколько лет
      Вдали от солнечного Края
      Среди лишений, горьких бед.
      Душа, в тоске изнемогая,

      Родному Краю шлет привет:
      Христос Воскрес! Христос Воскрес!

      Случайных радостей мгновенья,
      Сверкнув заметным чуть лучом,
      В сей день Христова Воскресенья,
      С душой сроднившимся путем

      Родному Краю шлет привет:
      Христос Воскрес! Христос Воскрес!

      Улыбка горькая, закравшись
      В усталых с годами глазах,
      С надеждой давнею смешавшись,
      Далеко в радужных цветах

      Родному Краю шлет привет:
      Христос Воскрес! Христос Воскрес!
      Прекрасных чаяний полна,
      Любовью ревностной согрета,
      Мучимой верою больна,
      Душа, ища родного света,

      Родному Краю шлет привет:
      Христос Воскрес! Христос Воскрес!

      И веря в час освобождения
      Страны Казачьей от оков,
      Ко дню Святого Воскресенья
      С порывом в сердце шлет ей зов:

      Христос Воскрес, воскрес Святой!
      И ты воскреснешь, Край родной!

      25 апреля 1935 года
      журнал «ВК»
      № 173
      стр. 5


      Трегуб Петро «Хрыстос Воскрэсэ!!!»

      Хрыстос Воскрэсэ!!!

      Ридни побратымы, кубанци!

      Як тяжко и важко зараз на души, хочеться плакаты, алэ ж нибы хто пидказуе — тэрпы, козаче, тэрпы.

      Страшно сказаты — замисть свяченого ягнятка, люды йидять огидну страву! Сьогодни нэбэзпэчно нашому козакови трудовныкови-хлиборобови понэсты до церквы то, шо заробыв вин, бо виднимэ «рабоче-крэстьянська влада!»

      Сьогодни всэ козацтво дийшло до своей голгофы — гадаю, шо нэ помылюся, як скажу, шо тяжчого момэнту страждань физычных и моральных козацтво ще николы нэ знало за всю свою историю, бо ранише його хоч и мучилы, грабувалы и знущалысь над ным, та хоч нэ говорылы в його имэни и нибы в його оборони, його мучитэли и каты, як тэ робыться тэпэр на свитовых торжищах!

      Як нэ ховають козацтво наши гробокопатэли, якый тяжкый каминь нэ прывалюють йому на труну, якыми пэчатямы нэ прыпэчатують и якых кустодий нэ прыставляють до Його гроба — всэ дарэмно, бо нэ можна вбыты правды и нэ можна загасыты духа живого!

      Святой и чистой справы нашой нэ зможуть опоганыты поцилункамы своими нияки юды, а сылы порыву козачого нияки ворота пэкольни — подолаты!

      И хоч мы и плачемо сьогодня на Вавилонськых риках и рыдаемо дома в той час, як щастлыви народы, шо так само як мы воскрэслы з нэбуття, вэсэло святкують сьогодня дэнь свого воскрэсэння, як домовытый господарь у своий власний хати, — хоч у наший хати кат святкуе, та мы нэ повинны тратыты ни на хвылыну виры и надии в тэ, шо и мы нэвдовзи свого досягнэмо, бо твэрдо вирымо в наше воскрэсэння! Бо вмырають люды, а идэи вични, и тым дужчи идэи, чим бильше за ных прыйнято мук!

      Тому вси хвылыны тяжкого смутку и горя национального нэ тратэмо виры и надии, а клычемо до всих наших дорогых братив и сэстэр скризь по широкых ланах Кубанськых и по чужих прытулках; крипиться, браты и сэстры, нэ пускайтэ зброи з рук и в розпач нэ впадайтэ, бо ще и мы диждымося Божой ласкы!

      Хрыстос Воскрэс!

      Воскрэснэ и Кубань Нэнька!

      Трегуб Петро

      10 мая 1928 года

      журнал «ВК»

      № 11

      стр. 22



      Владимир Куртин «Казачьи Думы» № 27, 9 августа 1923 года

      (журнал любезно предоставлен Сергеем Юрьевичем Василенко)

      Невежество

      В последнее время в среде русской эмиграции живо обсуждаются соответствующие вопросы по поводу компании, поднятой ныне против казачьего возглавления.

