КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • юмор-6
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • тексты-2
  • стихи
  • стихи-2
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Куртин В.А.
  • Шевель И.С.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Лопух Я.И.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Рудик Я.К.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Чепурной С.И.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Якименко Е.М.
  • Руденко А.В.
  • Пивень Александр Ефимович


    Скачать книги автора в формате PDF бесплатно тут

    • Кумедно зависывся
    • Тры кума
    • Баба, що зроду не лаялась
    • Батькивськый заповит
    • Выдыма смерть страшна
    • Яки воны нам родычи
    • Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху
    • Прыказкы до горилкы
    • Прыказкы до стравы
    • Як салдат за обидом командував
    • Старынна служба
    • Як цыган коня крав та пиймався
    • Як чорт украв гетьманську грамоту
    • Паниболотськый кордон
    • Хивря та Хымка
    • Цыган на сватанни
    • Вэсэли писни
    • Пан та ворожка
    • Нисенитныця
    • Вэсэли писни-2
    • Вэсэли писни-3
    • Твэрэзый чоловик
    • Колысь правда була, та тэпэр зачерствила
    • Брэхэнька
    • Мэртва баба
    • Тэща та зять
    • Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный
    • Прыспивы до козачка
    • Пан та поштар
    • Дурни люды
    • Дурный Иван
    • Дид та школяр
    • Рождество Христово в народных обычаях на Кубани
    • Весенняя ночь на Кубани
    • Черноокая Катруня
    • Козакы на Кубани
    • До булавы трэба головы
    • Вже дэвять рокив мынуло
    • Гэй, у мэнэ був коняка
    • Чи чуетэ, кубанци?!
    • Кубанськый гимн
    • Яка робота, така й плата
    • Судди слобидськи
    • Кубань моя, нэнько моя...
    • На наший багатий и славний Кубани
    • У лагэрях пид станыцею Уманською
    • До козакив-кубанцив
    • Далэкий коханий дружини
    • Игнат Билый «К 40-летию литературной деятельности Пивня А.Е.»
    • Горилка, як та гарна дивка, хоч кого з ума звэдэ
    • Вильнэ козацькэ вийсько
    • Слава козача нэ вмрэ — нэ загынэ!
    • Правдыва байка про всэсвитнэ лыхо з бидою
    • Песни чорноморськых козакив
    • Нутэ, вси до зброи!
    • ХРЫСТОС ВОСКРЭС!
    • Хто ридну матир забудэ — покарають його Бог и людэ!
    • Рак-нэборак-ззаду очи
    • Надходыть пора: збирайтэся вси до двора
    • Воскрэсны, пидвэдыся, встань, — моя прэкрасная Кубань
    • Чого мое сэрце нудьгуе?
    • По материалам Чумаченко В.К.
    • Як будувалы Остапови нову хату
    • Вбувайтэсь, козакы, у свои чоботы!
    • Российськый аршын
    • Як горилка забывае людям паморокы
    • Васыль та Наталка
    • На дэнь славного дэсятылитнього ювылэю нашого журналу «Вольное козацтво»
    • Неизвестные письма казачьего фольклориста А.Е. Пивня к Ф.А. Щербине
    • Вэсэли писни-4
    • Вэсэли писни-5
    • Н. Боровлев «На смерть Пивня А.Е.»






    • Кумедно зависывся

      (правопыс автора)

      1912г.

      Остогыдило одному чоловикови жыття гирке, узяв вин та й повисывся на верби, коло ричкы. Прыйшла одна баба до ричкы сорочкы полоскать, глянула на вербу, аж чоловик высыть, вона й заголосыла:

      — Ой, Боже мий, Боже! Що-ж це ты, бидненькый, наробыв, свою душеньку загубыв!

      Колы прыдывылась добрэ, аж той чоловик не за шыю повисывсь, а по пид рукамы, вона й каже:

      — Оце, матинко, як-же чудно й зависывся — по пид рукамы; добри люде так за шыю вишаютьця!

      А той тоди чоловик и каже:

      — Пробував и я за шыю, так дыхать не можна!




      Тры кума

      (правопыс автора)

      1912г.

      Зийшлысь раз у одний хати аж тры кума: Матвий, Грыцько та Оверко, та й пьють соби горилочку. Сперва балакалы багато та до чарок як слид прыказувалы, як воно й скризь робытьця по билому свиту та у добрых людей, а дали уже усе перебалакалы та й горилочкы так добрэ насмокталысь, що сыдять соби над столом, насупывшысь та й дримають.

      Колы це трухнувся Грыцько од дримоты, штовхнув Матвия пид бик та й каже, кывнувшы на грахвын з горилкою:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Матвий.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Выпылы по одний та й упьять дримають. А трохы перегодом лупнув очима Матвий, штовхнув Грыцька, та й соби каже, кывнувшы на горилку:

      — Хиба кумэ?

      — А то-ж! — каже Грыцько.

      — Так шо-ж! — добавля Оверко.

      Та й упьять выпылы по одний. Такым маниром и высмокталы кумы усю горилочку з грахвына.



      Баба, що зроду не лаялась

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Здорова, бабусю!

      — Будь здоров, сыночку!

      — Що це ты, молоко продаеш?

      — Молоко, мий чорнявый.

      — А по чому глечык?

      — Двадцять копийок.

      — Це лыхо, як дороге! Чы ты, бабо, в Бога вируеш? Де-ж такы выдано, щоб платылы за глечык молока по двадцять копийок! Це треба з тобою лаятьця, щоб так дорого не продавала!

      — Хай Бог мылуе! Чого мы будем лаятьця! Я зроду ни з кым не лаялась, то й з тобою не буду!

      — От-же полаемось! Бо кажуть, бабо, що ты на молодыци, та в оцьому молоци, чорта зварыла в шаплыци!

      — Та брешеш ты!

      — Ни, не брешу, а правду кажу! А шкуру з чорта засушыла та очинок соби пошыла!

      — Хай ты сказышся з ным! Прычепывся, хуже чорта, бисив шыбенык!

      — Не даром люде кажуть, що ты видьма!

      — Ах ты-ж... Бач прывьязався, щоб тоби рукы и ногы звьязало! Видкиля ты на мою голову взявся!

      — Та й маты твоя була видьма, та не така як ты!

      — Брешеш, брешеш, треклятый недовирок! Бодай тоби рота заципыло, та щоб тебе сыра земля пожерла! Я не знаю твоей матери, а бачу, що смиття! И батько — смиття! Бач, що выдумав, гаспидськый сын! Чы выдалы, добри люде, отаке нападение! Колы-ж я була видьма? Цур тоби на пек, нависный, зо всим твоим родом! Тьфу на ввесь ваш завод!

      — От так, бабо! Молодец, бабо! Постой-же, не лайся, дай слово сказать! Ты-ж казала, що зроду ни с кым не лаялась!

      — Э, не лаялась! Хиба не вылаешся з отакым, як це ты? Одчепысь, хай тоби грець!

      — На, визьмы двадцять копийок та давай молоко; я пошуткував з тобою, щоб вывирыть, чы справди ты не вмиеш лаятьця, а ты бач яке пидняла! На ввесь базарь!




      Батькивськый заповит

      (правопыс автора)

      1912г.

      Мий покийный батько не умив красты и не любыв такых людей, що крадуть, так було прыказуе мени:

      — Гляды, сынку, жывы на свити честно и чужого не пытаючись не беры.

      Так я и слухаюсь батькивського наказу: ничого красты не краду, а лучше попросю, або спытаю. Оце не стало у мене цю зыму половы для коней, а знаю, що у Грыгория Правдия на току у степу багацько есть половы, от я й пойихав до току за половою. Прыйизжаю туда, а там никого нема, звисно зымою кажный хазяин жыве дома, так я й давай балакать сам з собою:

      — Здоров, дядьку!

      — Здоров. А чого тоби треба?

      — Чы можна у вас набрать половы?

      — Та беры, якшо треба!

      Побалакавши отак сам з собою, я набрав повну гарбу половы та й пойихав додому. Выходыть так, що я не пытаючысь, та й не попросывшы ничого чужого не займу, от воно й добре!



      Выдыма смерть страшна

      (правопыс автора)

      1912г.

      Жыв соби десь одын чоловик з жинкою: сперва жылы согласно та мырно, а як завилася лышня копийка у хазяйстви, так став чоловик кумпанию водыть, пьянствовать, а дали не злюбыв жинки, що вона йому раз-у-раз поприкала, та завив соби полюбовныцю. Часто було, прыйде додому пьяный, жинку бье-бье, а тоди до полюбовныци пиде, та ще и з хазяйства що небудь з собою потягне. Скоро перевив вин усе хазяйство, та й жинку так знивечыв, що не стала вона й на людыну похожа. Зачала вона од гиркого жыття просыть у Бога смерты, а смерты не мае. Як прыйде оце пьяный чоловик, зачне йийи быть, то вона й каже:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде, щоб перестала я вот так мучытьця!

      Поставылы раз до йих на кватырю салдата, от вин и почув, що жинка просыть для себе смерты. Узяв вин, пиймав на двори индыка, обскуб на йому жывому усе пирья та й сховав його. Прыйшов додому пьяный хазяйин, бушував-бушував у хати, побыв жинку, а тоди скоро й заснув. А жинка сердешна сыдыть, горюе та плаче:

      — Господи, колы вже до мене смерть прыйде!

      Почув салдат оци слова, пустыв у хату голого индыка та й каже:

      — Зй, хазяйка! Смотри, вот до тебя смерть идьоть!

      А жинка та, глянувшы на индыка, як изскоче на лаву, та як наробыть крыку:

      — Ой, Боже мий, рятуйте! Смерть моя, голубочко! Не беры мене, визьмы мого чоловика!




      Яки воны нам родычи

      (правопыс автора)

      1912г.

      — Яки воны родычи?

      — Через дошкы потычи!

      Вона йому через сусиды титка, а вин йии через улыцю бондарь.

      Дидова сусида молотныкы.

      Пень горив, а вин рукы нагрив, та й став йому дядьком.

      Родына — кумового наймыша дытына.

      — Хто вин такый?

      Ковалив Гарасько та Хымчыний Парасци у первых Юхым.

      Вона йому Васылевому титка, кумовому молотныкови зять.

      Васыль баби сестра у первых, а бабына Гапка сама соби титка.




      Мирка обметыци, коробка гороху — сього, того потроху

      (правопыс автора)

      1912г.


      — Чы гарна у йих дивка?

      — Була-б тоби хороша, та дали никуды! По йийи выду чорт сим кип гороху змолотыв; тепер тильке й годытьця хрин терты!

      — Ой, лыхо, яке страховыще! Так од неи ноччу й перелякатьця можна!

      — Де там ноччу! Вона днем як выгляне в викно, так тры дни собакы брешуть! А одна як прыдывылась, так и сказылась!


      — Що ты за це порося хочеш?

      — Восим рублэй.

      — Восим рублэй! Що-ж це так дорого? Дывысь, яке воно мыршаве — насылу ногамы двыгае!

      — Э, мыршаве! Як бы ты скильке попохворяв, як воно хворяло, то може-б и вовси ногамы не двыгав!


      — Бурочка, бурочка! Нащо ты козака зморозыла?

      — Хай йому грець! Я до його й не доторкувалась!


      — Здорова, дивко.

      — Мишок перу.

      — А чия ты?

      — Куры вробылы.

      — Чы ты, дивко, дурна?

      — Перу з самого утра.

      — Чы й мамка твоя така?

      — Та выперу й сама!



      Оце так дила! Маты Каленыка прывела, та не знаем, як його звать!


      Що я буду робыть? Не хоче мене Хивря любыть: треба йий губы набыть!


      — Мамо, мамо! У дижку з квасом мыша впала!

      — Що-ж ты, вытяг йийи, мий любый?

      — Ни, мамо, воно кусаетьця! Я вкынув туда кишку, щоб вона йии зъила!


      — Ой, там на базари собаку прывьязалы!

      — Чы ты-ж бачыла?

      — Люде казалы.


      — Ой, моя матинко! Снывся мени батенько!

      — Цур йому, доню, — помынатьця хоче!


      — Що ты прынис?

      — Мед.

      — Тоби сыпать наперед!.. А ты що?

      — Горилку!

      — Беры швыдче видро та мирку!


      Як литом собака хекае, вывалывшы од жары язык, так то вин прыказуе:

      — На ката хата! На ката хата!

      А як потягаетьця, выпростовуючы задни и передни лапы и позихаючы, так каже:

      — Оттаку-оттаку соби хату поставлю!

      А як зымою муркае з холоду, скрутывшысь у клубок на морози, так каже:

      — Хоч оттакесеньку хатку!




      — Чого Бог не створыв Евы из ногы Адама?

      — Щоб по трахтырях не бигала.

      — Чого не з рукы?

      — Щоб мужа за чуб не держала.

      — Чом не з головы?

      — Щоб не була розумниша од мужа.

      — А на що з ребра?

      — Щоб мужа любыла та вирно йому служила!


      Напала на одного чоловика добра гыкавка, а другый, щоб посмиятьця з його, и каже:

      — Це твоя душа з Богом балакае?

      — Та вже-ж не з тобою, дураком!


      — Чый ты?

      — Гапчын.

      — А Гапка чия?

      — Жинка моя!


      — Чы ты йив?

      — Ни не йив; а тильке згрыз сухого хлиба кусочок з воловый посочок, та перехватыв того-сього по макитерци, та й тильке.


      — На, дидусю, пампушку, та помьяны дочку Марушку.

      — Бодай чорты твого батька з Марушкою, попик рукы пампушкою.


      — Колы вы будете говить?

      — Тоди, як хлиба не стане!


      — Що ты вечеряв?

      — Скрутни! Покрутывсь-покрутывсь та й спать лиг!


      — Старче, село горыть!

      — Дарма! Я за торбу та й нема!


      — Йиж, брате, хлиб, та на завтра зоставляй.

      — Ничого. Як не стане, так батько достане, а як не буде, так маты добуде.


      — На що це?

      — На пты, щоб дывовалысь таки дурни, як ты!


      — Чый ты?

      — Панькив дядькив.

      — А чого прыйшов?

      — Та дайте нам походенькы, батько и маты просылы.

      — Э. Не знаю, чы воны у нас есть, чы оддалы кому... Гапко! Чы дома наши походенькы?

      — Нема, по станыци ходять! Узяв Нечыпир Крывохатка, що с краю хатка.

      — Иды-ж, хлопче, от туды, на край станыци: там тоби скажуть, чы ты знаеш, чого пытаеш!


      Де дви бабы та тры жабы зберутьця умисти — не переспорыть йих хоч чолович двисти!


      Дурень воду носе, дурна Бога просе: горы хата ясно, щоб ты не погасла.


      Витер дуе та каже:

      — Гу-гу-гу! Увесь свит продму!

      А кожух лежыть тыхенько у кутку та й каже:

      — А мене не продмеш!

      Тоди витер розсердывсь, та й каже:

      — Мовчы, колы тебе нихто не чипае, — тут не за тебе рич!


      Прыйшлы жныва, ходыть жинка, як не жива; а як прыйшлы Покрова, то й жинка здорова!


      Казав козак зимою, на печи сыдячы:

      — Ох, пич моя, пич! Колы б я на тоби, а ты на кони — гарный бы з мене козак був!


      — Якый сьогодня празнык?

      — Дид бабку дражныть!


      Як була я тры годы вдовою, не чула земли пид собою; як пишла я за... пропала моя молодость и сыла!


      Щытав одын чоловик свои волы:

      — Оце рыжый, а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а де-ж шостый? Жинко! Волы не вси!

      — Та де-ж там не вси? Уси дома.

      — Од-же не вси! Дывысь сюда: оце-ж рыжый, вин одын тильке; а оце раз, два, тры, чотыри, пьять... а шостого нема!






      Прыказкы до горилкы

      (правопыс автора)

      1912г.


      Колысь горилка людей розважала, а тепер сама засумувала.

      Добра вода, що не мутыть ума, а горилка, як та дивка,— хоч кого пидведе.

      Пый, та ума не пропывай.

      Хто по повний выпывае, той пид тыном спочывае

      Сим год баба похмелялась, та з похмилья й вмерла

      Дай, Боже, пыть, та не впыватьця; говорыть, та не проговорытьця; на печи спать, а на покути дверей шукать!

      Чарочка кругленька, як я тебе люблю, що ты повненька!

      А по сий мови, та будьмо здорови!

      По чарци, по парци, та вьпять по пьять, та всим по сим, та по стакану, та й станемо на стану.

      По старынному обряду пьють дви изряду!

      А ну лыш по другий, бо чоловик на одний нози не ходыть, а на двох.

      Выпый тры та й вусы протры.

      А выпыймо ще по одний, бо на трьох колесах не йиздять.

      Выпьем по половинци, щоб було легко наший дытынци.

      Выпьем лыш, щоб дома не журылысь.

      Чоловик не скотына — бильш видра не выпье!

      И як ти пьяныци що-дня пьють! Добре, що мы попрывыкалы!

      По козацькому звычаю пьють горилочку до чаю

      Пыво не дыво, а дайте горилочкы.

      Выпьем до дна, щоб не було ворогам добра.

      Выпьем по повний, щоб наш вик був довгый.

      Пый до дна, щоб очи не позападалы.

      Душа миру знае!





      Прыймае душа, хоч з пляшкы, хоч з ковша.

      Щоб ворогы мовчалы й сусиды не зналы.

      За здоровья ваше, та в горлычко наше.

      Ну, дай же, Боже, — чуеш, куме, и ты, небоже, — помершим порожни пляшкы та пляшчата, а нам жывым, горилка й дивчата.

      Дай, Боже, щоб наши ворогы рачкы лазылы, а вам очи повылазылы(шуткуючы)!

      Будьте здорови, в кого чорни бровы!

      Будьте здорови, як бури коровы, а наш бык до цього вже звык.

      Од краю до краю усим добра желаю!

      Здоровеньки будьмо, та себе не гудьмо; чарочка у роток, а здоровьячко у жывоток!

      Из вашых рук, щоб диждалы онук!

      Пошлы, Господы, з неба, чого нам треба.

      Дай, Боже, щоб усе було гоже!

      Хай йому так легко икнетьця, як собака з тыну урветьця!

      Здоров, трам, — выпью я и сам.

      Хоч погано пьетьця, так у чарци не зостаетьця.

      И колы-б цього добра та ще з пиввидра!

      А ну лыш, пошукаем указу, щоб напытьця по другому разу; а як не перервемось, так и по третьому напьемось!

      У пьяныци колы не очи сыни, так спына в глыни.

      И пыть — умерты, и не пыть — умерты; так лучше и пыть и вмерты.

      Тильке й нашого, що ззив та й выпыв!

      Не то пьяный, що наперед пада, а то пьяный, що назад пада.

      Не той пьяныця, що пье, а той що впываетьця.

      Пьяныця проспытьця, а дурень — николы.

      И чарка нова, та горилкы нема: хылю, хылю — не тече, коло серця пече.

      Господы, за що ты мене караеш, чы я колы в церкву ходю, чы я колы кабак мыну, чы я те не вкраду, що лежыть не до-ладу!

      Горилку пый та жинку бый — ничого не быйся!

      Куняе й налывае, налывае — выпывае, свого вику козацького дожывае.

      Пидгуляв Карпо, ще й з копытив збывся. Подавсь додому, то сторч, то боком. Взявся пьяный за тын, як за попа трясця. Бач як качкы заганяе!

      Покажить путь, як горилку пьють.

      Як-бы знаття, що в кума пыття, то б дите забрав.

      Не пьетьця, не льетьця и в чарци не остаетьця.

      Добрывечир вам! Чы рады вы нам? Як рады будете, то й горилочкы купыте, то й спасиби вам!

      Благословы, владыко, мылость твоя вылыка, а чарка мала, горилкы зовсим нема.

      Ты-ж мучениця наша горилка. Ты пройшла уси огнени трубы и кубы, та й попала нам, гришныкам, у зубы! Ты хазяин наш, бородатый, бородою потрясы, нам по чарци поднесы; а мы будем пыть за твое здоровья, та на многия лита!






      Прыказкы до стравы

      (правопыс автора)

      1912г.

      Пословыця говорытьця, а хлиб йстьця.

      — Хлиб та силь!

      — Йимо та свий, а ты у порога постий.

      У нас так, хоч одын рак, та на тарицьци.

      — Гаряче!

      — Студы, дураче! Пид носом витер.

      На ласый кусок найдетьця куток.

      Йиж та вдавысь, та на кольку зопрысь, а з колькы на грушу — розчепирыв чорт твою душу!

      На добрый каминь що не скынь, то змеле.

      Йижте, умочайте, на друге выбачайте.

      Спасыби ни за що, дай, Боже, ниччым оддячыть!

      Спасыби за рыбу, а за ракы нема дякы.

      Спасыби козыному рогу, козыний головци и вам, паны-молодцы.

      Спасыби Мыколи, найився доволи: хлестав-хлестав та й голодный встав.

      Спасыби Богу и мени, а хазяинови ни: вин не нагодуе, так другый нагодуе, а я з голоду не вмру.

      Спасыби за закуску, що ззив курку и гуску.

      Спасыби за обид, що найився дармойид.

      Спасыби за хлиб, за силь, за кашу, та за мылость вашу; не тут-бы був, де ынше, не це-б йив, що ынше, а голодный-бы не був; найився, як бык, перепывся, як смык, голодный, як собака.

      Благодареныкы за вареныкы: борщу не йив, а каши не бачыв, та й так выбачыв.

      Спасет Бог вашу душу на суху грушу, на пень боком, на спычку оком.

      Йиж до поту, а робы абы не змерз.

      Йижте, добри люде, годуйтесь... Як-бы вы зналы, скильке воно стойить!

      Наш пиддячый любыть борщ гарячый, а голодный йисть и холодный.

      Наща невистка — що не дай, те й триска.

      Хоч вовна, абы кышка повна.

      Налыгавсь, як Мартын мыла.

      Допавсь, як кит до сала.

      Оце глытае, мов цопив мурло!

      Йисть, аж нис ходором ходе, аж за ушамы хряпотыть.

      Иззив, як за себе кынув.

      Выбрав ложку до рота, та в мыску не влазыть!

      Напав нежыть — нигде кусок хдиба не влежыть!

      По воли, хлопчыку, раз хлиба, два разы борщыку.

      Оце найився, по саму завьязку!

      Найивсь, хоч пид лавку пидкоты.

      Колы найивсь, просы Бога, щоб не розсивсь!

      Треба трошкы полежать, щоб сало завьязалось.

      Йилы, як паны, а повставалы, як свыни.

      Помотав, похватав, як собака стерво.

      Напекла — бодай катовых рук не втекла!

      Мисыла — бодай йийи трясьця трусыла!




      Чы дижа здижылась, чы хазяйка сказылась.

      Хлиб глевкый — на зубы легкый.

      Що до чого, а хлиб до борщу.

      Сып борщ, клады кашу, — люблю, диты, матир вашу!

      Найився кулишу, що й ниг не поколышу!

      Галушкы не лемишка, а хлибови перемишка.

      Пырогы не ворогы — усе хлиб святый.

      Найився, напывся — лиг та й укрывся.

      Риж мою душу вареныком до подушкы!

      Вареныкы доведуть, що й хлиба не дадуть.

      Из сала не велыка слава, тильке ласощи.

      Що, як-бы ковбаси то крыла! Кращой птыци-б не було!

      И сало потало и ковбасам лыхо стало.

      Стильке смаку, як у печеному раку.

      Тур-тур! Матери в каптур, а батькови в бороду, щоб не вмер з голоду.

      Не пый з видра, бо буде жинка вырачкувата.

      Здоров-пыв, нис утопыв, раков став, воды не достав.



      Як салдат за обидом командував

      (правопыс автора)

      1912г.

      Розсказують люды, що колысь давно, як була война з турком, розставляють було салдатив по квартырях. Як велыке село або станыця, так на одного салдата назначають було по дви або й по тры хаты; у одний вин кватырюе, а ище з двох йому бабы обид та й вечерю носять. Попрыносять оцэ бабы салдатови страву, та й ждуть, покы вин найистьця, щоб посуду забрать; одна баба наварэ та прынэсэ борщу, друга — вареныкив та пырижкив, а третя прынэсэ варену або пэчену курку.

      Сыдыть салдат за столом, як пан якый, роскошуе; а як якый, так ще зачнэ жартувать, та заходытьця коло стравы командувать:

      — Вареныкы-пырогы слева, справа заходи! Ты, курица, подайсь вперед, а ты, борщ, назад осади!





      Старынна служба

      (правопыс автора)

      1912г.

      Э, тепер що за служба! Ось як мы колысь служилы!

      Як збереться було наше вийсько, та глянеш на його здалека, так наче мак цвитэ, або воронэц у стэпу красние. Коны булы дуже добри, коны не цыганськой, так калмыцькой породы, а на масть — якой хочеш! Сидла булы дубови, стремена ясенови, а за уздечки та попругы и казать ничого: з самого лучшого реминю з жерстяным набором!

      Э, тепер що за служба! Он як у нас було, так у кожного козака коло пояса було и карбиж высыть и кажен козак знае, скильке козакив у сотни: копа Романив, копа Иванив, копа Демыдив, копа Давыдив, копа Денысив, копа Борысив — сим кип та й сотня!

      Був у нас сотнык Юхым Супоня, завзятый був з биса чоловик! Так той було прыказуе: надивайтэ, хлопцы, на сэбэ усэ, що в кого йе; одно що нэ будэ ни холодно, ни жарко, а другэ — що куля нэ дошкулыть. Так мы його й слухалы: як надинэ козак на сэбэ кожух, а на кожух свыту, а звэрху бурку, так станэ такый товстый та дебэлый, що чорт його й з мисця зворуше! Та як сядэ на коня, так видкиль нэ зайды — скризь одынаковый; наче вылытый, як посидаем на конэй, та й пойидэм на войну.

      Выйидэм отак раз у чыстэ полэ, колы дывымось, аж якый-сь бисив сын настромыв на палку кычку та й поставыв на гори. Як зачалы мы з тиею кычкою воювать, так сим годив, як сим часив простоялы, — калантырь дэржалы. А дали розсердывсь наш сотнык Юхым Супоня, зробыв добре штрыхало, та як штрыхоне ту кычку, так и пидняв у гору.