      Одно остается яркое впечатление. Судящие и рядящие казаков знают мало или совсем не знают.

      Слушая разговоры о казаках, я вспомнил один случай, имевший место в 1915 году в Севастополе.

      С несколькими офицерами приехал я в Севастополь в качестве квартирьера от 2-ой Кубанской пластунской бригады. Однажды на квартире моего знакомого собрались знакомые морские офицеры, интеллигенты, служившие в различных учреждениях, несколько дам…

      Разговор велся главным образом о казаках, к тому времени уже успевших зарекомендовать себя на всех фронтах.

      Все знали, что в Севастополь должны прибыть с турецкого фронта казаки-пластуны. И вот один молодой моряк, на просьбу дам объяснить им, что такое — пластуны, сказал следующее:

      — Пластуны — это небольшой народец, живущий на Кавказе. Все мужчины этого народа, начав с детства ползать на животе, очень привыкают к этому способу передвижения, и потому служат для армии прекрасными разведчиками… С кинжалами в зубах, бесшумно и незаметно подползают они к неприятельским окопам и вырезают целые роты. И также бесшумно возвращаются. Один из штатских подтвердив, что пластуны хорошие разведчики, не признавал их за особый народ. Он говорил, что пластуны — это те кубанские казаки, которые являются приверженцами особой секты — «пластунов».

      Этот разговор происходил в том самом Севастополе, где в музее обороны стоит пластун, уже тогда, в Севастопольскую войну, прославивший себя беспримерными подвигами, и происходил в то время, когда весь свет удивлялся храбрости пластунов на Кавказском фронте.

      Приблизительно такие же и столь же близкие к истине оценки дают зачастую казакам и казачьим политическим верованиям и представители нынешней русской эмигрантской интеллигенции.

      Для одних казаки — те же русские люди, но исповедующие противогосударственное учение — сепаратизм; для других казаки — народец, живущий по окраинам Российского государства, элемент неспокойный, бунтовой, который или нужно превратить в крестьян Кубанской, Донской и так далее губерний или выгнать из пределов государства Российского в Центральную Азию.

      Третьи отрицают за казачеством право иметь своих атаманов, свою выборную власть, свои особые экономические права, свой особый порядок отбывания воинской повинности и тому подобное.

      Эти «знатоки» не только не признают казачьей самобытности, права казаков распоряжаться у себя дома так, как этого хотят сами казаки, но не признают и самого казачества.

      Они говорят: «Казачество — это сословие — в России, какая бы она не была, сословий быть не должно. Все ваши разговоры о каких-то исторических правах, о традициях, о какой-то самобытности — все это пустяки. Между казаком какой-нибудь станицы и мужичком села, положим, Калужской губернии нет никакой разницы, кроме той, что казак был богаче мужика. Но будущая Россия не может терпеть особого привилегированного класса. Самый большевизм в России оказался возможным только благодаря тому, что в России все население было поделено на сословия — привилегированные и непривилегированные. К первым относились дворяне, казаки, духовенство; ко вторым — крестьяне, рабочие, то есть большинство русского народа. И так далее и тому подобное...»

      Слушают казаки подобные речи и отвечают на эти выпады молчанием. И к без того безрадостному беженскому существованию присоединяется еще горечь обид и оскорблений, наносимых такими же изгнанниками.

      20 августа 1923 года

      Сплит



      Тимченко М.С. «Охотничий сезон»

      Михаил Сергеевич Тимченко

      (станица Сергиевская Кореновского района)

      Об охоте еще в старые времена очень много написано и расписано. Как-то встретил на странице архивного документа за 1892 год: «охотники — народ особый, складу обычно не худого и средственного, характер имеют весьма беспокойный, особо перед началом сезона и во время оного, в большинстве добродушные и подельчивые, со всеми живут согласно. Случается, что хмельных напитков напиваются по часту, но в основном до того или далеко после и тогда наполненные веселым нравом, становятся словоохотливыми рассказчиками».

      Сегодня стоит добавить, что охотники по-прежнему считаются народом особым, а поэтому состоят на особом поштучном учете как в охотсоюзе, так и в милиции и раз в пять (почему-то именно в пять) лет своим столпотворением в районной поликлинике, добыв целую кучу чересчур различных и высокооплачиваемых справок, завершают свои мытарства в той же милиции, доказав конституционное право называться таковым...

      Обычно с января до самого яблочного Спаса в станице спокойно... Потом иногда, мимоходом, между прочим, при встрече:

      — Ну, шо? Скоро, не чув?

      — Та кажуть, числа с пятнадцатого - двадцатого, не раньше...

      — Ну и, слава Богу, хай все успокоится и подрастае...

      Тем временем начинаются заготовка боеприпасов, поиск патронташей. Кое-кто вдруг вспоминает, что надо почистить свой дробовик, оставленный где-то в тайнике после прошлогодней охоты. Идет выбор и тренировка подсадных крякух. У кого есть — поглаживают загривок гончего пса:

      — Скоро, дружок, скоро...

      Хотя собаки, признаться, у наших охотников скорее для моды, чем для охоты, они с удовольствием бросаются в осеннюю воду, выскакивают на берег с добычей, и задача хозяина — успеть добежать и отнять крякуху. Не успел — одни перья останутся. Перепелки — те глотаются целиком, как благодарность себе за сделанную стойку перед выстрелом. Гончие натаскиваются на зайца особо. Но мне ни разу за свою жизнь не приходилось услышать хотя бы о единственном случае, когда четвероногий друг и помощник завернул того зайца на хозяина. Обычно он поднимает ошалелого зайца, который сам выбирает противоположный от охотника маршрут и гонит его по камышам и балкам, по окраинам соседних хуторов и станиц и отощавший через дня два-три находит свой дом. А большей частью отдохнувший и сытый в тот же день под вечер, облизываясь, дружелюбно повиливая хвостом, торжественно встречает своего уставшего хозяина.

      Год на год не приходится. Но все-таки закономерность прослеживается. Охотников много — дичи нет. Когда дичи много — охотникам некогда… Чтобы как-то быть с добычей тем, кто вышел в степь впервые и видел того зайца лишь в детстве на страницах «Букваря» или «Родной речи» (обычно это устраивается для высокопоставленного начальства) — годится обычный домашний коричневый кролик. Высади такого где-нибудь на зеленях да еще не одного, и будет бедняга после каждого выстрела отскакивать с перепугу чуть в сторону, пока и уши не поотбивают...

      В этом году впервые у нас в порядке охотничьего эксперимента попробовали привязать в лесополосе подсадного, замухрыженного, черномазого подсвинка в надежде на то, что убегающие от наводнения в соседних районах кабаньи выводки услышат мирное похрюкивание своего культурного сородича, соберутся вокруг, и тогда десять пар стволов со специально отлитыми жаканами решат судьбу намечаемой встречи. Но страдающий от одиночества поросенок, учуяв что-то неладное, решительно перегрыз веревку и вместо того, чтобы бежать через поле на свою родную акционерную ферму, где его выкупили специально для этого мероприятия, юркнул в густую середину лесополосы и замелькал между деревьями по направлению к Медведовской, под грохот оружейной канонады ловко обошел выставленные охотничьи кордоны и, когда казалось, что вложенные в него деньги потеряны — кем-то выпущенная вдогонку пуля остановила беглеца.

      Последние дни перед открытием — как перед великим сражением. Нервы на пределе, пропадает сон, перед глазами камыши, темно-зеленые ковры ряски, клубы стелющегося тумана, ранняя бодрящая прохлада на осенней зорьке. Это надо почувствовать и пережить!

      Накануне обязательно собирается общестаничное охотничье собрание, на котором подробно уточняется в очередной раз: что и как, где и на кого, чем и с кем, когда и сколько, на какие и почему, кто и за кем?

      Поскольку почти у каждого охотника по несколько ружей — даются последние рекомендации насчет калибра, пыжей и величины заряда в зависимости от сложившейся в этом сезоне жирности перепела, кряквы, чирка или лысухи и пробиваемости заячьего пуха...

      Рассказывают, что последние годы у нас замечено два заячьих вида — гончаки, которые мотаются обычно вдоль лесополосы. Они крупные, задние ноги длинные, шерсть более серая, жиру на палец по брюху и степовые середняки, обитающие от лесополосы метров за двести в середине поля. Они более коренасты, пошустрее, бегают туда-сюда, вдоль и поперек. Если для этих и нулевки хватит, то по гончакам надо бить тремя нулями и не меньше...