      Колы дывымось, аж де не взялысь з горы татары, з дрюччямы та паличчямы, та прямисинько до нас и пруть! Ну тепер, думаю уже, мабуть, не война будэ, а бытва! Колы так! Як зачалы мы з нымы бытьця, як зачалы рубатьця, так тильке й чуть було, як наши шабли: брынь, брынь, брынь! А кров як та вода льетьця! Былысь-былысь на конях, та давай ще й доли; татарив же було дванадцять, а нас сто двадцять, так мы до того довоювалысь, що поривнялысь: йих стало дванадцять и нас — дванадцять.

      Як выскоче тут татарын! Гыдкый, брыдкый, пыкатый та й носатый; зашморгом дывыться, на вси бокы крывыться, та як пидскоче до сотныка та як крыкне:

      — Шурды-мурды!

      А сотнык йому:

      — А йды, стэрво, сюды!

      Так татарын як пидскоче та як репнэ сотныка дрючком по спыни, так тильки луна пишла! Як крыкнэ тоди сотнык Юхым Супоня:

      — Хлопци, на кони!

      — А в мэнэ, панэ, кобыла!

      — Та сидай на кобылу, чорт йийи бэры!

      Так я, як метельнувсь! Так за сим часив, як горобчык сив! Як захватылы ж мы тоди конэй додому, так татары нас тильки й бачилы.





      Як цыган коня крав та пиймався

      (правопыс автора)

      1906г.

      Зализ цыган до одного чоловика у двир, забравсь нышком у повитку, та й й став потыхэньку выводыть коня, колы на йего биду выйшов из хаты хазяин; побачыв вин, що цыган у двори хазяинуе, пидкравсь до його ззаду та й попав за петелькы. Пручавсь-пручавсь цыган, аж не вырветьця,— попався у добри рукы; от вин и зачав просыть:

      — Дядечку, голубчыку, пустить!

      — Брешеш, гаспидськый сын, не пустю!

      — Ой, дядьку-добродию, пустить, будтьте ласкови! Це я пошуткував, а вы уже и за всправжкы прынялы!

      — Колы ты пошуткував, так и я з тобою пошуткую!

      Як зачав йому той хазяин давать метелыци, як зачав надсажувать бебехив и в спыну и в ребра, так бидному цыганови и дыхать було важко! Порвав на йому всю одэжу, обирвав на голови и на бороди усе волосся и вытягав його по усьому двору, як собаку. А дали, як уже добре и сам заморывся, узяв та й перекынув цыгана через дошкы на улыцю. Через время побачылы раз того цыгана кой-яки люде на базари та й смиютьця з його:

      — А шо, цыгане, чы добре тебе выучив той чоловик, як коней красты?

      — Та хиба-ж я крав? Я тильке пошуткував, а вин бач, прыняв за правду; як-бы я знав, шо вин такый сэрдытый, так и у двир-бы до його не зайшов!

      — А прызнайся, здорово вин тебе одлупыв?

      — И, як там здорово!

      — Та быв цилисенькый день!

      — И якый там у Бога день! Тильке ось сонце сходе, — зараз и заходе!..

      — Та брешеш,— не прызнаешся! Вытягав тебе, як собаку, по усьому двору!

      — И якый там двир! Корова ляже и хвоста не простягне!.. Тут тильке тягне, тут и завертае!..

      — Быв-быв тебе, волочыв-волочыв, та ще й через дошкы кынув!

      — Та щож! Мене понеслы, як пана, а вин побиг, як собака!




      Як чорт украв гетьманську грамоту

      (правопыс автора)

      1906г.

      Так вы хочете щоб я вам ище розказав про дида? Так що-ж! Розказать не важко, абы тильке слухалы! Эх, старовына, старовына! Що за утиха, аж серцю весело, як згадаеш про те, що давно-давно, и года йому, и мисяця нема, робылось на билому свити! А як уплутаетьця якый небудь родыч, дид або прадид,— ну, тоди и рукою махны! Так и здаетьця, що наче сам усе те робыш, або прадидова душа зализла в тебе...

      Ни, мени бильше всього чудни наши дивчата та молодыци; покажысь тильке йим на очи, зараз и прыстануть: "Хома Грыгоровыч! Хома Грыгоровыч! А нуте, яку небудь страшну казочку! А нуте, нуте!". "Тара-тара, та-та, та-та, и пишлы, и пишлы прыставать".

      Розказать то воно, звисно, не важко, та тильке подывитьця, що робытьця з нымы ноччу в постели. Я-ж добре знаю, що кажна трусытьця пид одиялом, наче йийи корчий бье, и рада б з головою укрытьця. Де небудь дряпне об горщок кишка або мыша, чы сама торкне ногою кочергу,— и Боже мий! И душа в неи вмерла! А на другый день, як ничого не бувало! Упьять прыстають: розкажы та й розкажы йим страшну казку...

      Щоб-же вам розказать таке? Зразу и не здумаеш...

      Стрывайте! Розкажу я вам , як покийный мий дид гуляв з видьмамы на карты в дурака. Тильке зарани вас просю: глядить, не збывайте с толку, а то выйде така кваша, що совисно и в рот буде взять!

      Покийный мий дид, нужно вам сказать, був не из простых в те времня козакив. Знав вин и твердо-он-то и слово-тытло поставыть и був грамотюка, хоч куды! У празнык, було, одхватае в церкви апостола так, що тепер и поповыч другый сховаетьця. Ну, сами знаете, що в ти времена, як зибрать зо всього Батурына грамотийив, так ничого и шапкы пидставлять,— в одну жменю можна було всих забрать! А через те и повага од людей була дидови така, що всякый зустричный кланявся дидови чуть не в пояс.

      Одын раз здумалось вельможному гетьманови послать для чогось грамоту до царыци. Тогдашний полковый пысарь,— от, бодай його морока взяла, и прозвыща його не згадаю... Вискряк — не Вискряк, Мотузочка — не Мотузочка, Голопуцьок — не Голопуцьок, знаю тильке, що чудне якесь прозвыще,— поклыкав дида до себе и сказав йому, що сам гетьман нарядыв його гинцем з грамотою до царыци.

      Дид не любыв довго збыратьця: зашыв грамоту в шапку, вывив коня, чмокнув жинку и двох своих, як са вин йих называв, поросят, из которых одын був ридный батько хоч-бы и нашого брата, и пидняв за собою таку куряву, як неначе душ пьятнадцять малых хлопцив загулялысь серед улыци в кашу.

      На другый день, ще не спивалы свитови пивни, як дид вже був у Конотопи. В ту пору був там ярмарок: народу высыпало по улыцях стильке, що аж у очях мелькало. Тильке ище було дуже рано, и вси дрималы, попростягавшысь на земли. Биля корзыны лежав гуляка-парубок, з покраснившым як перец носом; дальше хропла навсыдячкы перекупка с креминем, сынькою, дробом и бублыкамы; пид повозкою лежав цыган; на вози з рыбою — чумак; на самой дорози раскыдав ногы бородатый москвыч с поясамы и рукавыцямы... одно слово, багацько всякого наброду, як и скризь бувае на ярмарках.

      Дид остановывся, щоб роздывытьця добре. Тым часом у ятках началы по троху ворушытьця. Еврэйкы сталы бряжчать кухлыкамы, дым пишов скризь и скоро по всьому ярмарку запахло усякою стравою. Дидови прыйшло на ум, що у його не стане огныва и табаку: от вин и пишов блудыть скризь по ярмарку. Не успив вин пройты шагив з двадцять, колы назустрич йому запорожец. Гуляка, и по морди выдно! Червони, як жар, на йому штаны, сыний жупан, цвитастый гарный пояс, з боку шабля и люлька на мидному цепку телипаетьця по сами пьяты,- запорожец та й тильке! Эх и людэ-ж! Як стане та поривняетьця, пидкрутыть рукою молодецьки вусы, стукне пидковамы, та й пиде наризувать козачка! Ногы выробляють так дрибно, як веретено у бабы в руках; як выхор, ударыть рукою по всим струнам бандуры и зараз, узявшысь у бокы, пустытьця в прысядку; заспивае писню, так и душа радуетьця!.. Эх! Прошла пора: не бачыть нам бильше запорожцив!

      Добре! Так зустрилысь! Слово за слово, чы довго до знакомства. Розвелы балачку таку, що дид совсим уже було и забув и про свою дорогу. Гульбыще зробылы таке, як на свайби перед велыкым постом. Тильке скоро набрыдло йим быть горшкы и кыдать в народ гришмы, так и ярмарку не вик-же стоять! От и збалакалысь нови прыятели, щоб не розлучатьця и йихать умисти. Був уже пизний вечир, як выйихалы воны в поле. Сонце сховалось на покой; кой-де тильке вмисто його краснилы по небови полосы; по полю рябилы нывы, як празнышни запаскы чорнобровых молодыц. Запорожец заходывся дорогою брехать, та уже-ж таки дыковынни брехенькы та прыказкы выдумував, що дид и и ще одын, прыставшый в йихню партию гуляка, подумалы, чы не бис зализ у його! Дид не раз хватався за бокы и чуть не надсадыв соби бебехив од реготу! А в поли робылось чым дали, усе темнише, а вмисти с тым и брехня запорожцева чым дали, усе ставала тыхше, а пры кинци вин и вовси прытых и заходывсь кунять.

      — Эге-ге, пане-брате! Ты и справди заходывсь счытать сов! Думаеш, хоч бы й додому та на пич.

      — Перед вамы не потаю, товарыши, — сказав запорожец, обернувшысь до йих и вырячывшы свои банькы.

      — Чы знаете, що моя душа давно продана нечыстому?

      — Не велыке й дыво розказуеш! Хто на своему вику не знався з нечыстым? А колы таке дило, так тут и треба тоби, що называетьця, гулять на прах!

      — Эх, хлопци! Гуляв бы, та в цю ничь строк прыйшов! Вы чуете, товарыши! — Сказав вин, хлопнувшы йих по руках, — уважте моему горю! Не поспить однией ночи, не выдайте душу нечыстому! По вик не забуду вашой прыязни!

      Як не пособить чоловикови у такому лыху! Дид твердо заручывсь, що скорише вин дасть одризать оселедец з своей головы, чым допустыть чорта понюхать собачою своею мордою хрыстиянськой души!

      Козаки наши йихалы-б й дали, якбы не обволокло усього неба темнотою, наче чорным рядном, и не зробылось у поли так темно, як пид кожухом. Тильке далыченько де-сь свитылось, и кони, почувшы блызько стойло, пишлы швыдче, уставывшы очи и уши в темноту. Свитло, здавалось, само бигло назустрич, и скоро перед козакамы показався шынок, схылывшысь дуже в одну сторону, наче баба на дорози з веселых хрестын. В ти поры шынкы булы не таки, як тепер. Доброму чоловикови не то, щоб розвернутьця, та ударыть горлыци чи гопака, а и прылягты нигде було, як заберетьця в голову хмиль и ногы почнуть пысать покой-он-но. Двир увесь був уставленный чумацькымы возамы, пид повиткамы, у синях, в яслях хто згорнувшысь, хто розкыдавшысь, хроплы вси, як коты. Одын шынкарь, сыдячы перед каганцем, одмичав на палычци на карбиж, скильке кварт, и восьмух высушылы чумацьки головы. Дид, потребувавшы треть видра на трьох, пишов с товарышамы в сарай. Уси трое ляглы рядом. Не успив дид и разу повернутьця, колы бачыть, обыдва його прыятели уже сплять мертвым сном. Дид розбудыв прыставшего до йих третього козака и нагадав йому, що треба берегты запорожця. Той устав, протер соби очи, и упьять заснув. Ничого робыть, прыйшлось дидови одному караулыть. Щоб розигнать як небудь сон, дид устав, обдывывся вси возы, що стоялы у двори, навидався до коней, закурыв люльку, прыйшов назад и сив упьять коло своих. Тыхо було так, що якбы муха пролетила, так и ту було-б чуть. Колы ось здаетьця дидови, що из-за блыжного воза шо-сь таке сире показуе рогы...

      Тут очи його почалы злыпатьця, так що треба було йих часто протырать кулаком и пробанювать остатком горилки. Тильке очи прояснилы, як уже ничого не було выдно, десь страховыще зныкло. Трошкы перегодом, знов показуетьця из пид воза що-сь страшне и рогате...

      Дид вырячыв очи, скильке можна; тильке проклята дримота усе перед ным затуманювала; рукы в його окостянилы, ногы одубилы и голову так крипко здавыв сон, що вин повалывся, мов убытый.

      Довго спав дид, и як прыпекло сонце добре в його выбрыту потылыцю, тоди тильке схватывся вин на ногы.

      Позихнувшы разив з два и почухавшы спыну, побачыв вин, що чумацькых возив у двери стояло уже не так багато, як з вечора. Чумакы выдно де-яки выйихалы ще до свита. Кынувся дид до своих — козак спыть, а запорожця нема. Став пытатьця, нихто знать не знае; одна тильке верхня свытка лежала на тому мисти, де спав запорожец. Злякався дид и задумавсь. Пишов подывытьця на кони — нема ни свого, ни запорожського!

      — Що за лыха годына!? — думае дид. — Положым, що запорожця взяла нечыста сыла, а хто-ж узяв коней?

      Обдумавшы усе як слид, дид догадався, що выдно чорт прыходыв нышком, а як до пекла не блызько, то значыть вин и узяв його коня. Дуже досадно було дидови, що не выдержав козацького слова и не устериг запорожця.

      — Ну, думае вин, — ничого робыть! Прыйдетьця идты пишком: може попадетьця на дорози якый небудь барышнык, що йихатыме з ярмарку, то як-небудь уже куплю коня.

      Кынувся дид шукать шапку, колы и шапкы нема! Насылу згадав вин; що ище учора поминявся вин шапкамы з запорожцем. Де-ж вона тепер бильше , як не у чорта, а там зашыта гетьманська грамота! От тоби и гетьманськый гостынец! Оце як-раз прывиз грамоту до царыци! Тут дид заходывсь помынать чорта такымы прозвыщамы, що думаю, йому не одын раз тоди чхалось у пекли. Тильке лайкою дилови не дуже пособыш, а потылыци скильке не чухав дид — ничого доброго не выдумав. Що його робыть? Кынувся дид шукать чужого ума: зибрав усих, що булы в шынку добрых людей, чумакив и просто зайизжых, и розказав йим, що так и так, таке-то скоилось лыхо. Чумакы довго думалы, попидпыравшы батогамы свои бороды, крутылы головамы, а дали сказалы, що не чулы такого дыва на билому свити, щоб гетьманську грамоту украв чорт. А други добавылы, що колы чорт украв що небудь, так помынай, як звалы! Одын тильке шынкарь сыдив мовчкы у кутку. Дид и прыступыв до його. Уже колы мовчыть чоловик, так значыть багато знае. Тильке шынкарь не дуже-то був щедрый на слова, и як-бы дид не достав с кармана пьять злотых, то простояв-бы перед ным даром.

      — Я научу тебе, як найты грамоту,— сказав шынкарь дидови, одвившы його в сторону. У дида и на серци одлягло.

      — Я бачу по твоему погляду, що ты козак, не баба. Слухай-же! Коло шынку блызько буде дорожка направо у лис. Тильке стане у поля прымеркать, щоб ты був уже на поготови. У лису жывуть цыганы и выходять из свого кубла кувать зализо у таку нич, у яку тильке видьмы йиздять на своих кочергах. Чым воны на самом дили занимаютьця, знать тоби того не треба. Буде багато стуку та грюку в лиси, тильке ты не йды туда, видкиля зачуеш стук; а буд перед тобою маленька дорожка, коло обгорилого дерева, — дорожкою тиею ты иды та иды... Буде тебе терен дряпать, густа оришына затулять тоби дорогу, а ты усе иды; а як прыйдеш до невелычкой ричкы, тоди тильке станеш. Там ты и побачыш, кого тоби треба. Та не забудь набрать у карманы того добра, для чого и карманы зроблени... Ты сам знаеш, що добро те и чорты, и люды люблять.

      Сказавшы оце, шынкарь сховався в свою кимнату и бильше не схотив до дида и слова балакать.

      Покийный мий дид був чоловиком не из робкого десятка; бувало зустрине вовка, так и ухватыть прямо за хвист; а як пройде с кулакамы промиж козакив,— так и попадають уси, як груши, на землю!

      Тильке и дида став пробырать цыганськый пит, як увийшов вин у таку глуху нич у лис. Хоч бы зирочка на неби! Темно та тыхо, як у вынному пидвали; тильке и чуть було, як далеко-далеко вверху, над головою, холодный витер гуляв по верхивьям деревив, и воны роскачувалысь, як пьяни козацьки головы, и шепталы лыстямы пьяну рич. Колы ось повияло такым холодом, що дид згадав и про овечый свий кожух, и тут же зразу сто молотив застукало по лису такым стуком, що у дида аж у голови загуло, и неначе блыскавкою освитыло на хвылыну увись лис.

      Дид зараз побачыв дорожку коло обгорилого дерева, а понад нею росла оришына та густый терын. Як раз же выходыло так, як казав шынкарь,— значыть вин не обдурыв його! Тильке не дуже-то весело було продыратьця через колючый терын: ище зроду не прыходылось йому так, щоб проклятый терын так дуже дряпався; частенько допикало так, що хотилось аж крыкнуть! З велыкым трудом выбрався такы дид на просторе мисто и тут прымитыв, що деревья рослы усе ридше и чым дальше, ставалы таки шыроки та товсти, що такых дидови не доводылось бачыть и по ту сторону Польши.

      Глянув дид перед себе, колы миж деревом заблестила ричка, та така чорна, як добре загартована сталь. Довго стояв дид коло берега, поглядаючы на вси бокы. Дывытьця: на тим боци горыть огонь и, здаетьця, ось-ось потухне, и упьять горыть и оддаетьця у води, а вода хлопоче и трусытьця, як лях у козачых лапах. Колы ось через ричку мисточок!

      — Ну, тут хиба тильке одна чортова таратайка пройиде! — подумав дид.

      Тильке вин не став довго роздывлятьця и смилыво пишов по мистку, и скорише, чым другый успив бы достать рижок и понюхать табаку,— був уже на другому боци. Тепер тильке розглядив вин , що биля огню сыдилы люде та таки на выбор усе красыви на морду, що в другому мисти Бог знае щоб дав, щоб тильке одвьязатьця од такого знакомства. А тепер, ничого робыть, треба було пидийты. От дид дийшов до тых людей та й уклонывся йим чуть не в самый пояс.

      — Боже поможы вам, добри люде!

      Хоч бы одын кывнув до його головою! Сыдять уси та мовчять, та шо-сь таке сыплють у огонь. Побачывшы, що одно мисто коло йих у кружку не заняте, дид без лышньой околышности сив коло йих и сам. Сыдять ти люде, мовчять, и дид йим ничого не каже. Довго сыдилы мовчкы. Дидови уже и набрыдло; давай вин шарыть у кишени, вытяг люльку, подывывся кругом — ни одын ни дывытьця на його.

      — Уже, добродийство, будьте ласкови, — каже дид, — як бы так, щоб, прымирно — дыскать того... щоб прымирно сказать, и себе значыть, щоб не забудь, и вам щоб не в обиду,— люлька то у мене есть, та того чым йийи запалыть, чортьма!

      Упьять, хоч бы слово хто сказав, тильке одын швырнув дидови горячою головешкою прямо межы-очи, так-що як бы дид трохы не одвернувся, то головешка выпекла б йому одно око. Бачыть дид, що тильке даром проходыть времня, став вин розказувать йим свое дило; воны и уха понаставлялы и лапы попротягалы. Дид догадався. Забрав у жменю уси гроши, яки у його булы, и кынув йим, як собакам, прямо в середыну. Як тильке кынув вин гроши, усе зразу перед ным перемишалось, земля загудила и сам вин не стямывся, як опынывся чуть не в самому пекли!

      — Ой, лыхо! Матинко! — крыкнув диди, глянувшы коло сэбэ, — Яки-ж страховыща!

      Дывытьця дид, а перед ным зибралась мабудь вся нечыста орда из самого пекла. Одних видьм така була гыбель, як зимою бувае выпаде багато снигу: и вси чысто розряжени и розкрашени, як дивчата на ярмарку. И вси, скильке йих не було, як дурни, танцювалы якого-сь чортовського трьопака. Страх пронняв бы крещеного чоловика тильке од того, що дывывся-б вин, як высоко стрыбала бисова орда. На дида, хоч и злякався вин, а напав смих, як углядив, що чорты з собачымы мордамы, на тоненькых ножках, ковыляючы хвостамы, пидпуськалы бисыкы коло видьм, наче хлопци коло гарных дивча, а музыканты былы себе в щокы кулакамы, як у бубон, и свыстилы носамы, як у сопилку. Тильке зобачылы дида, зараз и турнулы уси до його ордою!

      Свынячи, собачи, козлыни, дрофыни, кобылячи рыла — уси попростягалысь, та так и лизуть до дида цилуватьця! Плюнув дид, так гыдко йому зробылось! Потим того схватылы дида и посадылы за стил, за такый довгый, що може буты довжыною з дорогу од Конотопа до Батурына.

      — Ну, це ще не дуже погано! — сказв сам соби дид, побачывшы, шо на столи стоялы ковбасы, свынына, крышена цыбуля и багато другых страв: — выдно чортова орда не держыть ниякого посту!

      А треба сказать, що покийный дид не пропуськав доброго случаю, щоб перехватыть сього-того на зубы. Не думаючы довго, прысунув вин до себе мыску з салом та чымалый кусок свыныны, узяв вылку, трохы тильке меньше од тых выл, що беруть сино, захватыв ею самый здоровый кусок, пидставыв шматок хлиба и тильке що роззявыв рот, колы глядь, — аж кусок той и попав у чужый рот, як раз коло його уха, и чуть, як и плямкае и стукае зубамы на ввесь стил!

      Дид ничого, взяв другый кусок и упьять, неначе и по губам у себе зачепыв, а тильке и тепер попав не в свое горло.

      Дид у третий раз, — и знову те-ж саме. Збисывся дид, забув и у чиих вин лапах, прыскочыв до чортив та як крыкне:

      — Що вы, чортови души, здумалы смиятьця з мене, чы що? Як не оддасте мени зараз моей козацькой шапкы, так нехай я буду католык, колы не переверну усых вашых свынячых рыл на потылыцю!

      Не успив дид досказать послидни слова, як уся орда выскалыла зубы и пидняла такый регот, що у дида и на души похолонуло.

      — Добре, — проскавчала одна ведьма, котру дид прыйняв за старшу над усымы, бо лычына йийи була сама найпаскудниша: — шапку оддамо тоби, тильке аж тоди, як згуляеш з намы тры разы в "дурня"!

      Що тут робыть? Козакови систы з бабамы у дурака! Дид став одказуватьця, одказуватьця, а дали, ничого робыть, такы сив. Прынеслы карты, таки замазани, якымы тильке попивны гадають про женыхив.

      — Слухай же! — закавчала видьма в другый раз: — як що хоч раз выграеш — твоя шапка; а як уси тры разы останешся дурнем, так не прогнивайся, не тильке шапкы, може и свита бильше не побачыш!

      — Здавай, здавай, бисова лычыно! Що буде, те й буде!

      Узяв дид свои карты у рукы - и дывытьця не хочетьця, таки скверни: хоч бы на смих хоч бы одын козырь! Из масти десятка сама старша и пар немае; а видьма усе валыть пьятеркамы. Прыйшлось остатьця дураком. Не успив дид остатьця дураком, як зо всих сторон заржалы, загавкалы и захрюкалы морды:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      — Щоб вы полопалысь, чортив завод! — закрычав дид, заткнувшы соби пальцямы уши.

      Ну, думае дид, видьма той раз пидтасувала, а тепер я сам буду здавать.

      Здав дид карты, засвитыв козыря; подывывся у свои карты: масть хоч куда, и козыри есть. Пишло дило сперва неначе и добре, тильке скоро видьма пидсунула йому пьятерку з королямы! У дида в руках одни козыри! Не думавшы, не гадавшы, як учыстыть дид увесь пьятерык козырямы!

      — Эге-ге! Це не по козацькому! А чым ты бьеш, хлопче?

      — Як чым, козырямы!

      — Може це по вашому и козыри, а по нашому так ни!

      Глянув дид, аж справди проста масть! Що за чортова робота! Прыйшлось и в друге остатьця дурнем! А бисова орда упьять заревела на все горло:

      — Дурень! Дурень! Дурень!

      И од того ревыща аж стил хытався и карты стрыбалы по столи. Дид розсердився. Здав карты в послидний раз, и упьять пишло сперва наче добре. Видьма знову пидсунула пьятерку; дид уси карты покрыв и набрав з колоды повну руку козырив.

      — Козырь! — закрычав дид, ударывшы по столи картою так, що вона аж скрутылась; видьма покрыла восьмакою простой масти.

      — А чым ты, старый чорт, бьеш?

      Видьма пидняла карту, колы пид нею лежыть проста шостака.

      — Ах, бисове навождение! — сказв дид, ударывшы з досады по столи з усией сылы кулаком. Добре, що у видьмы була плоха масть, а у дида, як нарошне, на ту пору усе пары. Став вин набырать из колоды карт, тильке и мочи нема; така погана карта иде, що дид и рукы опустыв, а в колоди уже нема ни одний карты. Походыв дид уже так, не дывлячысь, простою шостакою, колы видьма прыняла.

      — От тоби й на! Що-ж це таке? Э, тут що небудь не с проста — Думае сам про себе дид.

      Узяв вин, пидсунув потыхеньку карты пид стил та й перехрестыв, колы дывытьця, аж у його в руках козырни туз, король и валет, а вмисто шостакы вин походыв кралю.

      — Ну, дурень-же я справди був! Король козырный! А що! Прыняла? Ага, бисова маты! А туза не хочеш?.. Туз! Валет!..

      Застукало, загремило по всьому пеклу, а на видьму напалы корчи... Колы глянув дид, аж шапка його летыть та прямо йому межы-очи бу-бух!

      — Ни, постойте! — закрычав дид, росхрабрывшысь и надившы шапку.

      — Як що не стане зараз передо мною мий молодецькый кинь, так нехай мене убье грим на оцьому самому нечыстому мисти, колы я не перехрещу усих вас святым хрестом!

      И уже було и руку пидняв, як перед ным забряжчалы кинськи кисткы.

      — Оце тоби твий кинь!

      Заплакав бидный дид, як мала дытына, глянувшы на йих! Жалко старого товарыща!..

      — Дайте-ж мени хоч якого небудь коня, щоб выбратьця из вашого кубла!

      Чорт ляснув арапныком и де не взявся кинь, як огонь, и дид, як птыця, вылетыв на йому наверх! Тильке на дида велыкый страх напав дорогою, бо його кинь ни окрыку, ни поводив не слухався, а таскав його, як бешеный, через провалля та болота...

      Глянув раз дид соби пид ногы, та ще дужче злякався: пропасть глубока та круча страшенна пид ногамы, а чортову коневи и нужды мало! Прямо потаскав через неи! Дид пидскочыв, не удержався и так и зашумив у пропасть аж на дно и так торохнувся об землю, що неначе и дух з його вылетыв! Довго лежав дид без памьяты, а як прочумався трохы, так уже стало розвыднятьця кругом, колы скризь знакоми миста, и сам вин лежав зверху на крыши своей хаты!

      Перехрестывся дид та й злиз додолу. Що за бисова робота! Подывывся вин соби на рукы,— уси в крови; подывывся в дижку за водою — и морда в крови!

      Оббанывся вин, щоб не злякать дитей, та й иде потыхеньку в хату, колы дывытьця, перелякани диты идуть до його задом, указують на матир, та й кажуть:

      — Дывысь! Дывысь! Маты, мов дурна, скаче!

      И справди так! Сыдыть його жинка, заснувшы перед гребинем, у руках держыть веретено и сонна пидстрыбуе на лавци! Дид узяв йийи за руку, розбудыв потыхеньку та й каже:

      — Здрастуй, жинко! Чы ты здорова?

      Довго жинка дывылась на його, вытрищывшы очи, и насылу пизнала дида, а тоди стала розказувать, що йийи снылось, як пич йиздыла по хати и выганяла з хаты лопатою горшкы, мыскы... и ище наверзлось багато чорт-зна чого!

      — Ну, каже дид, тоби снылось, а мени отаке справди робылось! Треба буде нам освятыть хату... Мени-ж тепер дримать ничого, а треба йихать!

      Оддыхнувшы трохы, дид достав соби коня и уже нигде не ставав на дорози, а йихав днем и ноччу, покы не дойихав до миста и не оддав грамоты самой царыци. Там надывывся дид такых дыв, що стало йому надовго писля того розказувать: як повелы його в кимнаты, та таки высоки, що як бы хат десять поставыть одна на одну, так и тоди до верха не достав-бы; глянув вин у одну кимнату, — нема; у другий, — нема; у третий, — теж нема, и в четвертий нема, та уже аж у пьятий — дывытьця, сыдыть сама царыця, в золотому винци на голови, у новенький сирий свытци, в красных чоботях и золоти галушкы йисть; як вона звелила насыпать йому повну шапку сыныцямы; як... та всього и згадать нельзя!

      Про свое лыхо с чортамы дид и думать забув, а як случалось, що хто небудь спомынав про те, так дид мовчав, наче не про його и балачка ишла, и трудно було допросытьця його розсказать усе, як було...

      Тильке выдно у наказание за те. що не спохватывся зараз освятыть хату, баби через кажный год, и як раз у те саме времня, усе робылось таке дыво, що танцюетьця було, та й тильке... за що не визьметьця, а ногы зативають свое и так и хочетьця пийты навпрысядкы!..








      Паниболотськый кордон

      (правопыс автора)

      Яки ж и гарни сваталы мою дочку Ларку, Замайивськи козакы ладни! У йих сады ладни, яблукы, як два кулакы, за высокыми могыламы ростэ тэрэн: кгудзы ламы. А вона, суча дочка, гу та й гу на чужу станыцю. Та й полюбыла паниболотського козака Голыстрата Бенюха, на прызвище Скочка-Брамбурщика; бо в його, бач, чоботы на скочках, а штаны на брамбурах. Виддалы мы замиж дочку за того Бенюха-Брамбурщика, а вин — скоро й на службу пишов, на той Паниболотськый кордон, — Жывэмо мы з старою, та й жывэмо, то так, то сяк, то скоком, то боком. От раз стара и каже:

      — А чы нэ пойихать нам, старэнькый, до зятя у гости, службу його провидать?

      — Так шо ж, — кажу, — чы пойидэм, то й пойидэм.

      Запряглы мы у виз волыкив, набралы харчив, та й пойихалы. Прыйизжаем у Паниболотськый кордон, та й пытаем:

      — Чы тут служить наш зять Голыстрат Бенюх, на прызвище Скочок-Брамбурщик?

      — Тут, — кажуть нам, — та вин уже й уряднык.

      Як почув я цю ричь, так дуже зрадив, а стара моя з радощив як крыкнэ: "Матинко!" наче йийи хто ззаду выламы штрыкнув.

      Колы дывымось, ось и зять наш идэ, та такый бадьорыстый, шо твий охвыцэр! Поздоровкалысь, почоломкалысь, силы на траву, та й давай балакать про тэ, та про сэ, та про його службу. Колы це йдуть наши знакомци: Смола Трохым, Дуднык Пархым, Колывайко Иван, Халявка Роман, ще й Гедзь Омелько.

      Як побачилы нас, так-таки сталы ради, шо зараз накупылы горилкы: Смола Трохым, Дуднык Пархым — штовх, Гедзь Омелькосам, правда, штовх, а я, глядя на йих, та й соби штовх! Та як узялы по штовху, та як посидалы на шляху, та й давай пыть та гулять.

      Зараз узяв зять одын штовх, та й давай усих поштувать. Так уже ж так гарно поштував, шо й казать никуды! А горилка така добра и мицна, шо як пэрэкынув я пэрву чарку у рот, так мэнэ так и шкрябонуло, як сэрпом у горли. Як выпив я чарок з дэсяток, так мэнэ аж потом проняло, а морда як спилныком узялася. А як выпив ище стильки, так мэни ногы одибрало и языка одняло, а дали — очи посоловилы, и став я — шо твий соловэйко! А пэрэгодом, нэ вам кажучы, и в рэгачку вкынуло! Колы тут прыйшлы до нас музыченькы, та як ушкварять швыдкой, так тильки ну!

      Як схопытьця моя жинка та попэрэд нымы дрип-дрип, дрип-дрип...

      Пронялы й мэнэ музыченькы, наче я нэ той став, а жинка ще й дужче роздрочыла! Схватывся я з мисця, захватыв матню в кулак, та й пишов на вытрэбэнькы... Так отака-то скоилась у нас гульня у тому Паниболотському кордони!






      Хивря та Хымка

      (правопыс автора)

      Гарный хлиб пэкла покийныця моя Хивря, царство йий нэбэснэ, пэром зэмля та пухом! Як пойиду було у стэп косыть, та й укыну одну хлибыну у крыныцю; а вона круглэнька та важкэнька, та так зараз на дно и сядэ. А як покосюсь добрэ до обиду, та прыйду до крыныци, та й вытягну ту хлибыну, то вона самэ тилькы добрэ розмокнэ! Так ото було и пойим добрэ с силью.

      А як умэрла покийныця, так узяв оцю стэрвяку Хымку, хай йий там так лэгко икнэться, як собака с тыну урвэться, та й и хлиба нэ пойим до смаку, бо спэкты нэ тямыть. Як спэче оцю хлибыну та визьмэш йий в рукы та здавыш, то вона зробыться малэнька-малэнька, а пустыш, то вона упьять надмэться; а в крыныцю хоч и нэ думай кыдать, бо зараз роскыснэ и росплывэться.






      Цыган на сватанни

      1906г.
      (правопыс автора)

      Добрый козак був Голыстрат Семеновыч Коровьяк! Уже вин и службу одслужив и прыйшов додому, та й ще и не простым козаком, а заслужыв велыкого чина-бонбандыра! Дома вин, як прыйшов из службы, занявся добрэ хазяйством та скотоплодством и через два-тры годы став дуже добрый хазяин. Завелась у його и скотынка, и вивци, и конячкы; а хлиба святого щогоду сияв так чымало: десятын по пьятнадцять або и по двадцять, сам убырав його, сам и у Азов на продаж одвозыв и завелысь у Коровьяка добри гроши. Скоро настроив вин у двори всякой хазяйской постройкы, росплодыв свыней та розвив птыцю и став хазяин хоч куды!

      Одно тильке було у Коровьяка не ладно: не було у його ни батька, ни матери и сам вин до цией поры був не жонатый. Вин до службы був сырота и женыть його було никому, так и пишов вин на службу холостым. А як вернувся додому, так задумав сперва нажыть хазяйство, та тоди уже и жинку добру узять. Жыла у його в доми тильке сестра його ридна з хлопцем годив пьятнадцаты; вона була вдова, бо чоловик йи як пишов на службу, так и не вернувся назад: на полковому ученьи упав с коня та й убывся до смерты! З нымы Коровьяк и заправляв свойим хазяйством.

      Прыйшло лито, а за ным скоро наступыла и осинь. До Покровы управывсь Коровьяк на степу, перевозыв додому солому й полову, зъйиздыв разив з два у Азов с хлибом, наторгував чымало грошей и задумав вин циею осинью женытьця.

      Багато було у його на прымити у станыци добрых дивок, шо можна б було йих сватать, та тильке знав вин, шо воны за його не пидуть, бо хоч вин и добрый став хазяин та тильке никому з дивчат вин не нравився. Трыкляти дивкы булы дуже переборчыви, а Коровьяк як на те був дуже такы некрасывый з выду чоловик: голова була красна, борода рыжа, а на лоби та на щоках чымало було ряботиння од виспы; и яка дивчына не гляне було на його, так зараз и одвертаетьця, або и геть утиче, — нэ хоче з ным и балакать.

      А тут ище, як на грих, стала по станыци ходыть чутка, шо Коровьяк дуже с цыганамы зазнався, часто коней миняе, та усе кудысь йиздыть частенько на день або й на два, та не в день прыйиздыть, а бильше вечером, або в глуху нич.

      Скоро пишов помиж людей поговир, шо Коровьяк знаетьця з ворамы и занимаетьця конокрадством. А оце недавно, як случылась у станыци велыка покража коней, сталы Коровьяка частенько тягать у правление, та до полицейського, на якыйсь допрос, и пишла по станыци балачка, шо вин попався на воровстви тых коней, бо через допрос у полыции выйшло так, шо неначе-б то Коровьяк выдав тых коней чужим ворам.

      Ну, якбы там не було, а тильке Коровьяк задумав небезпреминно женытьця!

      Намитыв вин соби пидходящу дивку и став шукать добрых сватив. Жыв блызько коло його такый як и вин козак, добрый його прыятель, Селыхвот Буглак; був вин чоловик веселый и до всих прыятный, добре умив балакать и пошуткувать з людьмы и для такого дила був як раз пидходящый чоловик. Поклыкав його Коровьяк до себе у хату, поставив на стил пив-кварты горилкы, сала та пырижкив з потрипкою, а тоди посидалы у двох до стола. Зачала бутылочка ходыть по столи та кланятьця йим нызенько; кланяетьця до йих з прывитом та ще й булькоче якось весело, а воны беруть чарочкы у рукы, пьють горилку та й соби до неи кланяютьця, та закусують салом та пырижкамы.

      Скоро пишла у йих весела мова про хазяйство, про коней та скотыну, сталы выщытувать скильке Бог хлиба зародыв, скильке хто продав, та чы багато грошей наторгував. Довго воны балакалы про усяки дила, а пры кинци Буглак и каже:

      — Та шо це вы, куме, и доси парубкуете? Чы нэ пора б уже вам добру дивку пидглядить та одружытьця з нею, щоб своя хазяйка в хати була?

      — Та де там не пора! Я и сам знаю, шо давно уже пора!

      — Ну, так чого ж вы дримаете? Хиба мало добрых дивчат у нас у станыци? Хазяйство у вас, слава Богу, чымале, треба давно уже до його доброй молодыци, щоб швыденько скризь поверталась, та за усым клопоталась!

      — А звисно, шо треба!

      — Та не тильке до хазяйства треба, а вона б и вам, куме, прыгодылась! Хиба не набрыдло вам самому крутытьця по двори, та по хати без доброй дружыны, та й на кровати ноччу качатьця одному мовчкы, особлыво зимной довгой ночи, замисто того, щоб лежать у двох з гарною молодыцею, та балакать весело про хазяйськи дила?

      — Де там не набрыдло, куме, колы дуже та й дуже обрыдло жыть самому без жинкы! Таке життя гирке одному, як тому бидному собаци на перелази! Воно хоч и есть у мене сестра в доми, та тильке нема мени од ней такого прывиту, и все у мене на души сумно та не весело.

      — Звисно, шо одному в свити жыть без дружыны и сумно и гирко. Хиба, забулы вы, куме, як про цей случай у писни спиваетьця:

      "Ой, знаты-знаты, хто не жонатый, —

      Лыченько билле, як у паняты!

      Та бида-бида нежонатому,

      Як тому горщыку, та щербатому:

      Кыпыть, скипае, та все сплывае,

      Де не обернетьця, — добра не мае!

      Сам я не знаю, чом не женюся,

      Пиду я в риченьку та й утоплюся.

      Ой, не топыся — душу загубыш,

      Ходим винчатьця, колы ты любыш!"

      — Оця писня чысто про мене зложена, — добавыв Коровьяк, прослухавшы писню.

      — Ну, так, чого ж вы, куме? Хиба дожыдаете, покы вам колодку добру до ниг прывьяжуть?

      Слава Богу, и хлиба набралы цього лита чымало, и грошенята у вас есть!

      Так як уже правду казать, так мени давно кортыть на свайби у вас погулять, горилкы до смаку выпыть, та з молодыцями гопака потанцювать!

      — А шо, куме, вы думаете? Прызнатьця вам, я и поклыкав вас до себе, шоб побалакать за оце дило. Хочу просыть вас, шоб вы булы у мене сватом. Шо вы на це скажете?

      — Та шо скажу! Як намитылы мене сватом, то одмагатьця не буду, а тильке скажу вам, шо ище зроду я не був ни у кого сватом, так може не зумию. Чы не пошукать бы вам старишого, шо уже не раз був у такому дили?

      — Эгэ, куме! Кажете, шо не будете одмагатьця, а уже одмагаетесь! Нашо мени шукать лучшого чоловика у сваты, як вы самый пидходящий сват и есть! Вы добре мене знаете, мы уже давно миж собою по сусидському хлиб-силь дилымо, а на щот сватання я думаю, шо це дило не таке уже дуже хытре, шоб воно вам було зовсим не звисне. Як захочете, так зробыте усе, як слид. От тоди, Бог дасть, и погуляемо добре на свайби, и потанцюемо, так як и у добрых людей скризь робытьця!

      — Так шо ж, куме! Я не од того! Чы так, то и так! На сватання збыратьця дуже не треба: рушнык та паляныцю пид руку та и гайда!

      — Ну, от и спасыби вам!

      — Ни, куме, пидождыть ище дякувать! Як зроблю дило як слид, тоди и будете дякувать. А тепер скажить лучше, де жыве та дивка, шо будем сватать?

      — Та у мене йих на прымити багато, тильке не знаю, котора з йих за мене замиж пиде!

      — То правда, кумэ, яка з йих Богом для вас сужена, то нам узнать нельзя, а тилькэ всэ такы усих же зразу сватать нэ будэм, а трэба выбирать одну, яка вам бильше другых уподобалась.

      — Бильше усих у мэнэ на мысли Одарка... Будлянського дочка...

      — Якого Будлянського?

      — А Оверьяна...

      — А, знаю-знаю... Добра дивчына! Оту як бы нам высватать, так лучшой и нэ трэба! Та и батько у нэи диловытый чоловик и хазяин добрый; той бы наче и пидпомогу вам у хазяйства зробыв, бо вин чоловик богатый и грошовытый... Тилькэ от шо, кумэ... одному мэни якось нэ сподручно на сватанни, трэба мэни ище доброго пидбрэхача... Нэ знаетэ вы, кумэ, кого б його гукнуть до пары?

      — Нэ прыдумаю, кумэ, кого б такого поклыкать... Може вы сами найдэтэ?

      — Ну, нэхай, може я и сам найду.

      Тилькэ воны отак побалакалы, колы у хату увийшов цыган Кырыло; вин був добрэ знакомый Коровьякови и частэнько до його йиздыв.

      — А здорови булы, добри людэ! И вы, дядьку Голыстрат, и вы, дядьку Селыхвот! Як сэбэ маетэ, як поживаетэ, про шо добрэ совит робытэ?

      — Здрастуйтэ, Кырыло Радывоновыч, Оце спасыби вам, шо зайихалы! Проходьтэ ж до столу та сидайтэ, я налью вам чарку горилкы з дорогы, а тоди уже скажу, про шо у нас с кумом балачка идэ.

      Так прывитав цыгана Коровьяк и зараз посадыв його до стола рядом з Буглаком и налыв йому добру чарку горилкы.

      — Ну, посылай-же вам Боже усякого добра!

      — Спасыби! Кушайтэ-ж на здоровья! Та закусить салом та пырижкамы.

      Цыган пэрэкынув швыдэнько чарку у рот и зараз допався до сала та до пырижкив, бо як выдно був голодный. Писля того уси выпылы умисти ище чарок по дви горилкы, а тоди Буглак розказав цыганови, шо Коровьяк хоче женытьця и просыть його у сваты.

      — Оце добрэ вы надумалы, Голыстрат Семеновыч! Давно уже вам пора пары шукать! А то послав вам Бог хазяйство добрэ, а хазяйкы до його нэма и совиту доброго у хазяйському дили ни с кым зробыть. Нашо уже мы, цыганы: йиздымо по билому свиту и хазяйства ниякого нэ маемо, тилькэ и добра, шо шатро та повозка, а и то у кажного цыгана йе своя жинка, шоб вэсэлыше жыть на Божому свити... А вам, Голыстрат Семеновыч, бэз хазяйки нияк нэ лычыть!.. Кажна пташка, кажна звирына соби пары шукае, ще и диток кохае, а вы ж такы чоловик!..

      — Правду вы кажете, правду... Оце-ж я и надумав, шоб нэ бэзпрэминно циею осинью оженытьця.

      — Ну, нэхай же вам Бог помога в доброму дили! Так пошлы Боже, шоб дивка вам така досталась, шоб кращои и добришои и нэ було ни у кого на всю станыцю. — Спасыби за добрэ слово!

      — О, нащот дивкы вы мовчить!, — сказав Буглак, — мы таку выдэрэм, шо и справди лучшои и красывишои жинкы ни у кого нэ будэ!

      — Та дай то Господы! Глядить тилькэ и вы, дядьку Селыхвот, добрэ постарайтэсь!

      — Та вжэ колы взявся, так думаю дило зробыть як слид! Трэба тилькэ мэни доброго товарыша, шоб знаетэ, спидручнише дило пишло, то воно и скризь так роблять: сват сватом, а до його трэба ще и доброго пидбрэхача; сват бильше правду одну каже, а товарыш його по-троху пидбрихуе, а воно выходыть и в лад! — Эх, погано, шо я у такому дили нэ був, — каже цыган, — а то б и я оце пишов бы з вамы у пидпомогу, шоб угодыть Голыстрату Семеновычу, за його хлиб-силь, та за прыятэльство.

      — А шо вы думаетэ? Я сам такый, як оце и вы, Кырыло Радывоновыч! И я николы нэ бував у такому дили!.. Якшо охота у вас йе, так и ходымтэ удвох. Воно дило нэ дуже хытрэ, звисно, трэба тилькэ балакать, як слид, шоб нэ мовчать... Та вы ж и людэй у станыци добрэ знаетэ, та и вас уси знають и шанують, як доброго цыгана, нэ в прымир другым цыганам...

      — Та воно правда, мэнэ такы добрэ у станыци людэ знають, а тилькэ може нэ зъумию, так шоб дила вашого нэ споганыв...

      — Чого ж там споганытэ? Нэ бийтэсь, так повэрнэм свое дило, як и справжни сваты! Я тилькэ буду хвалыть нашого молодого, або там шо другэ казать, а вы одно знайтэ: шоб я нэ казав,— усэ добавляйтэ та пидбрихуйтэ,—от воно и добрэ будэ! Оце тилькэ вашого и дила: мовчать нияк нэ мовчыть, а усэ добавляйтэ! — Як шо так, так це и я вам у прыгоди стану! Я до цього з мальства звученый! У нашому цыганському обихидку, чи продасы шо, чи проминяеш, а бэз того нэ обиходытьця, шоб нэ набрэхав цилу кучу! На такэ дило мэни учытьця нэ трэба, бо з цього мы хлиб йимо. Чи правду я кажу, Голыстрат Семеновыч?

      Коровьяк и Буглак засмиялысь, а за нымы зарэготався и цыган.

      — Шо правда, то правда, — сказав Коровьяк,— цыганэ брэхнэю тилькэ и на свити жывуть! А вы ж такы, Кырыло Радывоновыч, нэ послидний миж цыганамы, а мабудь, самый пэрвый. Лучше вас нихто конякы нэ продасть и нэ проминяе...

      — Ну, от и добрэ! — пэрэбыв Буглак,— тэпэр я бачу, шо лучшого пидбрэхача мэни и шукать нэ трэба!.. Ну, а колы ж пидэмо сватать? На мою думку, так хоч бы и зараз... Сьогодня у нас вивторок — самэ такый добрый дэнь, шо як раз нам и пид руку...

      — Це вже вы сами дывытьця, бо я добрэ вашых звычаив нэ знаю, — добавыв цыган,— чы сьогодня, то и сьогодня, у мэнэ зараз ниякых дилов нэ мае... Шо вы скажетэ, Голыстрат Семеновыч?

      — Та и я так думаю! Нашо його це дило одкладать, колы мы столкувалысь, як слид! Бэрыть хлиб та рушнык та й идить з Богом, а я вас буду дожыдать дома... Сьогодня и Будлянськый з своим симэйством дома, я уже дознав.

      Выпылы ище по чарци на дорогу, а писля того Буглак з цыганом пиднялысь из-за стола, помолылысь на иконы, подякувалы хазяину, а тоди Буглак обгорнув паляныцю рушныком, узяв йи пид руку, та й пишлы с цыганом сватать Будлянського дивку Одарку за Голыстрата Коровьяка.

      Скоро прыйшлы сваты до Будлянського, зайшлы в хату, поздоровкалысь, поклонылысь хазяину, хазяйци и усим домашним, та й сталы сэрэд хаты.

      — Здрастуйтэ, здрастуйтэ, добри людэ! Чого ж вы стоитэ? Сидайтэ у нас у хати!

      — Ни, мы нэ сядэмо,— каже Буглак,— а лучше спытайтэ нас , чого мы прыйшлы до вас?

      — Якшо за дилом якым прыйшлы, так сами скажетэ!

      Хазяин уже прымитыв у йих хлиб з рушныком и догадався, та тилькэ нэ подавав выду, а дивка зараз шморгнула из хаты на двир, а за нэю скоро и други домашни повыходылы, осталысь тилькэ батько з матирью.

      — Ну, скажить же, добри людэ, видкиля вы йдэтэ и чи далэко мандруетэ?

      Буглак трохы одкашлявся, поправыв шось у сэбэ пид бородою, а тоди став нэ швыдко проказувать ось яку ричь:

      — Мы людэ нэ тутэшни... Ходым по всих усюдах, мандруем по билому свиту, та шукаем звирыного слиду. Бо мы людэ нэ робочи, а ходыть дуже охочи: нэ ковали, нэ плотныкы, а прости козакы-охотныкы... Дэ трапытьця добрый звир, там и прыстановыще соби маемо... Оце так идэм соби сьогодня с товарышом, колы идэ нам назустрич жвавый молодэц, добрый стрилэц и козак такый, шо лучшого мы и нэ бачылы: и чубатый, и усатый и в дорогу одэжду убратый, бо чоловик як выдно багатый, а як глянэ на кого, так наче якый пан або охвыцер! Пидийшов вин до нас, та й каже: "Ой, вы, охотныкы, стрильци, добри молодци! Скризь вы блукаетэ, звирыного слиду шукаетэ, багато вы бачылы, а ище бильше чулы, скажить мэни, будьтэ ласкови, чы нэ бачылы вы дэ звиру, куныци-лысыци, — красной дивыци? Бо я ходю скризь, шукаю, та нияк йи нэ пиймаю! Якшо вы мэни йи достанэтэ, так у вэлыкий прыгоди станэтэ! Дам я вам за цей труд грошей цилый пуд, та ище зроблю вам вэлыку награду: поклычу вас до сэбэ у хату, а тоди такого дыва нароблю, шо будуть музыкы грать, а добри людэ танцювать та гулять, а вы будэтэ дывытьця, йисты, пыть та вэсэлытьця!"

      — Як проказав вин оцю ричь, так мы дуже зрадилы, бо давно уже того захотилы! От мы и пытаем: "Шо ж то за звир, шо вы кажетэ: чы шпак, чы хомняк, чы пэрэпылыця, шо воно за птыця? Бо такого дыва мы ще нэ выдалы и ни од кого нэ чувалы! Розкажить добрэ, дэ нам слиду шукать, шоб ту звирюку пиймать!" А козак той стрилэц, жвавый-бравый молодэц и каже: "Отут нэдалэчко биг той звир, та й ускочыв до Будлянського в двир; отам и шукайтэ куныцю-лысыцю, сыричь красну дивыцю!"

      Так мы як пишлы, так оце аж до вас прямо прыйшлы; тилькэ увийшлы у двир, так зараз по слиду и заглядилы, шо тут сыдыть наш звир; тэпэр добрэ знаем, шо сюды ускочыла наша куныця, — в ваший хати красна дивыця! Оце ж нашой речи кинэц, а вы положить дилу винэц. А шоб багато нэ балакать, так скажем прямо: У вас йе товар, а у нас купэц, так чы нэ будэм мы сватамы?

      — Добра ваша казка, — сказав хазяин, — а пры кинци самэ найлучше!.. Насылу я догадався, чого вам трэба! Ну, шо ж! Чы так то й так! А за кого ж вы сватаетэ нашу куныцю, красну дивыцю?