      Иначе как одуванчики, пух слетает, и обнаженный гончак, вытаращив глаза, обязательно уйдет или в сторону откормсовхоза, или рванет с перепугу, без остановки на Платнировскую... Таких видели в ноябре на трассе под Журавкой, организованно уходивших в Новоберезанский заказник...

      Поговаривают, что есть и еще один вид, который днем беспробудно спит, а ночами любит выделывать кренделя под светом фар среди ночи, умело уходит от ружейных залпов и выводит «Ниву», ВАЗ или любую модель «жигулей» на торчащие гидранты оросительной системы или затянутые илом распределительные колодцы, а то и на каналы открытой системы. И тогда — поутру, как после боя — согнутые гидранты, разбитые радиаторы и передки, оборванные задние мосты и колеса, лежащие и торчащие в тех самых каналах, как в противотанковых рвах, остывшие автомобили... Спешат сюда тягачи, сварки, люди... После этого себестоимость заячьего мяса значительно увеличивается... Заяц, хотя по природе и трус, но охотиться любит!

      На собрании обычно в порядке согласования формируются степные команды и ежегодная экспедиция на кабана в горы Горячего Ключа, которую обычно возглавляет станичный атаман. Учитывая серьезность кабаньей охоты, определяется самый отчаянный охотник, которого рассвирепевшее кабанье стадо в азарте может догнать до сухой груши на окраине лесной просеки, а он уже наверху без передыха на всю горячеключевскую округу мог бы заорать не своим голосом:

      — Брааатья-ааа! Воны тут! Давайте так, шоб сразу всих и в попад!

      Обычно уже на следующий день после собрания возле хлебных ларьков на рынке:

      — Вы чулы, шо охотники собирались?

      — Ни, а шо?

      — Та внучок Федосия Горобца вроде так сказал: «Ну шо, давайте посоветуемся. В позапрошлом году на открытие охоты взяли на каждого по бутылке — приехали без ружжей. В прошлом — по две — пришли пешком, без автобуса, Як поступим в цем году? Есть предложение — взять по три, ружжа не брать и с автобуса не вылазить!»...

      Конечно, хохот долго не стихает. На то она и охота, чтобы смеяться, а когда люди смеются — они дольше живут...

      И уже потом, после собрания, можно отправляться на чем угодно и куда угодно... Бывает, когда сборы закончены, женский голос вдогонку:

      — Мыкола! Ты уже поихав, а патроны на шо мини оставыв?!

      — Возвращаться не буду, а то ны повызэ!

      Как-то наши охотники после долгих споров решили, что едут «на Албаши». Для домашних это звучало загадочно-таинственно и произносилось шепотом «на Албаши». Было в этом слове какое-то незнакомое созвучие, вроде названия далекого американского штата возле Миссисипи, где водятся крокодилы, обезьяны и настоящие попугаи. Поэтому провожали, как в армию; и грустно, и радостно! На самом деле тихая, всегда спокойная речка Албаши, протекающая в стапятидесяти километрах от Кирпилей, так и не дождалась сЕргиевских стрельцов. Они стали лагерем невдалеке от своей родной станицы, на уютном полуостровке, окруженном зарослями высокого камыша... Так было задумано!

      Проходит день, два... Жёны охотников одна другую спрашивают:

      — Ну як твий охотнык, шо прынис?

      — Та вин на Албашах!

      — А-а-а?!

      А перед обедом у магазина малыш дергает за подол юбки:

      — Мамко, мамко, глянь — наш батько с дядьком Алешкой водку поныслы в машину.

      — Замовчи! Цэ тоби показалось! Воны на Албашах!

      — Та ни, мамко, дядько може и ны Алешка, а батько — наш, — не унимался малыш.

      Это когда идет сезон на утку. А вот когда идёт охота на перепела, то на вопрос: «Дэ був ночью?», обычно растерянно: «Дэ, дэ? На засидки!»