      — За доброго молодця! Та вин вам добрэ звисный, и вы його кой-колы и бачытэ!

      — Та хто ж вин такый? Чы козак, чы нагородний, чы якого вин звания?

      — Нашой станыци козак — Голыстрат Коровьяк.

      — Коровьяк? Знаю його, знаю. Здаетьця, вин уже литамы трохы пэрэстарывся?

      — Дэ ж там пэрэстарывся? Вин нэдавно из службы прыйшов и ище зовсим молодэсэнькый, тилькэ вусыкы пробываютьця, та боридка высыпаетьця!, — добавыв цыган.

      — Чы у його ж и хазяйство якэ есть?, — пытае хазяин, — вин, здаетьця, був сырота, и ничого у його раньше нэ було!

      — А як же! — , каже Буглак, — Вин хазяин такый, шо дай Бог усякому чоловику! Однией скотынки, мабудь, будтэ коло дэсятка, як нэ бильше!

      — Дэ та коло дэсятка? — озываетьця цыган, — скотыны у його така гыбэль, шо, мабудь, будэ дэсяткив на тры, якшо нэ бильше! Як выженэ з двору, так цила черэда — зразу усиеи и нэ пэрэщытаеш!

      — И конячкы у його водятьця? — пытае знову хазяин.

      — И конэй у його чымало, — каже Буглак, — мабудь, штук трое, чы може четвэро, и кони усэ справни, як у доброго хазяина.

      — Дэ ж там трое, — пэрэбывае цыган, — я добрэ знаю, шо у його конэй зараз, мабудь, будэ штук дэсять. У його прошлый год було старых четвэро, та стрыгунив двое, та у мэнэ цю зыму двох конэй купыв; та ище есть и лошата мали.

      — А хлибця ж вин багато сие? — пытае дивчын батько.

      — Хлиба вин сие кажный год нэ мэньше, як дэсятын дэсять, а як-колы так и пьятнадцять, — каже Буглак.

      — Дэ ж там пьятнадцять? — озывается цыган, — Вин сие одного ячмэню дэсятын пьятнадцять, а озымкы та арновкы нэ мэньше сие, як дэсятын двадцять, або и двадцять пьять кажного году.

      — А волыкы у його ж есть? — пытае упьять хазяин.

      — Та и волы у його есть, — каже Буглак, — була раньше одна пара, а тэпэр, мабудь, дви.

      — Та нэ дви, а чотыри пары! — добавляе цыган, — було б шисть пар, так прошлый год дви пары продав, та й гроши, дуже добри, взяв.

      — Так воно, якшо правду кажетэ, выходыть, шо Коровьяк дуже добрый хазяин, — каже дивчины батько, — за такого хазяина нэ жалко и мою дочку оддать.

      Тилькэ ото трошкы поганкувато, шо вин з выду якыйсь нэ зовсим удалый чоловик.., нэначе вин рябуватый, чы шо?

      — Та так, правда, трохы рябуватый, — каже Буглак, — всэ такы нэ дуже; так затэ смырный и прыятный чоловик.

      — Та ни, нэ то шоб трохы рябуватый, а правду казать, так зовсим рябый, так наче на його морди чорт горох або квасолю молотыв! — добавыв цыган.

      — Эге, — каже батько, — оце трохы нэ добрэ! Мабудь, дивка черэз це нэ схоче за його замиж иты... Тэпэр дивкы пэрэборчиви сталы! Та ище, здаетьця, вин, мабудь, и рыжый?

      — Та ни, — каже Буглак, — вин нэ рыжый, а так тилькэ... Трохы наче билуватый...

      — Дэ там нэ рыжый! — пэрэбыв цыган, — рыжый такый, шо рыжишого, мабудь, и в станыци нэма! Нэ то рыжый, а правду казать, так зовсим красный, як буряк!

      — Отож и я кажу, шо якыйсь вин нэ удалый!.. Ну, а горилку вин нэ дуже вкыдаетьця?

      — Ни, — каже Буглак, — шо уже ни, так ни... горилку вин пье зовсим потроху! Так, як-колы трапытьця, так ото и выпье з добрымы людьмы...

      — Дэ ж там вин горилку пье потроху! — каже цыган, — та вин йийи так глушыть, шо и кабаччыкы на його нэ настачять! Правду казать, малэнькымы чаркамы нэ пье, а прямо тягнэ чайным стаканом!.. Шо там здря балакать!.. Горилку пыть вин молодчына, — другого такого пошукать, так нэ найдэш! Це я добрэ знаю, бо самому доводылось з ным нэ раз пьянствувать и в його в хати, та и у мэнэ в шатри!.. А додому колы до його нэ заявляюсь, так горилка у його николы нэ выводытьця! Колы б мы нэ зийшлысь, а нэпрэминно напьемось пьяни! Бо у нас прыятэльство з ным дуже добрэ...

      — Эге, так он шо! — каже дивчин батько, — це и я такы чув од людэй, шо вин и горилку добрэ пье, та и з цыганамы кумпанию водыть...

      — Та то нэправду вам казалы, — каже Буглак, — шоб вин з цыганамы знався... Хиба ж такы схоче наш брат-козак, з нымы отаку дружбу дилыть?.. Та вы и товарыша мого нэ дуже слухайтэ — це вин трохы лышнэ выпыв, та и балакае абы шо... Це зовсим нэправда!

      — Як нэправда?.. Що нэправда? — пэрэбывае з сэрцэм цыган. — Щоб Коровьяк та цыганив цурався? Зроду цього нэ будэ! Вин пэрвый у станыци цыганьскый прыятэль, а мий пэвный и вирный друг!

      — Оцэ правда, — нэ выдумка! Я и сам тэ бачу... — сказав хазяин Будлянськый. — цьому чоловикови я и повирю, що правду кажэ, бо, як выдно, и сам цыган... А ищэ от що я у вас спытаю, чы воно правда, чы ни: оцэ я нэдавно прочув от людэй, що нэначе-б то Коровьяк на воровстви поймався, у кого-сь конэй з цыганамы покрав... так кажуть, його усэ на допрос в правлэние тягають, а вин одмагаеться, та на цыган звэртае... кажэ, що нэ вин тих конэй покрав, а якый-сь цыган Кырыло...

      — Кырыло?.. Якый Кырыло? — закрычав цыган. — Цэ так Коровьяк в правлэнии казав? Ах, вин собачый сын! Бач на Кырыла звэртае, а Кырыла там и блызько нэ було!.. Колы пиймався, так сам значыть и покрав. Ах, бисив выродок, руда собака, що выдумав!.. На цыган звэртае... Ни, брат, колы пиймався, ты значыть и вор, а хто нэ пиймався, так той нэ вор. Щоб тоби свита нэ бачыть!.. Щоб тоби у тюрьми сыдить, ирод проклятый!..

      — Ни, добри людэ, — пэрэбыв хазяин лайку пьяного цыгана. — Забырайтэ свий хлиб та рушнык, та убырайтэсь з моеи хаты до бисового батька, видкиля прыйшлы!.. Я з ворамы нэ сватаюсь и нэ братаюсь!

      З тим и пишлы сваты до дому.

      Июля 30 дня 1911 року

      Станыця Нэзамаивка, Куб. обл.






      Вэсэли писни

      На городи будяк,
      Полюбыв мэнэ дяк,
      Купыв мэнэ черэвычкы —
      Закаблучкы рыплять.

      Закаблучкы рыплять,
      А пэрэды вьютьця,
      А за мэнэ молодою
      Два козакы бьютьця.

      Ой, нэ лайтэся,
      И нэ быйтэся,
      И на мэнэ молодую
      Нэ надийтэся!

      На городи ямка,
      За городом ямка, —
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэ панянка!

      На городи тычка,
      За городом тычка,
      Чорт тэбэ побэры,
      Шо я нэвэлычка!

      На городи бузына,
      На й лысту нэма;
      Нэ цилуй, нэ мылуй,
      В тэбэ хысту нэма!

      На городи бузына,
      Ще и чорнэ насиння;
      Ой, хто мэнэ поцилуе,
      Заробыть спасиння!

      И дощык идэ,
      Аж из стрихи капотыть
      А мий мылый розсэрдывся,
      Аж ногамы тупотыть!

      И сэрдытьця,
      И нэ дывытьця,
      А як глянэ, сэрце вьянэ
      И в його, и в мэнэ!

      Пэрэстав дощ иты,
      Тилькэ з стрихи льетьця,
      Пэрэсэрдывсь мий мылэнькый,
      Та уже й смиетьця!

      И рэгочетьця,
      И лоскочетьця,
      А як визьмэ, та обиймэ —
      Чогось хочетьця!

      И кумочко,
      И голубочко!
      Звары мэни чабака,
      Шоб и юшка була!

      Я до тэбэ, кумо,
      Я нэ пыты прыйшла,
      Я ж до тэбэ, кумо,
      Я робыты прыйшла —

      Из днышечком,
      З грэбэнышечком,
      Ой, выпыймо, кумо моя,
      Соби нышечком!

      Окуни в пэлэни,
      Свойий ридний куми!
      Визьмы, кумо, оцю рыбу,
      Звары йисты мэни.

      Полюбыла коваля,
      То ж нэдоля моя!
      Я ж думала — кучерявый, —
      В його чуба нэма!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та дырявого,
      Прыкрыты коваля
      Кучерявого!

      Ой, дайтэ рядна,
      Та билэнького, —
      Прыкрыты коваля
      Молодэнького!

      По дороги жук, жук,
      По дороги чорный;
      Подывыся, дивчынонько,
      Якый я моторный!

      Якый я моторный,
      И в кого я вдався!
      Хиба дасы копу грошей,
      Шоб поженыхався!

      По дороги галка,
      По дороги чорна;
      Подывыся ж, козаченьку,
      Яка я моторна!

      Яка я моторна,
      Гнучка, чорнобрыва,
      Як побачыш, аж заплачыш,
      Шо я вэрэдлыва!
      *********************
      Ой, моя матынко!
      Прыйшов до нас Якывко;
      Я ж думала, шо Улас,
      Та й у бокы узялась.
      На городи макывка,
      Люблю, мамо, Якывка;
      Казав Якыв — ходыть буду,
      Казав Якыв — любыть буду.
      На городи бурьянына,
      Полюбыла дворянына;
      Казав мэни — ходыть буду,
      Казав мэни — любыть буду.
      На городи ямка
      Полюбыла Иванька
      Люблю дуже — любыть буду,
      Казав Ванька — ходыть буду.
      На городи бузына
      Лопушистая;
      Чортовая парубота
      Норовыстая!
      Прылэтило галыня,
      Крылэчкамы ковыля, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Васыля!
      Прылэтила пава,
      Сэрэд двору впала, —
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Павла!
      Прылэтила гуска,
      Крылэчкамы луска;
      Такы-лусь, такы-лусь,
      Прыйды, сэрце, Петрусь!
      Дэ нэ взялась кишка,
      Сила коло мишка
      Такы очи, такы бровы,
      Як у мого Тышка!
      Я в сэрэду родылася
      Тэпэр мэни горэ:
      Полюбыла я старого —
      Бородою колэ!
      Полюбыла я такого,
      Шо нэмае вуса;
      Вин на мэнэ кывнэ-моргнэ,
      А я и засмиюся!
      На городи витэр
      Мак потолочыв;
      Козак своий дивчыни
      Якось наурочыв!
      Ой, хоч урокы,
      Хоч нэ урокы,
      А тилькэ та дивчына
      Узялась у бокы!
      Побрэду я, побрэду,
      По колина в лободу,
      Аж до тии дивчыны,
      Шо хороша на выду.
      Хорошая дивчына
      Хорошого стану,
      А хто ж йи любыть будэ,
      Як я пэрэстану.
      Борозэнька узэнька —
      Нэ уляжемося,
      Тэпэр нич нэвэлычка —
      Нэ награемося!
      Ой, я награвся,
      Ой, нагулявся,
      Як у саду соловэйко
      Та й нащебэтався!
      А у саду соловэйко
      Щебэче ранэнько,
      А моему мылэнькому
      Гулять вэсэлэнько.
      Ой, до мэнэ сим ходыло,
      Та й ничого нэ зробыло,
      А тэпэр одын ходыть —
      Поясочок нэ заходыть...
      Поясочок сим аршин,
      Обийшовся раз одын...




      Пан та ворожка

      1906г.

      Багато на свити есть разных ворожок, знахарив, знахарок, колдунив та баб-шептух, шо усякымы хытрощамы обманюють простых, лэгковирных людэй! Яка б нэ случилась у кого бида, пропажа або хвороба, — зараз бижать до ворожкы, або до бабы-шептухы, замисто того, шоб помолытьця Богу, та просыть соби од його скорой помощи. А ворожка, або знахарь, звисно, даром никому нэ ворожыть, а як прынэсуть йому шо добрэ у подарок, так тоди вин и повороже з охотою и зараз набрэше цилу кучу, абы тилькэ слухав, та на виру брав, а народ простодушный тому вирыть и думають, шо воно и справди так, як ворожка каже. Ну, звисно, як ворожкы ти попрывыкалы брэхать, то воны часто и брэшуть у лад и як-колы, так воно бувае похоже и на правду, та тилькэ нэ кажный раз. Для прымиру я розкажу ось яку брэхэньку, чы може и правду, шо чув я од старых людэй.

      Колысь давно, у старовыну, як скризь було панство, та уси чорноробочи людэ булы панськымы, жылы у одного пана у сэли, миж другымы людьмы, два брата-мужыкы; одын брат був багатый, зажытошный, а другый зовсим голый та бидный, а дитэй малых було у його чуть нэ з дэсяток.

      Як нэ робыв вин, бидолаха, як нэ трудывся, а усэ якось у його було нэ в лад, бо каша дитэй, як та саранча, нэ давалы йому, бидному, и вгору глянуть!

      Нэ було йому у хазяйстви ни проку, ни прыбыли, а усэ йшло на убыток, и став вин такый бидный, шо як-колы, так и йисты було ничого!

      От з вэлыкой нужды и пишов той чоловик на хытрощи. Украв вин ноччу у свого багатого брата пару самых лучшых волив, одвив их у лис, завив у самэ глухэ мисто, та й прывьязав до дэрэва, а кругом хворостом обиклав, шоб никому нэ було выдно, а тоди вэрнувся додому. Скыдався брат утром за воламы, и туды и сюды бигав, — нэмае нигдэ. Прыходыть вин з вэлыкой нужды до брата, та й розказуе свою биду.

      — Ох, мий братыку! Бид до мэнэ у двир зайшла!

      — Яка бида? — пытае бидный брат, наче вин ничого и нэ знае.

      — Волы хтось украв, та ще сами найлучши!

      — Оце лыхо!

      — Та ще якэ и лыхо! Самэ робоче врэмня пидойшло, а тут лучшых волив нэма! Ну, шо я тэпэр буду робыть? Як бы воно взяло сэрэдню, або мэньшу пару, так и слова б нэ сказав и нэ шукав бы, а то — самых лучшых! Тэпэр станэ уся моя робота в хазяйстви! Якбы оце хто заворожыв, та указав мэни дэ волы, так я б йому з радости пару волив мэньшых дав, нэ пожалив бы, абы тилькэ ти пропащи додому вэрнуть! От горэнько мое! Дэ ны ходыв, дэ ны шукав, — нигдэ нэмае, ныхто нэ чув и нэ бачыв! Та й ворожки блызько нэ чуть на мое лыхо!

      — А шо, братэ, давай я заворожу? Я оцэ нэдавно трохы цьому дилу навчывся у одного прохожого чоловика-знахора.

      — Зй, заворожы, братэ, будь ласка! От тоби святый крэст, як угадаеш, дэ волы, та я найду йих, так нэ пожалию для тэбэ, оддам пару мэньшых бычкив. Лучше мэни своему чоловику оддать, ниж чужому!

      — Ну, добрэ. Пиды ж, братэ, вытягны з колодизя видро воды, я тоби на води поворожу.

      Вытяг той видро воды, прынис у хату, а ворожка наш пэрэхрэстыв тэ видро и сам пэрэхрэстывся, та й зачав у тэ видро на воду дывытьця. Дывытьця, дуе на воду, та усэ шось такэ шепче. А брат и пытае:

      — Ну, шо? Ничого нэ выдно?

      — Ни, ще нэ выдно, якось туманом узялось. Ты мэни нэ пэрэбывай и ничого до мэнэ нэ балакай, а то ничого нэ выйдэ! Я тоди сам тоби скажу.

      Довго вин ище дывывся у видро на воду, та шептав, а дали и каже:

      — Ось, тэпэр бачу я, якыйсь чоловик женэ пару волив у лису, а в якому мисти, нэ вгадаю... Одын вил сирый, другый рыжый...

      — Так, так... Це мои волы! — крыкнув багатый брат.

      — Ось прыгнав до вэлыкого дэрэва... до дуба... Ага! Тэпэр и я угадав!.. Як раз аж сэрэд лису, вэрстов, мабудь, з восим видциль будэ... Прыгнав до дуба, шо ото ростэ над глыбокым яром, та й прывьязуе йих до дэрэва...

      — А хто ж вин такый, той чоловик?

      — Нэ вгадаю, шо воно за чоловик! Якыйсь чужый, нэ тутэшний... Николы його нэ бачыв... Мохната на йому шапка и борода рыжа.. Уже прывьязав волив до дэрэва, та обкладае нашось кругом хворостом... Бижы, братэ, швыдче у лис, та ще з собою и людэй душ двое захваты, там вы волы швыдко найдэтэ, та може и чоловика того пиймаетэ!..

      — От спасыби тоби, братэ, дай Бог здоровья! Як выйдэ так, як оце ты кажеш, та найду я своих волив, так зараз же тоби прывэду тих волыкив пару, шо обищав.

      Пишов той багатый брат у лис з людьмы, в показанэ ворожкою мисто, и скоро найшов свои волы и прыгнав додому. Прыходыть вин до брата-ворожкы радый-радый, шо волы найшов, и прывив йому пару мэньшых волыкив.

      — Ну. спасыби тоби, братэ! Як бы нэ ты, нэ знаю, шоб я оце и робыв бэз волив. Тэпэр, слава Богу, найшлысь!.. На ж тоби пару обищаных волыкив за твий труд. Тэпэр и я бачу, шо ты настоящий ворожка! Бо усэ выйшло як раз так, як ты казав. Тилькэ вора нэ пиймалы, — мабудь кудысь утик! Звисно, побачыв, шо нас аж четверо, так вин и убрався у свое кубло!.. А жалко, шо нэ пиймалы! Трэба б було його добрэ провчыть, та ще и у острог засадыть!

      Добрэ розжывся ворожка на пэрвый раз, и сам нэ знав, шо так добрэ выйдэ!

      Другый раз украв вин у сусидкы полотно, шо розистлала вона на двори, по трави, та й сховав його у скырду соломы, у йийи двори. Оглядилась баба, шо нэма полотна, та й давай плакать та тужить на ввэсь двир, так шо и други бабы до нэи позбигалысь. Довго воны базикалы, дэ б воно, тэ полотно могло диватьця, а найты нигдэ нэ найшлы. Писля того одна баба и направыла ту сусидку, шоб сходыла до сусида поворожыть, бо вона чула уже, як вин найшов братови волы.

      Прыйшла сусидка до ворожкы, а вин йийи и пытае:

      — За чым хорошым, кума, прыйшлы?

      — Так и так, розказуе вона, хтось полотно мое покрав! Та, мабудь, пропало, бо дэ ж його тэпэр шукать!

      — А давайтэ я вам заворожу, — може воно и найдэтьця!

      — Заворожыть, кумэ, будьтэ таки добри, я вже вам одблагодарю за ваши труда!

      Заворожыв ворожка упьять на видри воды, та й указав, дэ полотно схованэ.

      — Оце добрэ, шо вы прыйшлы, — каже ворожка, — бо цю нич уже вор тэ полотно у другэ мисто пэрэховав бы, тоди б и я вже нэ вгадав.

      Найшла сусидка тэ полотно у соломи та й прынэсла ворожки за труд добрый кусок полотна, кускив с пьять сала та ще и яець.

      С тией поры став наш бидняк розжыватьця! Одному завороже, другому, та усэ и есть йому дохид од людэй; став и од хворобы личыть людэй разнымы травамы и коням та скотыни помогать, а як случытьця дэ пропажа яка, та прыйдуть до його ворожыть, то вин так и улипыть святу правду, шо там-то и там-то схованэ, або у такому-то мисти положынэ, бо сам вин його крав, сам и ховав. Нэсуть йому людэ за труда усяку всячыну: хто борошна мишок, хто пшеныци, а хто сала або масла.

      Ну, покы з простымы людьмы робыв вин такэ дило, то воно и нэ трудно було йому тых людэй обманювать, бо чоловик вин був умный и хытрый, умив выбрэхатьця, як колы завороже нэ в лад. Тилькэ прыйшла и до його бида, та й бида вэлыка!

      Одын раз зробывся в сэли вэлыкый струс: у пана хтось украв из хоромив сундучок панськый з гришмы! Кыдався пан по всих-усюдах, потрусыв усэ сэло, усих людэй, наробыв рэпэту та страху, скилькэ хотив, а дилу нэ помиг ничого!

      Пропав сундучок з гришмы, наче корова злызала! Зажурывся пан дуже, а як пособыть горю, нэ знае. А у пана той багатый знахарив брат та був за управляющого; прыйшов вин до пана, та й розказав йому, шо його брат та умие добрэ ворожыть; розказав як вин йому волы найшов и як другым людям ворожбою помогав.

      Подобрыв пан, зрадив, та зараз поклыкав ворожку до сэбэ, та й каже:

      — Чув я, шо ты добрый ворожка! Людэ розказують, шо ты нэ одному чоловикови помиг ворожбою и выручыв з биды. Колы ты такый мудрэц, так заворожы и мэни и угадай, хто украв у мэнэ гроши и дэ воны схованы. Як добрэ заворожыш, та найдутьця ти гроши, так даю тоби панськэ мое слово, шо половыну тых грошей тоби оддам, бо я знаю, шо ты бидный чоловик и дитэй у тэбэ багато; а як нэ схочеш постаратьця для свого пана, або нэ зъумиеш, та нэ вгадаеш, дэ гроши дивалысь, так пры усых людях батогамы тэбэ запорю, шоб нэ дурив свита, та нэ обманював людэй!

      Злякався бидный ворожка, та никуды диватьця — трэба ворожить! От вин и каже панови:

      — Добрэ, паночку, я вам заворожу, тилькэ дайтэ мэни сроку цилый дэнь и нич, аж до утра; бо я ище никому нэ ворожыв про гроши, а це дило дуже труднэ и зразу нэ вгадаеш!

      — А як на твою думку, хто йих украв? — Пытае пан.

      — Та бильш нихто, як ваши людэ, панэ, шо у вас у доми та у двори служать.

      — Так и я думаю, — каже пан. — Я уже и струс робыв скризь, так ничого нэ выйшло и нихто нэ прызнаетьця.

      — Збэрыть мэни, панэ, усих ваших дворовых людэй до кучи, тилькэ шоб усих чысто, скильке йих у вас служыть, а я йих кой-шо попытаю.

      Прыказав пан своему управляющему зибрать на двори усих людэй, а ворожка выйшов до йих, пидходыть до кажного та й пытае, як того звать, а сам ножыком на пальци шось одмичае. Як усих пэрэспросыв, тоди узяв снип соломы, наризав ривнэнькых соломынок, зривняв йих та тоди показуе людям та й каже:

      — Оце я дам вам усим по одний соломынци, а сам буду усю нич ворожыть. Як шо хто из вас украв панськи гроши, так у того соломынка выростэ на цилый вэршок.

      Роздав вин усим соломынкы та й сказав, шоб росходылысь по своим мистам, а на утро шоб уси чысто упьять зийшлысь до кучи и прынэслы йому соломынкы.

      Тоди пишов до пана та й каже:

      — Заприть мэнэ, панэ, у сарай, та нэхай мэнэ стэрэжуть ваши людэ по очереди , по тры чоловикы, а я буду в сараи ворожыть.

      Запэрлы його у сарай и сталы людэ коло того сарая по очереди караул дэржать. Сыдыть бидный ворожка в сараи та журытьця! Нэ знае вин, чы добрэ будэ його дило, чы погано. "Ну, — думае вин сам соби, — шо будэ, той будэ!" Став вин там шось чытать, так шоб караульным чуть було, та усэ спомынае разни имэна людэй, шо у пана служать: то Стэпана, то Ивана, то Грыцька, то Сэмэна...

      А це вин для того робыв, шоб людэ чулы, та боялысь, шо вин угадае, та шоб вор сам прызнався; бо вин надиявся, шо гроши ти нэбэзпрэминно хтось з дворовых людэй украв.

      Цилу нич вин так ходыв по сараю та усэ шось вычытував и уси имэна людэй спомынав, а як прыйшло утро и зибралысь уси людэ, так вин и прыказав, шоб до його уси заходылы у сарай по одному чоловику и соломынкы йому давалы. Сталы людэ соломынкы зносыть, уже уси знэслы и пооддавалы знахарю, а ничого толку нэма. Зажурывся ворожка, а усэ такы нэ подае выду.

      — А шо, чы уже уси соломынкы знэслы? — пытае вин.

      — Ни, ще нэ вси.

      — А кого ж нэма?

      — Та нэма панського лакэя Петра, шо до панськой одэжы прыставлэный, та шо-дня пана одягае.

      — А дэ ж вин?

      — Мабудь дожыдае, покы пан устанэ.

      — Ну, идить же вы уси по своим мистам, а до мэнэ гукнить Петра, шоб зараз прыйшов.

      Прыйшов Петро, та як увийшов у сарай, зробывсь билый-билый, як стина, так и выдно на лыци, шо вин або хворый, або чогось злякався. Подае вин ворожци свою соломынку, а рукы у його так и трусятьця!

      Узяв ворожка соломынку з його рук, прыставыв йийи до другых соломынок, колы вона коротша од усих на цилый вэршок.

      — А чого це твоя соломынка коротша за други на цилый вэршок? — Пытае ворожка.

      — Та... нэ знаю.., — каже Петро — може одломылась...

      А у самого и голос выдае, наче вин тут чым выноватый.