      Можно непременно догадаться, что это означает, но тут одной фантазии мало... На зайца, оно все понятно; мороз, обязательно снег и луна, скирда люцернового сена, заяц и ты, один на один... А в августе, когда все в степи живет теплом, цветет и пахнет высокий травостой, длинные валки недоспелой травы, яркозвездное небо, перепоясанное туманностями млечного пути и тут внизу, на земле, непонятно откуда цвёхает: «спать пора, спать пора...» — объяснить, что такое перепелиная засидка, становится довольно сложно.

      Разборка продолжается зачастую не одну неделю, а иногда заканчивается тем, что кто-то той самой перепелке оконные ставни и забор обольет дегтем на память о той ночной охоте…

      Завтра поутру начнется, а уже под вечер на этот раз в расчищенном проеме лесополосы, что в сотне шагов от глубокой балки с ее широкими плесами, впадающую в Кирпили — длинные столы, на которых разложены домашние припасы: тут и кружочки домашней колбасы, и ковбык, обязательно сало и вареники, копченые окорока и домашние утки, караси и судаки, пожаренные тут же накануне на переносной газовой печке, обилие всяких овощей, воды, пива и дальше по степени увеличения градусности для тех, кому можно и без ущерба...

      Однотонно тарахтит передвижной электрогенератор, освещая двумя лампочками этот проем, защищенный от сквозняка с трех сторон брезентовыми пологами, попахивает дымком от мигающих углей притушенного костра, создавая особый неповторимый домашне-степной уют для этих людей...

      Когда все готово, обычно самый старый охотник открывает застолье:

      «Ну, шо, братья, будемо здоровеньки! Счастье нам, Боже! Дай, Господи, шоб и тэ було горазд и тэ добре! Та пошлы, Боже, цей празднык провесты, та и другого дождаться! Нехай легонько згадается усим нашим родычам! Будьте здоровы, кушайте на здоровье!»

      Разноголосый гомон поспешно затихает, и кто-то решительно, поймав паузу, начинает: «Распрягайте, хлопцы, конив...» Потом их снова «запрягают» и без остановки с гиком переходят на строевую «Ой, при лужке, при лужке...» И уже далеко за полночь, намаявшись от этой подготовки, охотники расходятся по машинам, чтобы вздремнуть пару часов до той самой долгожданной первой зорьки... Умолкает движок электрогенератора, и вся округа в причудливых застывших тенях, залитая ярким лунным светом, отдыхает в ночи.

      После той зорьки все то, что не успело подняться с воды и упало с неба, сносится в общую кучу, общипывается, варится, жарится и съедается без остатку. Порожняком, слегка уставшие, гордые и счастливые, охотники возвращаются в станицу. Угощать родычив и домашних они будут в другой раз.

      Постепенно тех разов становится все меньше и меньше... Поскольку перепелка по общим затратам превышает рыночную стоимость домашней утки, дикая — увесистого откормленного предновогоднего гуся, а заяц стоит хорошего индюка — в охотничьих домах все чаще возникают споры и сумятицы. И хотя совсем недавно, на открытии сезона, уже после того, когда веселый нрав откуда-то изнутри распирал души и по какому-то особому родственно-казачьему чувству охотники вспоминали своих прапрадедов «яки променялы своих жинок на тютюн да люльку» и вроде с ними вышагивая сегодня «по-пид горамы та долынамы.» особо старательно выспивувалы «Мэни с жинкой не возыться» все заканчивалось тем, что «як батько сказав, так по-матэрыному и будэ».

      И тогда день на охоту выделяется батькам лишь изредка, как великодушное поощрение за примерное поведение. А отметить начало и конец охотничьего сезона им никто не может помешать. Так было при наших дедах, так есть сейчас и уверен, так и будет всегда.



      Щербина Ф.А. «История Кубанского Казачьего Войска Том II»

      Екатеринодар, 1913

      Стр. 5, 7, 8, 16, 19, 20

      Черкесы называют сами себя «Адиге». Адиге или адыхейцы — общее на их языке название того древнего народа, от которого произошли все черкесские племена. Шора Ногмов, написавший небольшую брошюрку «История адыхейского народа», пытался по созвучию связать название адиге с названием древней южной народности антов — антихе, ант. Корень этого названия он нашел во многих черкесских словах: антигишаго —антский юноша, антигишу — антский всадник, антигиуорк — антский дворянин и пр.