      — Брэшеш ты, — каже ворожка, — це ты йийи зубамы одгрыз, — боявся, шо може вона на вэршок за нич выросла! Прызнавайся мэни зараз, ты гроши украв?

      — Та ни, дядьку... я... я нэ брав!..

      — Прызнавайся кажу, покы пан спыть, бо усэ равно я знаю, шо ты гроши украв!..

      Мэни тэбэ жалко, шо чоловик ты молодый, а на такэ поганэ дило одчаявся! Як прызнаешся, так я тэбэ помылую и пану нэ скажу, а як нэ прызнаешся, то пан тэбэ закатае батогамы на смэрть, а гроши мы и бэз тэбэ найдэмо...

      Затрусывся Пэтро, бачыть, шо никуды дали одказуватьця, упав на колина пэрэд ворожкою, плаче та просыть:

      — Дядэчку, голубчыку! Змылуйтэсь надо мною!.. Нэ кажыть панови, шо я гроши украв!..

      — Добрэ, я нэ скажу. А дэ ж ты гроши заховав? Та гляды, кажы правду, бо усэ равно я и сам знаю, дэ воны, а тилькэ хочу тэбэ вывирыть.

      — Я йих однис до ричкы и закопав пид кручею, як раз пид тиею здоровою вэрбою, шо над грэблэю... Ой, дядьку, голубчыку, боюсь я, шо вы панови скажетэ!..

      — Нэ бийся, нэ скажу, на цей раз тэбэ помылую, тилькэ шоб другый раз красты нэ одважувався...

      — Йий Богу, дядьку, бильше зроду-вику красты нэ буду!

      — Ну, гляды, шануй сам сэбэ!.. Оце добрэ ты зробыв, шо прызнався, а то було б тоби лыхо!.. Я и бэз тэбэ усэ знаю, та тилькэ хотив тэбэ од биды выручыть...

      — Спасыби ж вам, дядьку, шо вы такы добри! Як бы я знав, так ище учора прыйшов бы до вас, та сказав... Як нэ скажетэ ничого панови, так я вашой добрости нэ забуду...

      — Ладно-ладно! Иды ж соби спокойно на свое мисто... Нэ бийся, як я сказав, так и зроблю...

      Радый був лакэй Пэтро, а ще бильше зрадыв ворожка, шо вора пиймав и гроши панськи цили. Тилькэ пан устав, ворожка зараз и явывся до його.

      — Ну, шо, угадав, дэ гроши? — Пытае пан.

      — Та хвалыть Бога, панэ, гроши ваши цили!

      — Та то може и правда, шо воны цили, а тилькэ дэ воны?

      — Прыкажить, панэ, шоб узялы лопаты та ишлы за мною; я зараз покажу, дэ ваши гроши схованы!

      Зрадив пан и зараз прыказав забрать лопаты, та и сам пишов умисти з ворожкою. Прышлы воны до грэбли, став ворожка коло вэрбы, стукнув ногою об зэмлю, та й каже:

      — Копайтэ отут коло вэрбы! Тут, панэ, ваши гроши!

      Сталы копать коло вэрбы и скоро напалы рушену зэмлю, а там швыдко докопалысь и до сундучка з гришмы; вин був пидсунутый од кручи аж пид коринь самой вэрбы. Узяв пан сундучок, роскрыв його, аж вси гроши цили, так як и булы зложени. Одсыпав вин од тых грошей добру половыну и оддав ворожки.

      — Оце тоби за твою мудрость! Ты чоловик бидный, так нэхай це будэ тоби на розжыток! Спасыби тоби за твою ворожбу! Тилькэ ты мэни нэ сказав хто ж такый вор, шо оци гроши покрав?

      — Цього, панэ, я нэ вгадав!

      А панськый лакэй Пэтро стоить тут ны жывый, ны мэртвый!

      — Як же так, — пытае пан, — шо нэ вгадав?

      — Та выйшло так, панэ, шо як ворожыв я ночь так спэрва заворожыв, дэ гроши сховани, — воно и показало мэни на води; а як став я ворожыть, хто гроши украв, так шось такэ за сараем застукало и загрюкало, так я и нэ розглядив!

      А другый раз по одному дилу ворожыть нельзя, бо всэ равно ничого нэ выйдэ! Так я за вора ничого и нэ дознався!..

      — Ну, дарма! — каже пан. — Добрэ, шо хоч гроши цили.

      — Уже той вор, панэ, другый раз красты нэ одважытьця, бо я такэ средство знаю, шо вин тэпэр, як станэ красты, так нэ вкрадэ, а зараз сам пиймаетьця!

      Подякував ворожци ище раз пан, та й одпустыв його додому.

      Пишов од тией поры ворожка скризь у моду, а другы людэ йому дуже завыдувалы, а всэ такы и боялысь його и добрэ уси поважалы. Став ворожка добрэ жыть та богатить.

      Прыйихалы раз до пана гости, тоже такы паны, як и вин. Пьють воны, гуляють та выкамарюють разни панськи штукы, шо нашому брату тилькэ на дывовыжу. А дали, як пидпылы уси добрэ, почалы одын пэрэд одным хвастать та хвалытьця: хто добрымы киньмы, хто новою каляскою, ябо якым другым добром, а пан-хазяин и каже:

      — Це нэ дыковына! У кого йе гроши, то кажный може соби шо нэбудь добрэ купыть! Вы похвалытьця такым, чого за гроши купыть нельзя, — ото будэ дыковына!

      — А чым же вы такым похвалытэсь? — пытають гости.

      — А ось чым: есть у мэнэ мужычок, простый, нэзавыдный чоловичок, а такый добрый ворожка, шо як заворожыть, так усэ, шо угодно, угадае.

      — Ну, це нэ правда, шоб вин усэ мог угадать!

      — Як нэправда? Шо схочетэ, тэ и угадае! Я раньше сам тому нэ вирыв, а тэпэр вирю; бо у мэнэ був сундучок з гришмы украдэный, и булы б гроши пропалы, так той ворожка прыйшов та зараз гроши и найшов!

      Гости всэ такы нэ вирять. Тоди пан прыказав зараз гукнуть ворожку. Прыйшов ворожка, а одын из гостэй пиймав жучка у руку, згорнув йийи в жмэню, та й показуе ворожци.

      — Якшо ты добрый ворожка, так угадай, шо у мэнэ в руци?

      А ворожку того та прозвыще було Жучок. Баче вин, шо дило його плохэ, бо як же його угадать, шо у пана в руци, от вин зитхнув важко, та й каже сам соби, тилькэ так, шо и паны почулы:

      — Эх, жучку ты, жучку, попався панови в ручку!

      Розгорнув той пан руку, аж так, уси побачылы, шо на долони у пана справди жучок! Дуже здывувалысь паны, та зараз почалы тому ворожци давать гроши, та й наздавалы йому гуртом грошей цилу кучу, бо булы уси пьяни.

      Так и цей раз наш ворожка выкрутывсь из биды, та ще и грошей прынис додому багато. Така уж попалась йому добра хвортуна, чы може то його було счастя, а тилькэ став наш ворожка богатить з ворожбы и пишло йому усякэ дило в руку. Отак то на свити ворожкы та знахори ворожять, а народ думае, шо воны справди усэ знають, а воны тилькэ разнымы хытрощамы та брэхнею народ дурять, та з ворожбы розжываютьця!




      Нисенитныця

      За царя панька, як була зэмля тонка, жыла моя маты Хымка; а я народывся за царя Горошка, як було людэй трошкы; як сниг горив, а соломою тушылы, як нэбо було лубьянэ, а шкуратяни гроши ходылы. Тоди самэ гныда йшла замиж за Демыда, чэрэпаха була сваха, а на свайби помэло, кажуть, яйцэ знэсло. Котив тоди ще й заводу нэ було, про собак и нэ чулы, а индыки таки булы здорови, шо як зарижуть було одного, так добудуть з його тры дижки сыру, коробку масла, та сотню яець.

      Як маты моя вмэрла, так я був уже добрым парубком, а дид мий був ще нэвэлычкым хлопчыком, а батька ще и на свити нэ було. Баба була хочь трохы уже и старэнька, а всэ такы добрэ тямыла и спэкты и зварыть, а нам з дидом бильш ничого и нэ трэба. Так мы з дидом добрэ робылы, вэсною чумакувалы, литом стрильцювалы, а як прыйдэ було зыма, то звисно, як и вси добри люды, на стэпу робымо.

      Як запряжем було з дидом у виз волив та накладэм выл та грабэль, та й попойидэм у лис ловыть вэдмэдив. Дид було вийя заструже, а я заховаюсь у кущи та на вэдмэдя як гукну, так вин з пэрэляку роззявыть рот та так на вийя и наштрыкнэтьця; а дид забэжить иззаду та килочком и закладэ. Як заходымось мы тоди з дидом та так з жывого вэдмэдя шкуру и знимэм.

      Було у нас дви пары волив: одна чужа, а друга нэ наша, тры рыжых, а одын чэтвэртый; так мы и зибралысь раз з дидом в Крым по силь; йидэмо та йидэмо, а волы у нас булы дуже строги та як побижать! А виз тоди: друг-друг! А мазныця — хряпусь! А дэготь и став. Колы дывымось, аж у стэпу кущ тэрну, так мы и осталысь коло його ночувать. Розвэлы огонь, зварылы на вэчэрю кашу, та тилькы шо силы пообидать, колы слухаем о пивночи — вовк вые. Я и кажу дидови:

      — Це нас вовкы пойидять!

      — А пиды лыш довидайсь, — каже дид.

      Пишов я на волчий голос, пидхожу до куща тэрну, колы вовк видтиль тилькы шэлэсть! Я до куща — аж вин яйцэ знис. Заходылысь мы з дидом тэ яйцэ на виз класты, та нияк положыть нэ зможэм — такэ вэлыкэ! Та насылу уже я догадався — у шапку його взяв. Прыйизжаем додому, аж баба хрэстыны пье, — батько народывся.

      — А чого це вы прыйихалы? — пытае баба.

      — Та вовче яйцэ выдралы!

      — Ну, ото й добрэ! Бо у нас уже цилу нэдилю свыня квокче.

      Пидсыпалы мы пид свыню тэ яйцэ, посыдила вона тры дни та й вылупыла нам дванадцать коров з тэлятьмы. Усэ здаетьця добрэ, так никому коров дойить. Дид малый, а баба стара, а я хоч и добрый був парубок, так до цього дила нэ дотэпный.

      Шо тут робыть? Думав я, думав, голову чухав, а дали ось шо выдумав. Жылы мы пид самою горою; так я выкопав с горы ривчак до самого погриба, вымазав глыною та и справывсь. Як напасэ було дид корив, та зжэнэ на гору, то мы и выйдэм з бабою коров дойить; дойимо та дойимо, а молоко бижыть по ривчаку прямо в погриб. Подойилысь так днив зо тры, та й надойилы повын погриб. Як погнався же раз кумив Рябко та за сватовою сучкою, та й упалы обое в погриб, як зачалы колотыть масло, так наколотылы боклаг дров, пыхтерь яець та на выла смэтаны — блынэць помазать.

      Прыйшла зыма, трэба полэ орать, а тут, як на биду, волы подохлы, ничим полэ орать. Зажурылысь мы з дидом, та ничого нэ зробыш! Та спасыби нас баба порятувала.

      — Дурни вы, — каже, — з дидом обое! Чого вам за воламы журытьця, колы у нас йе — добри пидсвынкы, визмить запряжить, та й робыть на здоровья.

      Послухалы мы з дидом бабу, та заходылось коло роботы. Запряглы у рало два пидсвынкы та тры индыкы на прыстяжку, та й прынялысь полэ ораты. Орэмо та й орэмо, а тут на нашу биду мороз, аж зэмля трищыть! Нэ потягнэ рала наша худоба та й годи. Бросылы мы роботу, та й вэрнулысь додому.

      — А чого це вы вэрнулысь? — пытае баба.

      — Та зэмля замэрзла. Будэм, мабудь, сей год бэз хлиба!

      — Оце ж вы, — каже баба, — двичи дурни. Чого вам журытьця марно, колы у нас пич гуляща, визмить, выорить, та й посийтэ хлиб.

      Послухалы мы упьять бабы, бо вона у нас була такы дуже розумна, та й затиялы коло пэчи роботу. Як началы орать и на пичи, и по пичуркам, и у запичку, и пид припичком, та й наоралы цилыны дванадцять дэсятын.

      Як посиялы хлиб, так такый вырис, шо аж пид стэлю достае. Як зачалы ж мы той хлиб жать та косыть, та й наклалы на комыни дванадцять стогив, та такых высоких, шо як глянэш на ных, то шапка на очи так и насовуетьця!

      Як завэлысь же в стогах мыши! А у нас тоди кот добрый був, та як зачав за нымы ганятьця: мыши пид стиг, а кот на стиг, — так и поваляв вси стогы у помыйныцю!

      Так мы и зосталысь той год бэз хлиба.

      Прыйшло лито, а мы зибралысь з дидом стрильцювать — вовков быть. Тры дни по лису ходылы, ничого нэ вбылы; сталы додому вэртатьця, колы я глянув на вэрбу, шо коло хаты росла, аж там вовк сыдить, рыбу йисть. Роздывылыся мы з дидом, аж на вэрби сей год окуни та щукы вродылы. Узяв я ружныцю, прыцилывсь, та як стрильну у вовка, так куля тилькы брязь! А вовк як полэтыть — тилькы крыламы захлопав! Полиз я на вэрбу щучых яець драть, та й надрав повну шапку; став назад злазыть, колы воно шось як запыщыть!

      Я стрыбнув на зэмлю та тикать! Прыбиг у хату, а воно пыщыть; я — на пичь, а воно пыщыться; я з пичи пид лавку — а воно пыщыть; я з хаты та у погриб — а воно усэ пыщыть; колы прыслухавсь добрэ, аж воно у мэнэ в носу!

      Так я так злякався, шо и сам сэбэ нэ помню.

      А тут выросли наши тэлята, та стало такых шисть пар волив, як соколив! Заходылысь мы з дидом полэ орать, бо вже на зыму повэрнуло. Оралы, нэ оралы, дви дэсятыны наоралы та дванадцять гаку! Як посиялы конопли, як уродылы вэрбы, та як зацвилы ракы! А баба и каже:

      — Пойидэм, диты, у полэ ягид рвать.

      — Та шо ж, — кажу, чы пойидэм, то и пойидэм!

      Пойихалы по ягоды та нарвалы два нэвшываных возы смэтаны. Вывэзлы в Павливку на базар та як крыкнулы: "по чоботы!", так назбыралось стилькы людэй, шо розибралы усю смэтану, а мы гроши пощыталы, як за пэрэц; тилькы подумалы вэртатьця додому, колы якыйсь дурэнь носыть по базару лопату; купылы мы ту лопату, выкройилы з нэи свыту, та як прышылы комир до подушки, так стало такэ вийя, шо и волы нэ поломають!

      А тут самэ став наш хлиб поспивать.

      Так уже ж и уродыло добрэ!

      Як выйдэм було з дидом у полэ, та глянэм на хлиб, так то чужый, а то нэ наш, то чужый, а то нэ наш!

      А як пидросли конопли, так лен зацвив. Я и кажу диду:

      — Це пора уже лен косыть.

      — Пора, — каже дид.

      Так мы й заходылысь коло його поратьця; тры дни косылы, чотыри молотылы, а пьять виялы. Та й навиялы з того льону гарбу коросты та чувал паслену. Як вывэзлы у Павливськый базар до хлибной ссыпки на продаж, так узялы гроши дужэ хороши: тры вырвы, дэсять стусанив та мишок кулаччя! Так мы з тых грошей трохы в хазяйстви и пидправылысь!

      А як батько пидрис, та став уже чымалым хлопцем, так я його у школу оддав грамоты навчытьця. Вин, спасыби йому, добрэ грамоти навчывся, бо зараз, як из школы выйшов, рыбалкою зробывся. Як закынэ було удку у чужу будку, так и тягнэ колы нэ кожух, так свыту.

      Так мы як розжылыся, так добрэ одяглыся, та й понаймалысь до людэй скотыну пасты, бо йисты було ничого!

      А як я у батька рыбалыть навчывся, так ожэнывся, та й своим хазяйством розжывся. Дав мэни тэсть у прыданэ: куль соломы, мих половы, чужый байрак, сэмэро собак и того вола, шо дома нэма.

      Як посияв я у пэрвый год хлиб, так уродыло жыто, пшеныця и у запичку дитэй копыця, так я и пишов тоди багатыть.




      Вэсэли писни-2

      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, сирого!
      — Вин у мэнэ сирый, сирый,
      Вымитае хату и сины,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, чорного!
      — Вин у мэнэ чорный, чорный,
      До борозны добрый-добрый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, полового!
      — Вин у мэнэ половый,
      Вин у мэнэ дворовый,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, рябого!
      — Вин у мэнэ рябый, рябый,
      Усэ лито добрэ робыв,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!
      — Ой, бабо, бабушко,
      Продай мэни бычка!
      — Якого, якого, онучок?
      — А оцього, бабушко, куцого!
      — Вин у мэнэ куцый, куцый,
      Пасэ свыни, пасэ й гусы,
      Цього нэ продам!
      Од своей смэртонькы,
      Та од свого жывота,
      Покы вэсты,
      Будэ рэвты,
      Цього нэ продам!



      Вэсэли писни-3

      На бережку у ставка,
      На дощечци у млынка,
      Хвартух прала дивчына,
      Плэскалася рыбчына.
      Та й упала в став нэбога,
      Гэй, нэмае тут никого,
      И никому пидбигты,
      Шоб дивчыну вытягты!
      Крычыть пробы йийи маты,
      Шоб дивчыну рятуваты;
      Каже шо за працю тую,
      И дивчыну подарую.
      Гэй, дивчына уродлыва,
      Румяная, чорнобрыва,
      Оченькы, як ясочкы,
      Губонькы, як рясочкы,
      Рученькы манэсэнькы,
      Нижэнькы билэсэнькы,
      Гарная, як квыточка,
      Любая, як рыбочка,
      Та й умие танцюваты,
      З козакамы жартуваты!
      От козак тут изгодывся,
      Швыдко в став вин опустывся,
      Найшов зараз там дивчыну,
      Та й вытягнув як рыбчыну.
      Гэй, козаче уродлывый,
      Молодэнькый, та й жартлывый,
      Усонькы чорнэсэнькы,
      Губонькы пэрловыи,
      Чубчык твий круглэсэнькый,
      Та й жупан гарнэсэнькый,
      Червоная шапочка
      Твоя огулярочка,
      Сапьянови чобитци,
      Ще й сабэлька пры боци!
      Стэрэжыся, дивчыно,
      Моя люба рыбчыно!
      Понад ставком нэ ходы,
      Та в ставочок нэ впады.
      Бо в ставочку та й зальешся,
      К бэрэжочку нэ прыгрэбэшся,
      Ой, та й дуже працював,
      Як тэбэ я вытягав!

      Твэрэзый чоловик

      — Марку! На, выпый горилкы чарку!

      — Эге! Я ж нэ пью!

      — Зроду нэ пьеш?

      — Зроду нэ пью и в рот нэ бэру; хиба, як случытьця, хто мэнэ пьяного звалыть та в рот налье!




      Колысь правда була, та тэпэр зачерствила

      Як був я уже парубком, так з выду и був малый-нэвэлыкый, а тилькэ батьковых штанив, правда, на мэнэ було нэ напрэш! Мы з дидом удвох и чумакувалы и хазяйнувалы, а батька ще и на свити нэ було. Була у нас з дидом кобыла на масть била, а на шерсть ворона; сим дэнь довга, а тры дни лыса. Така була вона трудяча, така добряча, шо дэнь було бижыть, а тры дни лэжыть, ричку пэрэскочыть, хвоста нэ замочыть. Хотилы мы з дидом пидшукать та купыть другу таку до пары, так нигдэ такой доброй нэ найшлы. От и задумалы мы з дидом тиею кобылою чумакувать. Одын раз дид мэни и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай запряжем кобылу та пойдэм на Ахтари; будэм на людэй поглядать та рыбу купувать,— бо трэба и нам выучытьця чумакувать.

      — Ну, шо ж,— кажу я,— пойдем.

      Так ото и пойихалы мы з дидом аж до моря. Прыйихалы до моря, роспряглы кобылу та й дывымось: рыбалок нэмае, купувать рыбы ни в кого, шо ж його робыть? Як бы нам самым тией рыбы наловыть?

      А у мори рыбы та ракив, так и очима нэ проглянэш, така сыла! Думалы-думалы мы з дидом, та ничого з нашой думкы нэ выйшло, бо нэ було у нас для такого дила ниякого струмэнту.

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Дурни мы з тобою обыдва, от шо. Чого нам довго думать та голову ломать? Давай прыпустым кобылу до моря та споимо усю воду, а рыба и ракы на дни останутьця!

      — А и справди добрэ! — кажу я.

      Узялы та й прыпустылы мы кобылу до моря. Так кобыла воду хлестала-хлестала, хвостом махала-махала, так усю чысто воду из моря и высмоктала, так шо и дно стало выдно. Дывымось мы з дидом, аж там рыбы та ракив, хоч лопатою загрыбай! От дид и каже:

      — Охрим!

      — Чого?

      — А знаеш шо?

      — А шо?

      — Давай мы рыбу позбыраем, та на дрогы поскладаем, так я рыбу кобылою повэзу, а ты ракы пишкы поженэш.

      — Так шо ж, ото и добрэ будэ! — кажу я.

      Так мы так и зробылы. Рыбу поскладалы на дрогы та запряглы кобылу, так дид рыбу додому дрогамы повиз, а я ракы зайняв та пишкы погнав. Прыгнав я ракы додому, та загнав у баз, а дид рыбу виз-виз, та додому нэ довиз, а прямо у Павливку на базарь повиз.

      Ждав-ждав я дида, нэ диждався, та й кажу сам соби:

      "Пиду и я на базарь та дида повирю, чы усю вин рыбу продав и чы багато грошей наторгував?"

      Прыйшов я на базарь та й пытаю добрых людэй:

      — А скажить мэни, добри дюдэ, чы нэ бачылы тут дида з рыбою?

      А мэни и кажуть:

      — Эге, хлопче, плохи твои дила!

      — Як так? — пытаю я.

      — А так, шо дид твий рыбу продав, багато грошей наторгував, а тоди так розгулявся, так розорывся, шо уси гроши пропыв и сам од горилкы загорився!

      — Чы нэ брэшитэ вы, часом, добри людэ? Бо зроду я цього нэ чув и нэ бачыв!

      — Эге, брэхалы твого батька сыны та й ты з нымы! Чого нам брэхать? Пиды он сам подывысь, колы нэ ймэш виры!

      Пишов я до своих дрог, колы так: дид горилкы обдувся, обпывся, на дрогы схылывся та в сэрэдыни и загорився!

      Роздывывся я, аж у його у сэрэдыни чысто усэ выгорило, тилькэ одын толуб остався. Шо тут робыть, дэ того дида подить? А мэни и совитують добри людэ:

      — А ты, хлопче, кобылу та дрогы продай, та дида поховай, та як панахыду справлятымэш, так и нас поклычеш: от мы гуртом твого дида и помьянэм.

      А я и кажу людям:

      — Гэтьтэ вы к бисам — батькови з вашимы рэчамы! Воны мэни нэ подобни! Я и сам знаю, шо вы уси ласи до помынкив, а бильше усього до чужой горилкы, та тилькэ я нэ так зроблю, як вы кажетэ!

      — От дурный та бэзтолковый! — кажуть мэни. — А як же ты будэш робыть, колы нэ хочеш чужого ума слухать?

      — Эге, — кажу я до йих, — яка мэни з того корысть будэ, шо вы на помынках горилкы напьетэсь, та миж собою побьетэсь? Я и так добрэ знаю, шо вы гуртом дида пидвэлы, та уси гроши з ным пропылы, а тэпэрь хочетэ ище и на помынках погулять!.. Выбачайтэ! Я лучче повэзу дида додому: вин багато грошей пропыв, так мэни дуже дорого стоить, може у якэ-нибудь дило його повэрну!

      Заприг я кобылу, положыв дида на дрогы, та й пойихав додому. Йиду дорогою, озыраюсь на дида, та й думаю сам соби:

      "Дуже у мэнэ дид роскошный: и гладкый и товстый, у якэ б його дило забандурыть, шоб нэ даром ти гроши пропалы, шо вин пропыв?"

      Йиду та й думаю, йиду та й думаю, та насылу догадався! Нэдавно мэни жинка казала, шоб бочку на бурякы купыв; от, думаю, и справди добрэ будэ дило! Прыстрою я дида замисто бочкы, так може хоч трохы з його покорыстуюсь! Прыйихав я додому, та й кажу до жинкы:

      — Жинко!

      — Чого?

      — Знаеш шо?

      — А шо?

      — Хотив я на базари бочку на бурякы купыть, а на той случай наш дид горилкы обпывся та загорився, та чысто увэсь в сэрэдыни выгорив. Так оце тоби, жинко, из дида и бочка! Та ще и бочка яка будэ добра, — другой такой нэ найдэш! Як накыдаеш у дида бурякив, та будэш ходыть у погриб, так у горло будэш бурякы тягать, а из пупа квас точыть...

      А шо, чы добрэ я выдумав?

      — А вжеж, шо добрэ! — каже жинка.

      Так мы так и зробылы. Як наварым було борщу, так бурячкы йимо, борщык сьорбаем, та й дида, покойныка, добром спомынаем!




      Брэхэнька

      Нэ вэлычку й нэ малэньку
      Напысав я тут брэхэньку,
      А хоч баечку людям,
      Хлиборобам-козакам.
      Почитають, скилькэ схочуть,
      Посмиються, порэгочуть, —
      И такый вэсэлый смих
      Будэ людям нэ у грих.
      Бо вона оця брэхэнька
      Тилькэ зразу вэсэлэнька,
      А шо выйдэ на кинци,
      Мовчить, хлопци-молодци!..
      * * *
      Чы нихто нэ знае
      Про дурного Грыця,
      Як колысь, було, вин бигав
      У нас по станыци?
      Из-за угла, кажуть,
      Був мишком прыбытый,
      Чэрэз тэ, було, й гасае,
      Мов нэсамовытый,
      Одын раз скакае,
      Та людэй склыкае,
      Шоб йшлы уси до його —
      Вин сватьбу справляе!
      Пишлы, кажуть, людэ
      На сватьбу гуляты;
      Бильше, звисно, булы злопци,
      Та гарни дивчата.
      Пылы там горилку,
      Пылы мэд и пыво,
      Та й побачылы нэмало
      Усякого дыва.
      Там була скотына,
      Разный звирь та птыця,
      Та уси воны из людьмы
      Сталы вэсэлыться.
      Було смиху й дыва,
      Шо й нэ росказаты,
      Як звиряча та скотына
      Зачала гуляты.
      Осэл тут из цапом
      Узялысь музычыть,
      А вси гости танцювалы,
      Кому як лычыть.
      Як пивэнь з ындыком
      Заходылысь быться,
      Уси бросылы и танци,
      Та сталы дывыться.
      Довго воны былысь,
      Та в ручкы водылысь,
      А як пиднэслы по чарци, —
      Зараз помырылысь.
      Заяц у лысыцю
      На сватьби влюбывся,
      А йижак про тэ дознався,
      Та чуть нэ сказывся!..
      А музыка грае,
      А бас вымовляе,
      А кот ходыть, похожае,
      До танцив прохае.
      Заставыв музыку
      Мэтэлыци граты,
      А сам пишов помиж гости
      Кружок выбыраты.
      Охочи до танцив
      Парами ставалы,
      А котори лучче зналы,
      Ти — порядкувалы;
      Корова из раком,
      А вил из блохою
      Узялыся вси за рукы
      Та й сталы с пыхою!
      З куркою лысыця
      Удвох спарувалысь,
      Пидийшлы воны до инших,
      За рукы побралысь;
      А за нымы рядом
      Сталы добрэ, ладом;
      Старый Рябко из бджолою
      Та муха з совою,
      Шпак, пэрэпэлыця
      И жук, як мазныця,
      Пидибрав соби до пары
      Вин дурного Грыця.
      А за нымы рядом
      Разный звирь та птыця,
      Як урижуть музыченькы, —
      Пишлы вси крутыться!
      Уси добрэ, ладно
      Сталы танцюваты,
      А вэдмидь узявсь у танцях
      Порядки справляты.
      Потим того узяв дрючок —
      Пишов пидганяты!
      Накурылы в хати,
      Шо й свита нэ выдно, —
      Всякэ добрэ танцювало,
      Шоб було нэ стыдно.
      Корова стрыбала,
      Хвист увэрх задрала,
      Так до дила танцювала,
      Шо и рака стоптала!
      Вил добрэ крутывся,
      Мэтэлыци вчывся,
      Розигнався, та об стину,
      Аж рог одломывся!
      Журавэль з индыком
      Наробылы крыку:
      Одын одного клювалы
      Добрэ пид музыку,
      Гусак из дрохвою
      Умисти крутылысь,
      А пры кинци мэтэлыци
      Узялы — побылысь.
      А пивэнь злякався
      Од грюку та крыку,
      Излетив вин на полыцю
      Та став кукурикать.
      И жаба стрыбала,
      Добрэ танцювала,
      А як вил ступыв ногою,
      Лопнула й пропала.
      Жерэбэц буланый
      Дужэ расходывся,
      Чыстыв добрэ мэтэлыцю,
      Начэ дэ учився;
      Начэ у танц-класи
      Зучыв выкрутасы,
      Ставав гопкы, крутыв хвостом,
      Та стукав пид баса.
      Як дэ було тисно,
      Вин там кыдав задкы;
      Нэ давав вин тут никому
      До сэбэ повадкы.
      А свыня чухоньска
      Танцювать нэ вмила:
      Пид той грюк на стил зализла —
      Чысто всэ пойила!
      Лысыця втомылась,
      Пид прыпичок сила,
      Заманыла туда курку,
      Узяла та й ззила.
      Собака на вовка
      Стала дужэ гавкать,
      А кот того излякався,
      Та заходывсь нявкать.
      Горобци од ляку
      По хати литалы,
      Цвиринькалы, покы й викна
      Вси порозбывалы.
      За нымы вся птыця
      Почала крычаты,
      Наробылы зыку-крыку,
      Хоч тикай из хаты!
      А музыка рижэ
      Бубон выбывае,
      А звирряча одно знае —
      По хати гасае!
      Мэтэлыци чыстять
      Чотырьма ногамы,
      А скотына ще для штукы
      Додае рогамы.
      Наробылы грому,
      Стуку да содому;
      Добрэ гупалы шоб посли
      Нэ було сорому.
      Вил був дуже пьяный,
      Став пробувать сылу,
      Та й прытыснув аж до пэчи
      Рогамы кобылу.
      Жерэбэц побычыв,
      Шо вил робыть шкоду,
      Давай його глушыть задкы
      Пид рэбра та в морду!
      А осэл розумный
      Бросыв скрыпку граты,
      Та узявся обох дурнив
      Умыротворяты,
      Як суддя, на шию
      Цеп соби накынув,
      Жерэбця вин дуже лаяв,
      Шоб быться покынув.
      Жерэбэць од лайкы
      Дужче раздрочывся:
      Як уриже суддю задкы —
      Той и покотывся!
      Тут уже вси гости
      За осла вступылысь,
      Жерэбця з волом просылы,
      Шо ти помырылысь.
      Всяк прыбрав способу,
      Як лучче мырыты:
      Хто — рогамы, хто — ногамы
      Сталы йих просыты.
      Довго йих просылы,
      Всылу помырылы,
      Тоди тилькэ роздывылысь,
      Шо кобылу вбылы!..
      Як скинчалы танци,
      Пиднэслы по чарцы;
      Кому — в видри, кому — в цебри,
      А воду — в лаханци.
      Вил горилку смокче,
      Сином зайидае,
      А кот выпыв та ковбаску,
      Сыдыть — умынае.
      Жерэбэць ковтае
      Горилку з видэрка,
      Та гарнэнько уплитае
      Полову из дэртю.
      А свыня горилку
      Смокче из корыта,
      Туды ж ии насыпалы
      На закуску жыта.
      И кабан з ногамы,
      Зализ у корыто;
      Смокче, булькае горилку,
      Та чвакае жито.
      Та й йижак тут добрэ
      Горилки напывся:
      Зализ пьяный у корыто
      Та там и втопывся.
      Гракы та вороны
      До кобылы силы:
      Добрэ пылы горилочку
      Та й кобылу ззилы!..
      Отакэ вэсилля
      Хороше вдалося!
      Усякому добрэ йилось
      И гарно пылося!
      Усии добрэ йилы,
      Пылы та гулылы
      И як слид дурного Грыця
      Гуртом вэлычалы...
      На такэ вэсилля
      Гарно й подывыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Ну, а дали як жэ?
      Та й дали всэ гарно!
      Пьють горилку трохы луччэ,
      Гуляють звычайно,
      Музыка заграе,
      Пидуть танцюваты,
      И гупають у охоту,
      Покы мочи хватэ,
      Пьють упьять горилку,
      И упьять гуляють,
      И кой яки н забаву
      Штукы выробляють,
      Горилочка льеться,
      Добрэ людьмы пьеться,
      Усим вэсэло та гарно
      На сватьби здаеться,
      Уси добрэ роблять,
      Так як и годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Як добрэ вси гости
      Горилкы напьються,
      Так балакають, спивають,
      Рэгочуть, смиються;
      И одын другого,
      Заходяться лаять,
      И другому для прымиру
      Сэбэ выхваляють.
      Дали — почнуть спорыть,
      А потим и быться,
      Часом такого нароблять,
      Шо гыдко й дывыться!
      Це вже нэ звычайно,
      И так нэ годыться,
      Бо це ж — людэ, нэ — скотына,
      Нэ то, шо в Грыця!
      Тилькэ дэ горилку,
      Пьють добрэ, в охоту,
      Добри людэ там бувають
      Часто хуже скоту!
      Як тии горилкы
      До смаку напьються,
      Вси показяться, здуриють,
      А в конци — побьються.
      Чоловик, бувае,
      Такэ выробляе,
      Шо скотына того зроду
      Нэ чула й нэ знае!
      Ото ж, добри людэ,
      Нэ смийтэся з Грыця,
      А огляньтэсь, та на сэбэ,
      Добрэ подывиться!
      Бо й з умом, бач, людэ
      Часто з ума сходять,
      За скотыну гирш дуриють,
      И чорт зна шо роблять!



      Мэртва баба

      (Казацьки жарты та смихы)

      Одного разу прыйшов до мэнэ на празныках у гости кум мий та ще и сусида, уряднык Свырыд Свырыдовыч Свердло. Вин мэни кум уже давно, ище як найшовся пэрвый мий сын Мусий, так ото вин у мэнэ тоди и покумував; а Мусиеви писля Пэрвой Пречыстой оцэ сповнытьця ривно пьятнадцать лит, а шиснадцятый наступыть...

      Эге ж. Так ото, кажу, прыйшов до мэнэ кум у гости, та й силы мы у двох за стил та, звисно, як и скризь бувае на билому свити, та у добрых людэй, зараз узялысь за горилку, шоб знаетэ вэсэлише дывытьця було одын одному у вичи, та побалакать як слид, по души. Поставыв я грахвын чымалый з горилкою на стил, а жинка накрышыла мняса та ковбасы на тарилку, наризала хлиба святого, та прынэсла пырижкив з потрипкою та смэтаны. А коровкы у нас хоч и мали, а такы, благодарыть Бога, дають молочка потроху; у двох тэлята сьоголитни, а трэтя, шо торик вэсною у свата Корния выминяв, так та з бузелком...

      Там и бузелок такый кудлатый та паршивый, бильше на свыню похожий, чым на тэля, и корова така нэвэлычка та ще и кгула, а молоко, бачтэ, густэ та солодкэ. Эге ж. Ну, звисно, посидалы мы з кумом за стил, иззилы спэрва потрошку хлиба святого, - бо так же годытьця, кажуть, — та тоди узялысь и за горилку; воно хоч и горилку з святого хлиба робытьця, а всэ-такы хлиб за нэи старшый. Выпылы мы по одний, по другий и по трэтий, а тоди закусылы добрэ, чым Бог послав, а потим того ище выпылы, та упьять закусылы, а тоди уже завэлы балачку за хозяйствэнни дила, за хлиборобство та за усяку всячыну...

      Довгэнько такы мы балакалы та выщытувалы, скилькэ хто хлиба сияв, та скилькэ намолотыв, а дали уж сталы балакать, хто шо здумае. На кинци кум став розказувать, шо обчество наше будэ з вэсны строить вэлыку кырпычну школу, а кум самэ тоди выборным був и на сходку ходыв.

      — Як ж воно, кумэ, та школа будэ? — спытав я кума.

      — Там школа така будэ вэлыка, — каже мэни кум, — шо дали и никуды, прямо як цэрква! Вона будэ двойна: унызу хаты и звэрху хаты, так як ото по городах бувае, — двоэтажна, значыть.

      — Нашо ж то така здорова школа? Вона ж дорого, мабудь, выйдэ? — пытаю упьять я кума.

      — Шо дорого, так дорого, — каже кум, — це вы правду кажетэ. Вычытував пысарь позавчора на сходи, скилькэ на школу усього пидэ и скилькэ усэ отэ з роботою будэ стоить, так выходыть, шо школа та нашому обчеству будэ стоить, мабудь, тысяч за сорок, або и бильше.

      — Ой, лышенько! — кажу я. — Це бида, це разорение та и тилькэ! И нашо воно отаки страшенни гроши тратыть на школу! Хиба ж такы ни у кого там на сходи толку нэма, шо зативають гуртом отакэ нэпутнэ дило?

      — Эге, — каже кум, — я и сам уже казак и лаявся кой-с-кым, так ничого нэ подиеш! Бильша половына выборных нэ хочуть йийи строить, черэз тэ бильше, шо дорога, та ничого нэ зроблять! Атаман та пысарь кажуть, шо одставыть цього дила тэпэр нэ можна, бо воно кругом за вэлыкэ начальство зайшло и завэрнуть його назад нельзя. Воно це дило, кумэ, уже давно выдумано, годив тры або чотыри, та усэ вэдэтьця та й вэдэтьця, та аж тэпэр оце прыходять йому кинци... Так, бачтэ, хытро закрученэ, шо куды нэ вэрты, а трэба строить, — ничого нэ поробыш!

      — Це лыхо, це бида, а нэ школа! — кажу я. — Яка нам тилькэ корысть будэ з нэи?

      — Я думаю, шо грамота одна, шо раньше, шо тэпэр, хиба ж такы нельзя у дэшевий школи дитэй учыть? Учылы ж раньше у дэшевий школи, так непреминно трэба дорогу справлять! По-мойому хоч у золотому горшку борщ варыть, хоч у чэрэпьяному, то борщ будэ однаковый! Нашо ж воно отака вэлыка утрата? Ни, кумыньок Свырыд Свырыдовыч, — кажу я кумови, — шо вы нэ кажить, а трэба б було повэрнуть це дило нэ так! Прямо сказав бы увэсь сход, шо нэ хочем, не желаем строить, та и квыт!

      А кум мэни и каже:

      — Шо ж, кумыньок, ничого нельзя було зробыть! Уже мы за ту школу як лаялись, так и кинця нэма, а ничого так и нэ выйшло! Як нэ крутылы, як нэ крутылы, а кончылы на тим, шо з вэсны трэба ту школу строить, так як раньше вона выдумана.

      Писля такой балачкы выпылы мы з кумом ище по чарци, а дали я и пытаю кума упьять-такы за школу:

      — Так, може, кумэ, у тий новий школи нэ такэ обучение будэ, як раньше? Мы диты будуть бильшу грамоту проходыть?

      — Та казав батюшка, шо школа ця будэ двох-классна и обучение в нэи будэ нэ такэ, як раньше: тоди проходылы увэсь курс за тры годы, а тэпэр, бачтэ, трэба будэ хлопцеви ходыть аж пьять лит, шоб кончыть увэсь курс учення. Так затэ, кажуть, як кончыть вин увэсь курс, та пидэ на службу, так служыть будэ на одын год мэньше.Тэпэр, бачтэ, козакы служать чотыри годы, а тому, хто кончыть двох-классну школу, одын год одкыдаетьця, и будэ вин, значыть, служыть тилькэ тры годы.

      — Так то добрэ було б, як бы воно справди так! — кажу я.

      А кум и каже:

      — Та кажуть, шо так и будэ, як хто пройдэ увэсь курс. Ну, звисно, нэ всякый хлопэць будэ ходыть пьять лит, а багато будэ такых, шо походять год, або два, та й годи: бо, звисно, якэ там учення, колы дома батькови хлопэць у хозяйстви нужный! Добрэ тым, у кого есть за шо наннять, а бидному чоловикови трудно обходытьця самому; вин и так ,бидный, ждэ нэ дождэтьця, покы хоч трохы сын пидростэ та помогать у хозяйстви станэ; черэз тэ и нэ прыходытьця йому довго учыть сына у школи: як тилькэ побачыв, шо сын уже навчывся чытать та пысать, от вин и нэ пуськае бильше його из дому, а начынае прыучать до хазяйського дила.

      — Эге, це вы правду кажетэ, кумэ; так воно бильше и робытьця, — кажу я. — Та по правди сказать, так нашо нашому братеви и учытьця довго? Як выучывся чытать та пысать, от и усэ! То тилькэ на попы або на паны трэба довго, кажуть, учытьця, и нашому братови казакови нашо воно отакэ вэлыкэ обучение?

      — А звисно, нашо воно нам! — каже мэни кум. — Цур йому з тиею вэлыкою навукою, вона, кумэ, до добра нэ доводыть! Я нэ знаю, чому воно доброму заучають у тых вэлыкых школах, шо по городах, а тилькэ толкив з того бувае мало. Учятьця, учятьця у тий школи, покы там и повыростають, шо и женыть пора; уже и усы и бороды поростуть, а воны усэ учятьця! А пры кинци доучятьця до того, шо и Бога забудуть и на усых людэй с прызырством та з нэповагою, дывлятьця, бо дуже, бачытэ, пороблятьця розумни! А як подывышся, шо воны з своим вэлыкым розумом выробляють, так аж чудно и дывно станэ!

      Наш брат, простый нэвченый козак николы нэ отважытьця на такэ дило, як оти дуже дуже обучени людэ! Аже ж вы знаетэ, кумэ, шо було у наший станыци аж позаторик, чого булы наробылы оти дуже розумни скубэнты, як умэрла покойна Попогрызыха?

      — Та я такы був трохы прочув од людэй, а добрэ нэ знаю, — кажу я кумови. — Я тоди самэ йиздыв у Азов з хлибом, та покы справывся там та покы дощок видтиль прывиз, так, мабудь, з нэдилю миста пройшло, як нэ бильше.

      А як прыйхав додому, так тут уже почув од людэй, шо Попогрызыху поховалы и шо якэсь там дило чуднэ було.

      — Якшо можна, кумэ, — кажу я, — так будьтэ добры розкажить, шо воно там такэ було.

      — Та розказать нэ штука, — каже кум, — а дило выйшло дуже чуднэ, — есть чого послухать. Я того году обчественным казначеем був, так усэ добрэ знаю, шо оти бэсурськи здорово розумни скубэнты булы наробылы. Смиха було стилькэ, шо, мабудь, нэдиль з дви усэ смиялысь у правлении, та й по станыци скризь помиж людьмы довгэнько балачка ишла. Хоч воно и нэ годылось у такому дили смиятьця та смихом помынать покойныцю Пупогрызыху, бо вона була такы добра жинка для усых людэй, так шо ж поробыш! Нэ од нас воно тэ выйшло, а од тых бэзбожныкив, шо по вэлыкых школах учатьця, та, мабудь, дуже пэрэучуютьця на одын бик, шо забувають и Бога и святый Його закон! Звисно, воны, може, и нэ вси таки, а всэ такы дуже багато з йихнього брата отакых шыбэныкив.

      — Та чии ж воны таки булы, кумэ, видкиля воны взялысь? — спытав я кума.

      — Видкиля взялысь? А хто йих знае, я вам за тэ, кумэ, добрэ нэ докажу. Знаю тилькэ, шо чиись сыны, чы панськи, чы попивськи... може з нашой станыци, а може яки найизжи, з другой якой стороны. Дозналысь тилькэ упосли, шо ходылы воны по улыци, спивалы добри писни, таки шо нашому братови, звисно, так нэ заспивать, а потим того и надумалы зробыть оту кавэрзу...

      — Ну, давайтэ ж, кумэ, выпьем по чарци,- кажу я,- а тоди уже вы и розкажетэ усэ як слид.

      Налыв я горилкы соби и кумови, а писля того и жинци свойий, та як закусылы добрэ, так кум и начав тоди розказувать.

      — Дило було ось як. Зибралысь, значыть, оти панськи чы попивськи диты, шо звутьця скубэнтамы по своему вэлыкому ученню, та й зачалы пьянствувать та выстроювать усяки бэшкэты, а дали выйшлы з хаты та й пишлы скризь по улыци. Дило було пизно вэчером и уже було скризь тэмно, бо мисяць ище нэ сходыв. Ходылы-ходылы воны по станыци, спивалы разни писни та выкамарювалы усяки штукы, та й зашлы аж на край станыци, дэ жыла баба Пупогрызыха. А вона на той случай самэ тилькэ того дня пэрэд вэчером умэрла. Ну, вы ж знаетэ, кумэ, шо вона була баба одынока, бо ниякой ридни у нэи нэ було, так як умэрла вона, то звисно и людэй до нэи мало посходылось; прыйшло з дэсяток старых бабив, такых як и сама покойныця була, та ото й тилькэ, а з мужыкив никого нэ було. Посходылысь ти бабы, прыбралы покойныцю, як слид, положылы на столи, а сами посидалы в хати, та й сыдять. Пошукалы було воны такого чоловика, шоб почытав савтырь, так нэ найшлы, бо самэ тоди була робоча литня пора и уси людэ булы в стэпу, так и нэ найшлось такого грамотия, шоб савтыря почытав. Довго сыдилы ти бабы у хати коло покойныци, яки на лави, а яки прямо на доливци, та вэлы зтыха балачку про покойныцю, шо вона зробыла доброго та хорошого за свою жысть, и так добалакалысь воны аж до пивночи. Ну, звисно, як стала розбырать йих дримота, то воны скоро уси и поснулы; тилькэ одна баба узялась нэ спать, бо трэба була пидправлять лампадку, шо горила пэрэд иконою, та свичкы, шо булы поставлэны коло покойныци.

      Сыдила-сыдила та баба довгэнько, та, мабудь, вона из сылы выбылась, бо нэ счулась, як и заснула. Дило було уже о пивночи. На той случай самэ оти скубэнты гулялы по улици та й заглядилы у хати свитло.

      Пэрэлиз одын йз йих черэз дошкы, подывывсь у викно, аж на столи мэртвяк лэжыть, а на лавах та на доливци сплять сами бабы. Ну, як розказав вин усии компании про тэ, шо вин у хати побычыв, так тут и пидстройила йих нэчыста сыла зробыть отаку капость. Зараз збигав одын у чыйсь погриб, прынис глэчык кысляку, а тоди потыхэньку увийшлы у хату та й давай там порядкувать по-своему. Пиднялы воны мэртву бабу, посадылы на столи, а за спыною, шоб нэ падала, пидпэрлы рогачамы; а тоди поставылы й миж ногы глэчык з кысляком, а в руку далы ложку, так наче вона справди кысляк йисть. А одын узяв та ще й коло рта бабы кысляком вымазав, а очи попидпырав соломынкою, шоб вона дывылась як слид, наче жыва. Ну, як зробылы ото воны усэ, шо задумалы, так тоди повыходылы из хаты та й дывлятьця у викно, шо воно з того будэ, а бабы сплять, як нэжыви, и ничого нэ чують.

      Дывылысь-дывылысь воны у викно, а бабы усэ сплять, ни одна нэ прокынэтьця, так тоди одын узяв та й постукав зтыха у викно. Тилькэ вин постукав, колы одна баба, шо лэжала сэрэд хаты на доливци, прокынулась та спэрва, нэ розглядившы добрэ з просоння, стала чухмарытьця; а дали, як глянула на стил, та так и упала бидолашна на доливку, выдно пэрэлякалась дужэ!

      Полэжала вона отак трошкы, а тоди потыхэньку рачкы-рачкы до двэрэй, одчыныла двэри у сины, а з синэй на двир, а сама усэ рачкуе та на мэртву бабу дывытьця. Як вылизла уже вона на двир, так тоди тилькэ пидхватылась на ногы, пэрэлизла швыдэнько черэз дошкы та й кынулась бигты по улыци з усиеи сылы! Так уже як одбигла далэченько, так начала шось такэ крычать. А на двори уже мисяць зийшов и скризь по улыци стало выдно, так як и в дэнь.

      Як вылизла та баба из хаты, так стукнула двэрыма и од того стуку прокынулась ище одна баба. Схватылась вона з доливкы, та як побачыла, шо на столи мэртва баба сыдыть и кысляк йисть, так у неи и душа умэрла! Зачала вона хрэстытьця, а сама усэ потрошку сунэтьця рачкы до двэрэй, аж покы нэ вылизла у сины, а з синэй на двир. Вылизла баба на двир та тоди уже, так як и пэрва, пэрэлизла черэз дошкы та й кынулась тикать! Бижыть та й нэ оглядываетьця та усэ хрэстытьця та молытвы шепче; а як одбигла уже далэко, так тоди тилькэ стала сэрэд улыци, оглянулась назад и зачала крычать: «О Боже мий! Рятуйтэ!».

      За циею бабою слидом прокынулась ище одна баба, шо спала на лави, нэдалэко од стола. Сила вона на лави та, звисно, з просонку довгэнько сыдила чухалась, нэ роскрываючы очей. А дали, як прыйшла до памьяты та глянула на мэртвяка, колы — лышенько! Дывытьця, шо мэртва Пупогрызыха кысляк йисть и на нэи страшенно так очи вырячыла, так та бидна баба од страху чуть було умом нэ тронулась! Схватылась вона з лавы та як наробыть крыку, як кынэтьця до двэрэй, а на доливци ище спало дви чы може тры бабы, так вона сэрдэшна спиткнулась та прямо на йих так и упала, а сама усэ крычыть! Тут уже од крыку посхвачувалысь уси бабы, шо булы у хати. Попэрэлякувалысь спросоня бидни бабы на смэрть, та наробылы такого крыку, наче на пужарыщи! Повыскакувалы воны прожогом из хаты та й майнулы з крыком скризь по улыци, куды яка потрапыла! Писля того уже выдно и ти шыбэныкы, шо пидстроили отаку штуку, тоже дряпнулы додому, бо бильше там йим робыть було ничого и нихто йих там уже нэ бачыв.

      На крык бабив позбиралысь кой-яки людэ та як роспыталысь, чого воны крычять, так кажнэ хрыстячысь сховалось у свою хату. Тилькэ одын сусидськый парубок Терешко, удовы Пендюрыхы сын, так той набрався такы духу та пидлиз рачкы пид викно, та й заглянув у хату. Заглянув у хату, та як побачыв, шо справди баба Пупогрызыха сыдыть на столи та ще й кысляк йисть, так вин з ляку так и ударывся навтикача по улыци та й прыбиг прямисинько у правление.

      А тэ врэмня я ище сыдив у правлении и кинчав свою казначейську роботу, бо сподивалысь мы, шо скоро прыйидэ участковый и будэ провирять обчественни гроши. Був у правлении и помошнык отамана, уряднык Мытро Закрутыгуба...

      Вы ж знаетэ, шо мы з ным кумы и давни прыятэли?.. Вин той вэчир сыдив усэ коло мэнэ и довгэнько балакалы, а дали зачав дримать, схылывшысь на стил, а спать ище нэ лягав. Тилькэ я починчав свое дило коло обчественных грошей, запэр сундук и уже збирався иты додому, колы прыбиг у правление Пындюрышын парубок Терешко. Ускочыв вин до нас у казначейську хату та зараз и давай гвалтувать:

      — Ой, Боже мий!.. Ой!.. Насылу добиг до правления!.. З пэрэляку так биг, шо и ниг пид собою нэ чув! Ой, Боже мий!.. Зовсим из сылы выбывсь!.. Так пэрэлякався!..