      Даже слово нарт, по его толкованию, представляет сокращенное нар-ант, что по-русски значит глаз антов. Но относительно антов есть прямые исторические указания, что это было славянское племя. Таким образом, если верно предположение Шоры Ногмова, то получается повое указание на связь, существовавшую между прародителями черкесов и прародителями славян, принадлежавшими когда-то к одному и тому же арийскому, ветвившемуся на киммѳров, скифов и антов, корню. Замечательно, что у черкесов в древнее время встречались имена, сильно напоминающие собою наши древнеславянские. Так, в VI веке по Р. Хр. в походе против аварского князя Байкана, или Бакана участвовал черкесский князь Лавристан. До последнего времени у горцев встречались также имена Астемир, Оздемир, Хастемир и прочие…

      Шора Бек-Мурзин Ногмов, кабардинец по происхождению, пытался воссоздать «Историю адыхейского народа», но под этим громким названием даны лишь эпизоды из истории кабардинцев, в виде пересказов со скудных по количеству отрывков из народной поэзии. Султан Крым-Гирей оставил лишь две-три записи сказаний на страницах «Кубанских Ведомостей».

      Современникам приходится довольствоваться в этом отношении очень малым…

      Первыми от Черного моря жили натухайцы или, правильнее, нетха-куадже. Начиная с берегов его, в пределах между устьями Кубани и до р. Пшады за Геленджикскою бухтою, они занимали своими аулами пространство на восток до р. Адагума и некоторых притоков его. В таком виде владения их напоминали огромный треугольник, с основанием на Кубани и вершиной на черноморском побережье южнее Геленджика…

      Главное пристанище народа Чах или Хагач было на Абрау, где Хагач так возгордился, что, по повелению неба, как гласит легенда, главный аул его провалился в преисподнюю и на месте аула образовалось озеро Абрау...

      У р. Абин кабардинцы в союзе с темиргоевцами (кемгой) в свою очередь разбили аварские полчища, и кабардинцы стали господствующим племенем в этих местах. По смерти Инала на р. Бзыби, сыновья его поссорились между собою и переселились с Черноморского побережья в нынешнюю Кабарду. Еще раньше кабардинцы под начальством Кеса покорили кяхга, т. е. низовых жителей…

      Судя по показаниям черкесов, в состав адыгского народа всюду входили двоякого рода элементы— собственно адиге, аборигены, и иностранцы, пришлый элемент. Соединение тех и других в один народ произошло, благодаря различному укладу их жизни. У аборигенов господствовал родовой быт в более или менее чистой примитивной форме. Были племена и поколения, и во главе их стояли родовичи, старейшины, руководившие народом, как уважаемые в роде лица. Об этом свидетельствуют и легенды, и прямые указания черкесов. Сначала старейшинами «были лица по старшинству в роде, по праву отцов, а впоследствии, когда население умножилось и взаимные отношения осложнились, народ стал выбирать старейшин.

      С иным укладом общественной жизни явились к аборигенам иноплеменники. Несомненно, что и у этих последних было много общего с черкесами, были еще следы родового быта, общность воззрений на землю, на имущество, на военное дело и т. п.

      Иначе не слились бы так крепко одни с другими. Но у них были и особенности, не свойственные примитивным формам родового быта. Во главе иноплеменников стояли князья, которым беспрекословно покорялся народ, выборное начало было упразднено сильнейшими классами, установлено было обязательное несение повинностей одного класса населения для другого и, вместе с этим, существовала строго организованная военная система управления. В народных сказаниях иноземцы. слившиеся с адиге, рисуются как народ, закованный в сталь, железо и броню.

      И вот, при наличности таких разнохарактерных форм общественного уклада, надо полагать, и произошло слияние аборигенов с иноплеменниками. Мирные родовичи нуждались в военной защите; иноплеменники, пришлые иностранцы, в совершенстве владели оружием и располагали организованною военною силою. На условиях, с одной стороны, защиты, а с другой, подчинения и совершилось по-видимому слияние аборигенов-адиге с иноплеменниками. Как это произошло — путем ли добровольного соглашения, или же принудительным путем неизвестно, но взаимные отношения между аборигенами и пришлою на