      — Так чого ж ты пэрэлякався? — спытав помошнык.

      — Мэртвой бабы пэрэлякався!.. Пупогрызыхы... Думав, шо вона за мною слидком женэтьця!..

      — От дурный! — каже помошнык. — Чого ж вона за тобою будэ гнатьця, колы вона вмэрла?

      — Эге, умэрла! Як бы ж то умэрла, а то жыва!..

      — Шо ты розказуеш! Я добрэ знаю, шо вона учора пэрэд вэчером умэрла, — сказав помошнык. — Тилькэ даром отут людэй куражыш, дурысвит!.. И чого б вона мэртва за тобою дураком гналась слидком? Вона жыва була така тыха та смырна, шо никому було дурного слова нэ скаже, а то б вона мэртва за людьмы ганялась!

      — Та йий Богу, дядьку, шо правда!..

      — Шо правда? Шо вона за тобою гналась? — сэрдыто спытав помошнык.

      — Та ни, може вона й нэ гналась, я того добрэ нэ знаю, а шо вона тэпэр уже нэ мэртва, так це правда, бо я сам тэ бачыв...

      — Шо ты бачыв?

      — Ось, постойтэ, дядьку, дайтэ мэни росказать усэ, як слид... Лэжав я на двори коло хаты и спав, колы чую скризь сон, крычять на улыци людэ... И голоса усэ бабьячи... Так наче стари бабы яки крычять... Я схватывся, выбиг на улыцю, колы так... Бижать по улыци бабы, ти шо коло мэртвой Пупогрызыхы ночувалы... Спэрэду бижыть Соврадымыха та Недошкребыха, а за нымы Сопильнячка та Крутохвостыха... Бижать, а сами голосно крычять на всю улыцю: «Ой, Боже мий! Рятуйтэ! Рятуйтэ!..» На той крык повыбигалы ище дэ-яки людэ та сталы йих роспытувать, чого воны крычять, а я и соби пидийшов до йих та став слухать...

      От баба Крутохвостыха и розказуе, шо нэначе б то Пупогрызыха ожыла, достала из погриба глэчык кысляку та сыдыть на столи та й йисть той кысляк...

      А я соби й думаю: «Брэше, вража баба! Нэповынно, шоб Пупогрызыха ожыла, бо я сам йийи мэртву бачыв»...

      От я пишов потыхэньку до бабыной хаты, пидлиз рачкы до викна, та як заглянув, так чуть було нэ умэр од ляку!..

      — Шо ж ты там побачыв? — спытав помошнык.

      — Глянув я у викно, колы дывлюсь, аж мэртва Пупогрызыха сыдыть на столи, та дэржыть миж ногамы глэчык кысляку и йисть його ложкою... А як углядила вона, шо я дывлюсь у викно, так вытрищыла очи з лба та так страшенно на мэнэ глянула, та ще й ложкою замирылась, шо у мэнэ на души так и похолонуло!.. Так я як майнув видтиль та як ударывсь тикать, так нэ вчувсь, як и сюда прылэтыв!.. Та всэ здавалось мэни дорогою, шо мэртва баба за мною слидом бижыть...

      — Чы ты ж нэ брэшеш? — спытав помошнык.

      — Шоб я с цього миста нэ зийшов, колы брэшу! Нэхай мэни язык усохнэ, колы оце усэ нэправда, шо я казав! Та як ще нэ вирытэ мэни, дядьку, так хоч поспытайтэ отих бабив, шо ночувалы у Пупогрызыхы, або...

      Ще нэ скинчав як слид свого розказу Терешко, як мы уси почулы знадвору коло правления крык:

      — Ой, Боже мий!.. Ой!.. Рятуйтэ, хто в Бога вируе!.. Ой!.. Смэрть моя!..

      Выдно якась баба крычала, та так голосно та жалибно, шо нам усым и сумно и наче страшно зробылось.

      — Шо за лыха годына! — крыкнув помошнык. — Оце ище штука, — такой и нэ було!..

      Тут из жывымы людьмы клопит шодня нэ оббэрэшся, а це и мэртвякы уже начынають куражытьця, та людям покою нэ давать!..

      Выйшлы мы уси на крыльце правления, колы там баба Сопильнячка стогнэ, прыпавшы до схидцив.

      — Це вы крычытэ, бабусю? — спытав помошнык.

      — Ох!.. Лышечко!.. Пэрэлякалась я на смэрть!.. — каже Сопильнячка, а сама усэ стогнэ.

      — Та чого ж вы пэрэлякалысь?

      — Ой!.. Боже мий!.. Розказать вам, якэ страшнэ дило выйшло, так може и нэ повирытэ.. Ночувалы мы у Пупогрызыхы... Вы ж чулы, шо вона умэрла?..

      — Та як жэ, чув, мэни людэ казалы, шо вона учора звэчера умэрла...

      — Эге, мий голубчыку... Учора ж умэрла звэчера... Мы йийи, покойныцю. обмылы, смэртельну одэжу надилы та й положылы на столи... Довгэнько такы сыдилы мы коло покойныци, а як стало до пивночи врэмня пидходыть, так узялы та полягалы спать... Та выдно такы нэ даром кажуть, шо грих спать коло мэртвяка!.. А мы уси наче подурилы... Узялы та й поснулы... Колы прокынусь я, аж Пупогрызыха сыдыть на столи та ще й кысляк йисть ложкою прямо з глэчыка... Як глянэ вона на мэнэ так страшенно, вырячывшы очи, та тоди плыг з стола та до мэнэ, так я як нароблю крыку та тикать из хаты, а за мною и уси бабы, шо ночувалы... та думаю, куды його бигты?.. Та оце и прыбигла сюды, бо дома никого у мэнэ нэ мае...

      Тут уже, по правди сказать. усим нам зробылось страшно. А помошнык и каже:

      — Шо ж оце тэпэр робыть? Хиба забрать козакив та пидты узнать, шо воно там такэ?

      — Як знаетэ, — кажу я, — можна и пидты гуртом... Бо звисно одному або двом так наче страшно...

      — Чого там страшно? — пэрэбыв мэнэ помошнык, — мэртвой бабы страшно!.. Вона ж, здаетьця, нэ була видьмою?

      — Ни, голубчыкы мои, — обизвалась Сопильнячка, — якбы вона була видьма, так було б звисно... а то ничого нэ було чуть... А так, Бог його знае, шо воно з нэю подиялось... А трэба б наче полыции туды довидатьця, бо може вона нэ пры своему уми, та ще хату запалэ... та там же и свичкы горять и лампатка...

      — А ну, нагукай мэни дижурного! — сказав помошнык часовому.

      Побиг часовый, розбудыв дижурного та скоро и назад умисти з ным вэрнувсь.

      — Хто там у вас з козакив есть, окроме часовых? — пытав дижурного помошнык.

      — Зараз у правлении сплять окроме часовых ось яки казакы: Куприян Панчирка, Мына Паутына, Веремий Вертыхвист, Опанас Луска, Пархим Прыпичок, Семен Верть, Самийло Смерть, Гапон Передерыоко, Степан Завийныця, Юрко Огудына, Грыгорий Цыцька Соврадым Попадя, — усього дванадцять чоловик.

      — Ну, так от шо: зараз визьмить шисть чоловик козакив, та пидэм у одно мисто; та глядить швыдко збирайтэсь!

      Дижурный побиг будыть козакив; скоро воны прыйшлы до помошныка умисти з дижурным, а помошнык и каже:

      — Вы, мабудь, нэ чулы, шо случылось? Кажуть, мэртва баба Пупогрызыха, шо учора звэчора умэрла, оце ноччу зробылась жыва, так так дуже пэрэлякала усих баб, шо коло нэи ночувалы, шо воны уси порозбигалысь, а йийи бросылы одну. Так оце тэпэр мы пидэмо довидаемось: чы воно правда, чы ни и шо тэпэр та мэртва баба робыть.

      Ну, идить уси гуртом за мною!

      Писля того уси пишлы по улыци до хаты Пупогрызыхы, а я и соби прыстав до йих та й пишов рядом з помошныком, бо и мэни дуже кортило побачыть жыву Пупогрызыху; иззаду усых за казакамы ишов и парубок Терешко.

      Мисяць дуже ясно освичував з нэба, и скризь по усых улыцях та пэрэулках було так выдно, як у дэнь, — хоч голкы збирай. Уже давно зийшов высожар и выдно було, шо уже нэдалэко до свита. На улицях никого нэ було выдно и ничого нэ було чуть, тилькэ кой-дэ линыво с протягом гавкалы собакы. Уся полыция ишла нэ швыдко, с повагою; козакы диржалысь ливою рукою за шашкы, а правою махалы впэрэд и назад; кой-яки частэнько озыралысь назад та поглядалы на бокы и по всьому выдно було, шо нэ дуже то хотилось йим иты до жывого мэртвяка. Мэни самому якось було нэвэсэло: наче я ничого и нэ боявся, а всэ такы у голови вертилась думка про мэртвяка и на души якось було сумно. Тилькэ одын помошные ишов спэрэду ривным шагом, так як и днэм ходыть по служебным дилам, и своим выдом показував, наче вин мало про мэртву бабу и думае.

      Ось уже показався край станыци и стало выдно хату бабы Пупогрызыхы. Тилькэ сталы пидходыть блыжче, як уси поставалы, шоб посовитуватьця, шо трэба робыть. Тут выступыв из партии козак Степан Завийныця, пидийшов до помошныка та й каже:

      — Господын помошнык, чы вы ж нэ дозналысь, може оця баба видьма?

      — Ну, так шо, як видьма? — спытав помошнык.

      — Та як шо вона видьма, так мы ничого з нэю нэ зробымо; вона обэрнэтьця собакою або кишкою та й утиче; та то ще й добрэ, як утиче и никому ничого нэ зробэ, а то ще як бы кому горла нэ пэрэгрызла...

      — Ну, пишов розказувать бабськи вытивкы, — пэрэбыв його помошнык, — Дэ ж ты бачыв, або чув, шоб видьма кому горло пэрэгрызла? Я оцим выдумкам нэ вирю, бо то усэ брэхня!

      — Та хоч вы и нэ вирытэ, тк мы уси вирымо, — сказавЗвийныця. — Та як його и нэ вирыть, колы уси стари людэ про тэ кажуть: воны ж нэ даром прожылы свий вик, так може бильше нашого бачылы!

      — Ну, а по-твоему шо тут трэба робыть? — спытав його помошнык.

      — Трэба, господын помошнык, роспытатьця, хто тут помиж козакамы пэрвый у матэри сын; хто пэрвый родывся, так того видьма нэ займэ. Якшо есть помиж намы такый, так той и нэхай идэ у хату до мэртвой бабы; а то хто його знае, може вона видьма, так шоб нэ зробыла якой капости, як хто зря туды сунэтьця! Та нэхай визьмэ той козак для случаю палку в рукы, та шоб була та палка з сучком, бо такою, шо бэз сучка, видьмы нэ вдарыш; та якшо кынэтьця вона до його, так нэхай бъе йийи з ливой, а нэ з правой рукы...

      — Бач, якый ты знахур! — каже помошнык, — а я того раньше и нэ знав! Так може ты сам и пидэш до бабы у хату, бо вона такого знахура, мабудь, нэ займэ?

      — Ни, я нэ пиду, боюсь, якбы раньше було сказать, так я збигав бы до сусида та узяв бы у його собаку; у його есть собака — ирчук, така шо йийи видьмы боятьця, так з тиею собакою я б пишов до якой вгодно видьмы, а сам тэпэр нэ пиду!

      Тилькэ воны отак побалакалы, колы сталы скризь по станыци спивать пивни. А помошнык тоди и каже до Завийныци:

      — Чуеш? Пивни спивають!.. Ты добрый знахур, ну так и я нэ хуже тебэ! Я тоже нэ раз од старых людэй чув, шо уси видьмы и мэртвякы мають сылу тилькэ до пэрвых пивнив, а як пивни заспивають, так уся йихня нэчыста сыла пропадае!

      — Та це уси знають! Шо правда, то правда, — сказав Завийныця.

      — Ну, а колы правда, так от шо: як мы з тобою добри знахуры, так мы пидэм удвох упэрэд та прямо, нэ довго думаючы, и зайдэм у хату, а за намы слидком и уси остальни. А ну, хлопци, гайда разом!

      Уси швыдэнько пэрэлизлы черэз дошкы у двир, а тоди пишлы у хату; попэрэду ишов помошнык и козак Завийныця, а за нымы — други козакы.

      — Одчиняй двэры! — каже помошнык до Завийныци.

      — Э... Я боюсь... Одчиняйтэ вы!

      — Эх. ты козак!.. Баба ты, а нэ козак!

      Тилькэ помошнык одчыныв двэры, а Завийныця углядив, шо мэртва баба сыдыть на столи, та як наробыть крыку:

      — Ой, Боже мий!.. Хлопци!.. Видьма! Йиже ты Богу, видьма!..

      Од такого крыку кынулысь уси козакы из синэй, а Завийныця попэрэду всих! Прыскочылы уси до огорожы, та як ухватятьця за вэрхню дошку, а вона як одломытьця. — так и покотылысь уси на зэмлю!

      Выскочыв и помошнык из синэй та й крычыть:

      — Стойтэ, хлопци! Куда?.. От я вам дам видьмы! Бач, яки храбри! Мэртвой бабы злякалысь!.. Эх вы, козакы гныли!.. Стойтэ, нэ тикайтэ, а то я вас усих засадю на хлиб та на воду!..

      — Та як же туды йты, — огрызнулся Завийныця, — колы баба сыдыть жыва та ще й кысляк йисть!

      — Та шо ж, шо жыва?.. Так ты и жывои боишся? Ты, Завийныця, настоящый дурак! И мэртвых боишся, и од жывых тикаеш! И нашо було отакого дурня брать?.. Колы ты такый храбрый козак, так гэть видсиль назад у правление! Я утром доложу отаманови, шоб назначыв тэбэ днив на тры у важку обчественну роботу... Може з тэбэ трохы дуристь выйдэ!..

      — Помылуйтэ, господын помошнык! Хиба ж я одын тикав? Аже ж и други тикалы умисти зо мною!..

      — Марш назад, я тоби прыказую! — закрычав помошнык. — Мы и бэз тэбэ обийдэмся...

      Завийныця поплився назад у правление.

      Тилькэ помошнык прогнав козака Завийныцю, колы пидбигае до його парубок Терешко та й каже:

      — Дядьку! Вона оця баба нэ жыва, а мэртва!

      — А ты почим знаеш?

      — Та я оце зараз дывывся у викно, так вона пид спыну аж двома рогачамы пидпэрта! Як бы вона була жыва, так нашо б вона пидпирала сэбэ рогачамы!..

      Тут уси мы кынулысь до викон та й сталы глядить. Дывымось — аж справди так! Сыдыть баба на столи и нэ здвыгнэтьця, нэ ворухнэтьця, наче заклякла, бо звисно ж мэртва, а ззаду у спыну пидпэрта аж двома рогачамы.

      — От так штука! — крыкнув помошнык. — Це хтось пидстроив добру рахубу, бодай йому рукы и ногы покорчыло!.. Насмиявся над мэртвяком и попэрэлякував бабив... Так от басурманська його душа!.. Ну, хлопци, ходимтэ тэпэр у хату!

      Увийшлы мы у хату и уже нэ боязно уси пидийшлы до покойной Пупогрызыхы. Тут мы добрэ роздывылысь, шо бидна мэртва баба ничым нэ выновата, шо наробыла такого пэрэполоху. По всьому выдно було, шо тут хтось порядкував для штукы, шоб налякать бабив... Жалко було мэртвой бабы, шо над нэю хтось так скверно насмиявся, а ще жальче було отых сэрдэшных бабив, шо коло мэртвой ночувалы. Бо з пэрэляку воны бидни уси було похворялы, а одна чуть було нэ вмэрла. Як увийшлы мы у хату, так свичкы кой-яки уже догорилы и потухлы, а одна горила аж коло самой бабы и як бы мы нэ поспишылысь прыйты, то може загорилась бы и мэртва баба, а з нэю згорила б и хата.

      Писля того помошнык и каже до козакив:

      — Слухайтэ сюда: дижурный и козакы Опанас Луска и Пархым Прыпичок останутьця тут коло бабы и будуть стэрэгты од усякого случаю, а мы вэрнэмось назад у правление.Трэба будэ зараз йихать до отамана и доложыть усэ як слид за цей случай, а тоди уже вин сам зробыть у цьому дили порядок, якый потрэбуетьця. З тым мы уси и вэрнулысь назад у правление. Утром з усией станыци посходылысь людэ до хаты Пупогрызыхы и усэ дывылысь на покойныцю, як вона кысляк йила. А баба усэ сыдила на столи и дэржала ложку в руках, а миж ногамы стояв глэчык з кысляком. Сыдила вона та страшенно так поглядала на людэй, аж покы нэ прыйихалы отаман и батюшка. Подывылысь воны, похыталы головамы та побалакалы миж собою, а дали батюшка прыказав, шоб нагрилы воды та обмылы мэртву бабу горячою водою, бо вона так и задубила сыдячы, а тоди шоб одяглы та положылы у труну.

      У той дэнь бабу Пупогрызыху и поховалы, а в правлении шось напысалы по начальству за той случай, та тилькэ ничого з того нэ выйшло, бо никого выноватого нэ найшлы.

      Тилькэ помиж людьмы довго ишла балачка, шо оцю штуку из мэртвою бабою пидстроилы оти шыбэныкы — бурсакы, чы скубэнты, я добрэ нэ знаю, як йих назвать... Воны ж у той вэчир ходылы по станыци и спивалы писни, то вже бильш нихто, як воны и наробылы отакого пэрэполоху на всю станыцю... Бо, звисно, наш брат, простый чоловик, у Бога вируе и гриха боитьця, так нихто нэ одважытьця на отакэ поганэ дило...

      — Це вы правду, кумэ. говорытэ, — кажу я, — из нашого брата, звисно, на отакэ дило зроду нихто нэ одважытьця!

      Писля того ище трошкы мы посыдилы, та скоро кум и додому пишов.

      Так отакэ то чуднэ дило було у наший станыци з тиею мэртвою бабою!




      Тэща та зять

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      Жыв соби козак Бурлыма,

      Та була в його ряба кобыла,

      Та пишов вин до Уласкы

      Позычать соби коляскы.

      — Нашо тоби коляска?

      — Та повэзу святыть паску.

      Заприг вин рябу кобылу,

      Та й пойихав по-уз могылу,

      Нэ дойихав ще й до мосту,

      Як нэ стало у кобылы косту;

      Коляска рострусылась,

      Паска роскрышылась.

      Зачав Бурлыма паску сбырать

      Та заходывсь родычив споминать,

      Згадав вин бабу Наталку,

      Шо былась тры дни задом об лавку,

      Спомьянув тэщу та сваху

      Шо надилылы жинку-нэвдаху;

      Згадав и ти чотыры,

      Шо на прыпичку горох молотылы,

      Нэ забув и тых пьять,

      Шо пид прыпичком у соломи сплять.

      Прыйихав кой-як до тэщи в гости

      Покы зростутьця у кобылы кости.

      А тэща зятя прыгостыла:

      Дубовым прачем угостыла.

      — Оцэ тоби, зятю, за дочку плата,

      Посэрэд спыны сыня лата!

      — Ой, спасыби, тэщенько,

      Ой, спасыби, матынько!

      Покы жыв буду,

      Так нэ забуду,

      А як дэ побачу,

      Так ще й ласкою оддячу!

      Як зачав же зять

      От тэщи тикать,

      Та нэ попав, куды люды ходять,

      А попав, куды гусы лазять.

      Як прыбиг додому,

      Наче з цепу зирвався,

      Та зараз для тэщи

      З обидом прыбрався.

      Як наловыв мух,

      Та напик пампух,

      Як наловыв комашок,

      Та наварыв галушок,

      Як назбирав гнылыць,

      Та напик паляныць.

      А солому сиче,

      Та пырогы пэче.

      А сино смаже,

      Та пырогы маже;

      А гавьядыну варыть

      И дубыну парыть.

      Та всэ до кучи складае

      Та тэщу в гости выглядае.

      Як пишов же зять

      Та тэщу в гости звать:

      «Ой, матынько, голубочко,

      Прыйдыть до мэнэ в гости,

      На час, на годыночку,

      У святу нэдилэчку».

      — Ой, рада б я, зятю,

      До тэбэ питы в гости,

      Так ни в чим питы,

      Ничим пойихать;

      Батько на сходци,

      Кобыла в толоци,

      Дуга у лиси,

      А хомут у стриси,

      Спидныця в кравця,

      Чоботы в шевця,

      Сорочка у прачкы,

      А чепчык у швачкы.

      — Ой, матынько, голубочок, хоч добудь,

      А до мэнэ в гости прыбудь!

      Як зачала ж тэща вдягатьця

      До зятя в гости прыбыратьця!

      Вырвала лопушину,

      Та зробыла хвартушыну,

      Нарвала лободы,

      Та натыкала сюды и туды,

      Хмэлэм пидпэрэзалась,

      Та так гарно прыбралась,

      Шо куды нэ крутнэтьця,

      Та всэ й усмихнэтьця.

      Як усього добула,

      Та до зятя в гости прыбула.

      — Спасыби вам, тэщенько,

      Спасыби вам, матынько,

      Шо прыйшлы нас провидать,

      Давайтэ з намы обидать.

      Як зачав же зять

      Та тэщу угощать!

      Посадыв за стил

      До стины очима,

      До двэрэй плэчима,

      Та й заставыв тэщу,

      Шоб мух личила.

      Наличила тэща

      Тысячу и двисти,

      Тэпэр уже трэба

      Давать йийи йисты.

      Давав зять тэщи

      Пэрвую потравку

      Узяв за ногы тэщу

      Та мордою об лавку.

      Сорока «кре-че-че»,

      А зять тэщу сиче

      Тонэсэнькым дубцем,

      Оглоблэю кинцем:

      — Оце, тоби, тэщенько,

      Пыва кирэць,

      Оце тоби, матынько,

      Оглобли кинэць.

      Тэпэрь уже, тэщенько,

      Хочь сядь та й плач,

      Бо цэ тоби спомынкы

      За дубовый прач!

      Пишов зять на часок

      В дубовый лисок,

      Шоб нарвать зилля

      Тэщи од похмилля;

      Та тилькы ж тэща

      Зятя нэ диждала

      Та в викно из хаты

      Рака показала.

      Прыбигла додому, прылизла,

      Та зараз на пич полизла.

      — Тикай, диду, з пичи,

      Я попарю спыну и плэчи.

      А дид злазыть нэ хоче

      Та всэ на бабку буркоче:

      — Добрэ тоби у зятя

      Та мэд-пыво пыть,

      А мэни нияково

      На пичи сыдить.

      — Ой, цур йому, диду,

      До зятя ходыть,

      В дочки гостювать

      Та мэд-пыво пыть.

      Бо зятив мэдок

      Дуже солодок.

      А зятевэ пыво

      У ногы вступыло.

      Была в бабы сучка,

      А звалы Кутючка;

      Як сучка брэхнэ,

      А баба йзитхнэ:

      — Ой, матынько, лышенько,

      Чы нэ зять йдэ!

      Викна зачиняйтэ,

      Двэри засувайтэ,

      Трэклятого зятя

      В хату нэ пускайтэ!

      (Записано от Гречука и др. в ст. Павловской)




      Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      Ищэ в давню давныну, та в добру старовыну, колы люды мэнше балакалы, та по правди робылы; колы на всякому мисци, та пры всякому дили, бильшэ Бога боялысь, та щэришэ одын одного поважалы, — так ищэ тоди слово чоловика було, як золото, а тэпэр стало як смиття, що куды його витэр повие, туды воно и лэтыть.

      — Чы цэ ж правда? — спытае хто-нэбудь.

      — А вжеж правда! — скажу я на отвит.

      Для прымиру визьмэм народну писню. Усякый добрэ знае, що вси стародавни козацьки писни зложэни простым нэвчэным народом ищэ и дости скризь по станыцям спивають, бо воны усякому прыйшлысь до вподобы свойимы словамы и гарным музыкальным напивом. Та воно й нэ дыво! Давний простый народ у свою писню вложыв и сэрцэ и душу, через тэ и жывэ та писня нэ одну сотню лит, та щэ довго нэ умрэ, а будэ пэрэходыть из поколиння в поколиння, на славу старынного простого та правдывого казачэства! А чы багато знае хто новых народных козацькых писэнь? Щось мало йих чуты, а як що дэ й спивають, так нэ багато в йих доброго: ни слова путнього, ни напиву голосного гарного, а бильш такэ — абы ще.

      Тэпэр скажэм за старынну народну прыказку. Колысь було, як прыложыть козак до чого нэбудь свое мудрэ та крипкэ слово, так воно так на викы-вични и останэтьця! А скилькы золотого та мудрого розуму народ уложыв у свойи прыказкы, що и доси йих люды до свого слова прымовляють! Чы чув жэ тэпэр нови народни прыказкы? Можэ дэ и е, та тилькы нэ в нас! Бо нидэ йих нэ почуеш.

      Отож я и поставыв пэрэд началом циейи мовы старынну прыказку: «Пьяному, як дурному — закон нэ пысаный». Мэни кортыть розказаты про, що колы тэпэр уси твэрэзи люды, на словах дужэ легки, а вжэ у пьяного мова бувае така добра, як свынячый крык: колы трэба, колы и нэ трэба — вин одно знае: раззявыть рота та й плэтэ языком, як москвыч лаптямы, и выгадуе такэ, що и на голову нэ надинэш!

      Стародавни люды усэ прымичалы и про всэ добру прыказку зложылы. Ото ж и за пьяных людэй нэмало гарних прыказок: дурному, сказано, и лубок цяцька, а пьяному и морэ по колина! Що у трэзвого на уми, тэ у пьяного на языци. У пьяного язык як у бабы вихоть: нэ бый, нэ волочы — у горилци язык намочы: усэ правду скажэ.

      Воно так и е. Пьяный своею дурною мовою як колы такого наробыть, що йому смих, а твэрэзому — лыхо. Для прымиру я розкажу, як одын пьяный та колысь дужэ погану штуку удрав: лдэй, що нэслы покийныка, на дорози остановыв и отакэ смутнэ дило на глум та на смих пидняв!

      Колысь, можэ ужэ и давнэнько, нэслы люды по вулыци мэртвого на гробкы. Ну, звисно, це ужэ скризь так бувае, хоч у городах, хоч у станыцях, так ужэ одно як мэртвого нэсуть, то вжэ бэзпрэминно за труною идуть його родычи, та й плачуть. Так и тут було. Идуть та й плачуть, та ще так голосно — голосно та жалибно, що аж на души сумно!

      Окрим родычив було чымало и другых людэй, що и соби провожалы мэртвого до ямы, щоб жмэню зэмли на його кынуть. Колы ось на зустрич, прямо на мэртвяка, идэ якы-сь чоловик никому нэ звистный. Вин був добрэ пьяный и йому сказано так було вэсэло, що дали никуды, а на ногах ищэ добрэ дэржався, бо, выдно, чоловик був крэпкый. Чэрэз тэ никому нэ выдно було, що вин пьяный, а можэ пры такому дили нэ дужэ до його и прыдывлялись.

      Пидийшов вин блыжчэ, став насупротыв, та як крыкнэ, пиднявшы у гору рукы.

      — Стийтэ! Пидождыть!

      Ну, звисно, на такый окрык вси сталы, тай дывлятьця. Чоловик старый, здоровый такый, и нэначэ аж чогось на всих сэрдытый. А той пидняв свойи чорни та густи бровы, глянув на всих сэрдытымы очыма, та з крыком пытае:

      — Чого вы плачэтэ?

      — Та чогож? — кажуть йому: — нэсэм мэртвого!

      — Та бачу, що нэсэтэ, нэ повылазыло! А вы ж хлаба йому в труну положылы?

      — Ни.

      — Ну я так и знав, що ни!

      — Хиба що?

      — Що? Ужэ ж нэ що: дурни вы — от що!

      — Чым жэ мы дурни?

      — Тым що дурни!.. А щэ плачуть! Вин всэ равно бэз хлиба нэ лэжатэмэ!

      — Чого?

      — Того, що голодный нэ влэжыть!

      — Що ты плэтэш?

      — А що? Можэ скажэш — брэшу? Чого мэни брэхать, колы я сам був мэртвым и на тим свити був! Так от-жэ хлиба мэни нэ положылы, так я й прыйшов назад!.. Отакэ, бачтэ, лыхо з пьяным! Що надумав дурною головою, тэ зараз и зробыв! А там чы добрэ, чы ни, за тэ выбачтэ, бо с пьянымы завьяжись, так щэ бильшого лыха набэрэшся.




      Прыспивы до козачка

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995г.

      ***

      Як пишла я у танэць, у танэць,

      А за мною козаченько молодэць;

      А я йому на биду, на биду

      Бривонькамы повэду, повэду!

      — Ой, дивчино, нэ у гнив, нэ у гнив,

      Нэ боюсь я твойих брив, твойих брив!

      — Нэ круты-лыш, козаченьку, ты свий ус,

      Бо я тэбэ нэ боюсь, нэ боюсь.

      ***

      Ой, гоп, нэ помалу,

      Я пошыла кохту з валу;

      Як пошыла то й надила,

      Кажуть люды, що до дила!

      ***

      Ишла баба гомонуха,

      Гаман загубыла;

      А я йшов та найшов —

      Мэнэ маты была.

      — На що тоби, мий сыночку,

      Цей гаман издався?

      — На табаку, на тютюн,

      Щоб нэ розсыпався!

      ***

      Як бы такы, або так, або сяк!

      Як бы такы Чорноморськый козак!

      Як бы такы молодый, молодый,

      Щоб по хати поводыв, поводыв,

      Страх мэни нэ хочеться

      З старым дидом морочиться!

      ***

      Прыстань, прыстань до вербункы,

      Будеш йисты з маслом булкы:

      Будеш йисты, будеш пыты,

      Довбешкою вошы быты!

      ***

      Нутэ, хлопци, нутэ вси,

      Нутэ — погуляйтэ!

      Одни скачтэ, други плачтэ,

      А трэти спивайтэ.

      ***

      Очерет — осока,

      Чорни бровы в козака!

      На тэ маты й вродыла,

      Щоб дивчынонька любылы.

      Козаченьку, чорноусый,

      Чого в тэбэ жупан куцый?

      Вражи кравци нэ вгодылы

      Та жупана вкоротылы!

      ***

      Танцювала рыба з раком,

      А пэтрушка з пастэрнаком,

      А цыбуля з часныком,

      А дивчина з козаком,

      Ой дивчына дывуеться,

      Як хороше танцюеться!

      ***

      По дорози жук, жук,

      По дорози чорний,

      Подывыся, дивчинонько,

      Якый я моторный!

      Якый я моторный,

      И в кого я вдався!

      Хиба дасы копу грошей,

      Щоб поженыхався!

      ***

      По дорози галка,

      По дорози чорна, —

      Подывыся-ж, козаченьку,

      Яка я моторна!

      Яка я моторна,

      Гнучка, чорнобрыва, —

      Як побачыш, аж заплачэш,

      Що я вэрэдлыва!

      ***

      Запряжу я бугая:

      Куды люды, туды й я.

      Запряжу я другого —

      Сидай, жинко, нэбого!

      ***

      Ой, нэ стий пид викном,

      Нэ махай рукавом,

      Як я матыму час,

      Сама выйду до вас

      Ой, нэ стий пид двэрыма.

      Моя маты — Марына,

      По надвирью ночуе,

      Усю правду почуе.

      ***

      Ой, дивчына-горлыця,

      До козака горнэтьця,

      А козак, як орэл,

      Як побачыв, так и вмэр.

      Якбы мэни зранку

      Горилочкы склянку,

      И тютюн та люльку,

      Дивчыну Ганнульку.

      Горилочку б пыв, пыв,

      А люлечку б я курыв,

      А дивчыну Ганнулечку

      До сэрдэнька б всэ тулыв.

      ***

      Якый бис чоловик,

      Така в його й жинка!

      Намочила штаны в ричци,

      Ище с понэдилка.

      ***

      Чоловика нэма дома,

      Тэпэр мини своя воля,

      А я цип продала,

      Та музыкы наняла,

      Музыканты мои,

      Вы заграйтэ мэни,

      Бо я в свити сырота

      Вэсэлого жывота!

      ***

      И жыв — нэ любыла,

      И вмэр — нэ тужыла!

      Тоди трошкы потужыла,

      Як на лавци положыла,

      А як в яму опустыла,

      И журба тоди простыла.

      Засыпала, закопала,

      Ниженькамы прытоптала,

      Ниженькамы туп-туп:

      Лэжы старый тут-тут,

      А я молодэнька,

      Гуляты радэнька.

      ***

      Жар, маты, капусточку,

      Жар мэни бурякив!

      Ой, жаль мэни покыдаты

      Чорноморськых козакив!

      Пусты ж мэнэ, моя маты,

      На вулыцю погуляты,

      На вулыцю погуляты,

      Колы хочеш зятя маты!

      ***

      Ой, с пид хмызу на пич лизу,

      Аж по хати луна йдэ!

      А хто ж мэнэ вирно любыть,

      Той и на пичи найдэ

      ***

      Хотив Грыцько ожэнытьця,

      Та що йому з того?

      Бо нэ стае дэсять грошей

      До пив-золотого!

      ***

      В кого чорный усок,

      Тому й рыбы кусок;

      В кого рыжа борода,

      Тому й юшкы шкода.

      ***

      Оженывся нависный,

      Та взяв бисновату,

      Та нэ зналы, що робыть,

      Запалылы хату!

      ***

      Оженыся, нэ журыся —

      Пидэ тоби рукою:

      Жинка пидэ за борщем,

      А ты за мукою.

      ***

      Ой, нэ ходы по полю,

      И нэ топчы куколю,

      Та нэ лупай очима, —

      Я нэ твоя дивчына!

      ***

      Ой, сусиды и сусидкы,

      Нэ бачилы моий жинкы?

      В мэнэ жинка знакомыта,

      Пидтыкана сзаду свыта,

      На нижечку налягае,

      Ще й на плэчах горбык мае!

      ***

      За всэ гаразд, за всэ добрэ,

      Що жинка малэнька:

      Хочь полаю, хочь побью,

      Та всэ вэсэлэнька!

      ***

      Ой, Грыцю, Грыцю, Грыцю,

      Нэ вдавайся в дурныцю!

      Бо дурныця тэбэ зрадыть,

      Ще й горилка нэ порадыть!

      ***

      Оттак ище нэ було:

      Пропыла я помэло!

      А як повэрнусь по хати,

      Та бида будэ й лопати!

      ***

      Ой, мамо, хочу йисты,

      Та боюся в погриб лизты;

      Та боюся, щоб нэ впала,

      Щоб капуста нэ пропала!

      ***

      Казав Хома, душа моя,

      Дэ ты забарылась?

      У собачому хвости

      Та в ковтун забылась!

      ***

      Чого сыдыш — надулася;

      Чом в чоботы нэ вбулася;

      Сюда-туда попид лавы:

      Нэма чобит, лыш халявы!

      ***

      Оттак чыны, як я чыню,

      Любы дочку абы чию:

      Хоч попову, хоч дякову,

      Хоч хорошу мужыкову!

      ***

      Як гуляв, так гуляв —

      Ни чобит, ни халяв!

      Покы додому дийшов,

      То й пидошов нэ найшов!

      ***

      Ты пьеш, мэнэ бьеш,

      Сам нэ знаеш за що;

      Ходимо мы до попа,

      Котрэ з нас лэдащо.

      ***

      Ой, я свого чоловика

      Нарядыла паном:

      Сорочечка по колина,

      Пидвязана валом.

      ***

      Опанас волы пас,

      А дивчына бычкы;

      Пострывай, нэ тикай —

      Куплю черевычки!

      ***

      Ой, там на долыни

      Жукы бабу повалылы,

      И сорочку знялы,

      Прочуханкы далы!

      ***

      Ишла баба дубнячком,

      Зачепылась гаплычком:

      Сюды смык, туды смык —

      Одчепыся, мий гаплык!

      ***

      Я робыты добрэ вмию,

      Як пич топлю, рукы грию;

      Рукы грию, плечи парю,

      Нэ лизь, Грыцю, а то вдарю!

      ***

      Ой, чук, побэрэмся,

      Будэм пануваты!

      Ой, ты будэш свынэй пасты,

      А я заганяты!

      ***

      Ой, жаль шевця,

      Та нэ вэрнэтьця,

      Набрав пидошов

      Тай к чорту пишов!

      ***

      Ой, ты ткач, ныткоплут,

      А я бондаривна;

      Пиды геть, одчепысь,

      Я тоби нэ ривня!

      ***

      Катэрына та Дэмьян

      Посварылысь за бурьян:

      Катэрына Демьяну

      Нэ попустыть бурьяну!

      ***

      Штаны мои, шаравары,

      Та ще й дома двое:

      Уси нови, уси гарни,

      Порвани вси трое!

      ***

      Пишов бы я танцюваты,

      Так чоботы пранцювати,

      А батькови луччи,

      Погубыв онучи.

      ***

      Продай, мамо, дви коровы,

      Купы мэни чорни бровы,

      На колодци стояты,

      Та на хлопцив моргаты!

      ***

      Злетив вэдмидь на сидало,

      Крыкнув: ку-ку-ри-ку!

      Нэ покыдай мэнэ, мыла,

      Од ныни й до вику!

      ***

      И ты тут, и я тут,

      А хто у нас дома?

      А хто у нас порубае

      Солому на дрова?

      ***

      Гоп-гоп, недоскоку,

      Дэсь чортяка прычепывсь,

      Влюбывся я в чорнооку,

      И сам ледащым зробывсь!

      ***

      Ой, ты, руда, иды сюда,

      А ты чорна, постий там;

      Я з рудою поговорю,

      А до тэбэ прыйду сам.

      ***

      Ой, чук, зажурывся,

      Що на малий оженывся,

      Нэ журысь, мий Овдию,

      Пидросту я за нэдилю.

      ***

      На городи ростэ лыпа,

      Чорни бровы у Пылыпа,

      А я свои всажу-вмажу —

      Пылыпови пэрэважу.

      ***

      Гоп, чук, баранчук,

      На городи гычка;

      Любыть мэнэ, панычи,

      Що я нэвэлычка!




      Пан та поштар

      Одын раз йихав якыйсь пан трийкою, а йихать було дуже далэко, так що й нич у дорози захватыла. Обрыдло панови у дорози мовчки йихать, от вин и розбалакався з поштарэм. Став розпытувать його, яки на нэби зиркы. Той показуе батогом у нэбо та й каже:

      — Оце, панэ, звэться по-нашому виз, а оце дивка з коромыслом по воду йдэ; ось дэ хрэст, а ото гэть, аж понад зэмлэю сходыть квочка з курчатами. Розказуе отак поштар та усэ батогом у нэбо тыче, а за кони забув; воны пишлы та й пишлы гэть з дорогы, та якраз и попалы у якусь яму; пидскочив тарантас, пэрэкынувсь набик и пан з поштарэм на зэмлю попадалы.

      Пиднявся пан з зэмли, узяв батиг у рукы та як учистыть ным поштаря разив з тры по спыни та й давай його лаять:

      — Ах ты дурэнь-дурэнь, та ще й вэлыкый! Ты б же розказував, й про конэй нэ забував. А то бач, по нэбэсному добрэ тямкуеш, а по зэмному — ни!


      Дурни люды

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995

      Жылы соби дэсь дид с бабою, и був у йих тильки одын сын Стэпан. Дид та баба булы вже дуже стари та таки булы й дурни. Не жыв з нымы Стэпан, а тильки мучывся через йих дуристь. Раз топыла баба пич, а дид прынис у хату дров, та якось и упустыв одын дрючок до долу. Баба як заплаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае дид.

      — Як же мени не плакать,— каже баба,— що як-бы мы булы оженылы Стэпана та був у нас маленькый унучок, так оцэ, диду, ты-б його дрючком убыв.

      — Ох, правда,— каже дид, — та давай и соби плакать.

      Сыдять, рэвуть у двох на всю хату. Увийшов у хату Стэпан, розпытався, чого воны плачуть, та й зовсим розсердывсь.

      — Нема мени спокою з вамы! — каже йим. — Пиду по свиту блукать, дурных людэй шукать. як найду дурнишых за вас, так тоди тильки вэрнусь до дому.

      Узяв Иван у торбу хлиба, у рукы ципок, та й пишов соби свит-за-очи... Идэ, та й идэ. Прыйшов у одно сэло, а назустричь йому жэнэ стара баба квочку з курчатамы, бье квочку хворостыною, та на вэсь рот лае:

      — Ач, сяка-така птыця! Навэла курчат цилу кучу, а чым ты йих годуватымэш, колы нэ мае у тэбэ ни цыцечки, ни пыптычка!

      Лупыть хворостыною та одно лае.

      Прыслухавсь Стэпан до бабыной лайкы, поздоровкавсь, та й каже:

      — А чы есть у вас, бабусю, пшоно?

      — Есть, сыночку, а на-що тоби?

      — Ось прынэсить сюда, а я курчатам посыплю.

      Прынэсла баба пшона, посыпав Стэпан на зэмлю, а квочка з курчатамы и зачалы йисты.

      Зрадыла баба та давай йому дякувать.

      — От спасыби тоби, сыночку, що навчыв, а я цього нэ знала!

      Пишов Стэпан дали. Тильки поривнявся з одниею хатою, колы слухае, аж у хати крычыть якый-сь чоловик нэ своим голосом.

      Ускочыв Стэпан у хату, та й дывытьця.

      А там сэрэд хаты стоить чоловик, а на голови у його надитый новий мишок из билого полотна, и коло його стоить жинка та з усиеи мочи бье його рублем по голови.

      — А що цэ вы робытэ, добри люды? — пытае Иван.

      — Та це я, — каже жинка, — зроду сорочок нэ шыла; а чоловикови моему забажалось новой сорочкы. Так я оцэ пошыла йому та надила на його, та й хочу пробыть рублем зверху таку дирку, щоб голова пролазыла.

      — Пострывайтэ, титко, — каже Стэпан, — нэ быйтэ, я вам покажу, як дирку зробыть.

      Узяв сокыру, прорубав у мишку диркы для головы и для рук, та й надив на чоловика. Так ти люды так зрадилы, що Стэпан научив йих сорочкы шыть, що нагодувалы його добрэ, ще й грошей далы.

      Пишов дали Стэпан; идэ та й идэ, колы дывытьця, коло однеи хаты стойить баба и дэржыть бузивка за налыгач, а дид с усиеи сылы лупыть його ломакою. Здывувався Стэпан, поздоровкавсь, та й пытае:

      — На що цэ вы бьетэ цього бычка, добри людэ?

      — Та выросла, — каже дид, — у нас на хати трава добра, так оцэ хочем туды бузивка загнать, щоб траву пойив, а вин иты нэ хоче.

      Найшов Стэпан косу, выкосыв на хати траву, та й скыдав додолу, а бычок и йисть. Подякувалы його дид з бабою за науку, а Стэпан пишов соби дали. Идэ та й идэ, колы зырк на одну хату, аж сыдыть на хати старый дид бэз штанив, а голи ногы из стрыхи у ныз звисыв; а внызу пид хатою стоить баба и дэржить у руках штаны — ростопырыла.

      Здывувався ще бильше Стэпан на таку кумедию, пидийшов, поздоровкавсь та й пытае:

      — А що цэ вы, дидусю, робыть хочэтэ?

      — Та цэ я, — каже з хаты дид, — зроду штанив нэ носыв, а тэпэр на старисть баба пошыла, так нэ добэрэм толку, як йих надивать. Та оце вже баба надумала: лизь, каже, на хату, я штаны растопырю, а ты прямо и плыгнешь у штаны.

      — Нэ плыгайтэ, дидусю, — кажэ Стэпан, — бо ще вбьетэсь, а лучше злизтэ, так я вам и так покажу, як штаны надивать.

      Злиз дид з хаты, а Стэпан и показав йому, що слид.

      Дужэ дякуалы йому дид з бабою, оставлялы ночувать, та тильки Стэпан нэ схотив оставатьця, а завэрнувсь до дому.

      «Багацько ще дурных людэй на свити; есть и дурниши за мого батька та матир», — думав Стэпан, та й остався жыть дома.

      Станица Павловская

      Из рассказа Ефима Пивня







      Дурный Иван

      Веселым людям на втиху

      Москва, 1906г.

      Жылы в одний станыци чоловик та жинка и нажылы воны соби багато усякого добра в хазяйстви, бо занималысь хлиборобством и плодылы багато скотыны и овець, та тильке через те йим була бида, що у йих був тильке одын сын та й той уродывся не такый, як у добрых людей, бо хоч и здоровый вин вырис, та мало, як кажуть, ума вынис. Велыке горе та бида була батькови та й матери через того сына Ивана, бо щоб воны його не заставылы, куда б не послалы, усе вин переплутае и наробыть такой шкоды, що людям смих, а батькови и матери — стыд и сором. Через таку велыку дуристь уси сусиды прозвалы його дурным Иваном. Пойихав раз дид у поле орать и Ивана с собою узяв; от уже як добре поробылысь и захотилось йисты, заходывсь був дид кашу варыть, колы роздывывсь аж воны таганкив из дому не взялы. От дид и послав Ивана за таганкамы додому. А иты було недалечко, бо воны пахалы блызько коло станыци. Пишов Иван, та щоб не забудь, чого йому треба, идэ та дорогою усе выгукуе:

      — Таганы! Таганы! Таганы!..

      А тут недалеко пахав одын чоловик поганенькымы волыкамы; робота його була дуже плоха, бо волы поморылысь и нияк плуга не потягнуть. Почув вин слова дурного Ивана та подумав, що той на його волы каже: погани, погани; розсердывсь той чоловик, бросыв пахать та й давай того дурака быть; вырвавсь од його Иван, прыбиг до батька та й плаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае батько.

      Розказав йому Иван, за що його той чоловик побыв.

      — Дурный ты, — каже батько. — Ты б лучче зняв шапку, поздоровкавсь, та й сказав бы тому чоловикови: «Боже вам поможы святу землю пахать!» От бы вин тебе и не быв , а ще б и спасыби сказав.

      Пишов Иван упьять назад; иде дорогою, колы дывытьця, у одного чоловика конячка з повозкою загрузла у калюжу и нияк вин йийи видтиль не вырятуе; поривнявся Иван з тым чоловиком, зняв шапку, поздоровкавсь та й каже:

      — Боже вам поможы святу землю пахать!

      Розсердывсь той чоловик та й давай його быть. Утик упьять Иван до батька, та й плаче.

      — Чого ты плачеш? — пытае знову батько.

      Розказав Иван, як його другый раз побылы.

      — Ох, и дурный же ты! — каже дид. — Ты б лучше сказав тому чоловикови: «Эх, бида вам, дядьку»! Та пидийшов б до його та й пидсобыв бы йому повозку вырятувать.

      Пишов Иван назад за таганкамы. Идэ та идэ, уже пидходыть до станыци, колы назустричь йому йидэ чоловик, вэзэ пшеныцю у ссыпку на продаж; повнысынька гарба накладэна мишкив, — всылу коны вэзуть! Пидийшов Иван до того чоловика та й каже:

      — Эх, бида вам будэ, дядьку, з оцым хлибом!

      Та тоди узяв та й учепывся иззаду за колэсо, ниначе пидсобляе, а коны и сталы. Розсэрдывся чоловик на Ивана, изскочыв з гарбы, та й давай його стьобать батогом! Дывытьця Иван, шо упьять лыхо та й знову утик назад до батька. Идэ та й плаче.

      — Чого це ты упьять плачеш? — пытае батько.

      Розсказав йому Иван, як його чоловик батогом быв.

      — Ох, лыхо мэни с тобою! Ты б же лучше поздоровкавсь с тым чоловиком та й сказав: «Щаслыва вам дорога, дядьку! Дай Боже возыть — нэ пэрэвозыть, носыть — нэ пэрэносыть»! От бы той чоловик тоби и подякував.

      Пишов упьять Иван додому. Пидходыть вин уже до станыци, зривнявся с кладовыщем, колы назустричь йому нэсуть мэртвого. Изняв вин шапку та й каже до тых людэй:

      — Счастлыва вам дорога! Дай Боже носыть — нэ пэрэносыть, возыть — нэ пэрэвозыть!

      Выскочыв из кучкы людэй одын чоловик, попав дурного Ивана за волосся тай давай йому чубрия задавать на уси бокы! Насылу вырвався Иван та й побиг назад до батька. Идэ та ище гирше плаче. Уже и батькови стало сэрдыто, що такый у його сын дурный.

      — Чого ты рэвэш, чортив дурыло?

      Розказав Иван як його за чуба мнялы.

      — Що мэни робыть с такым дурнэм! Це наказание Господне! Скилькэ нэ учы, а мабудь тэбэ дурака николы нэ научыш!

      Ты б же поривнявся с покойныком, изняв шапку, пэрэхрэстывся та й сказав бы: «Царство нэбэснэ помэрший души! А вам, добри людэ, канун та ладан»! От бы нихто тэбэ и нэ займав, а ище б и кануном нагодувалы!

      Пишов упьять Иван. Уже зовсим дойшов вин до станыци бэз лыха, став иты по улыци, колы напротыв його идэ свайба. Попэрэду идуть молоди, а за нымы цила куча людэй и уси як выдно пьянэнькы; идуть та спивають, а як яки так ще й прытанцьовують.

      Поривнявся з нымы Иван, зняв шапку, пэрэхрэстывся, та як крыкнэ, шоб усим уло чуть:

      — Царство небесне померший души! А вам, добри людэ, канун та ладан!

      Почулы пьяни людэ дуракови слова та й сталы смиятьця, а дали пидскочылы де-яки, та зачалы його быть у потылыцю та лаять на всю улыцю.

      Заробыв упьять дурный Иван. Идэ вин дорогою назад до батька, та рэвэ на увэсь стэп, як бугай. Розсэрдывсь старый дид, шо нэма з дурного Ивана толку, а тут уже и вэчир наступыв, — так и вэрнулысь воны з оранкы додому нэ йившы!

      Сколотыла одын раз маты дуже багато масла, та й послала дурного Ивана на базарь, шоб продав. Узяв Иван горщок з маслом та й пишов на базарь. Идэ та й идэ; трэба йому було пэрэйты ричку по льоду. Зийшов вин на лид, а вин нэ дуже був крипкый, та й зачав трищать пид ногамы, а Иван и каже сам соби: — Матинко! Як же и страшно отутечкы иты! Як провалытьця лид, так я ще й утоплюся! Лучше буду замазувать трищыны та диркы у льоду, шоб нэ провалытьця, от и пэрэйду на той бик.

      Як надумав дурный Иван, так и зробыв та чысто усэ масло и вымазав по льоду; а тоди роздывывся, шо продавать уже ничого, так вин и вэрнувся додому. Прыйшов у хату, а маты и пытае:

      — А шо, Иване, чы продав масло?

      — Эгэ, дэ там продав, колы чуть нэ втопывся!

      — А масло дэ ж ты див?

      — Та я иду по льоду, колы вин тилькэ: трись, трись, трись! Так я и давай трищыны та диркы у льоду замазувать; та ище тилькэ до сэрэдыны ричкы дийшов, а масла уже и нэ хватыло; от я и вэрнувся додому.

      — Ох, дурный же ты, дурный! Дэ ж ты бачыв, шоб лид маслом замазувалы? То вин тилькэ так трищыть, а ты б соби ишов та й ишов потыхэньку, так бы и пэрэйшов на другый бик. по тому льоду умниши за тэбэ ходять та нэ завалюютьця! Ох, и бида ж нам с тобою! Пиды ж тэпэр на базарь та купы мэни дэсять штук горшкив. Та нэ бийся черэз лид иты, вин хоч и трищыть, а нэ завалытьця!

      Пишов Иван на базарь, купыв горшкив тай вэртаетьця назад. Идэ коло одного двора, а там багато стоить над дорогою закопаных стовпив; мабудь, якый-сь чоловик город городыв, та дила нэ кончив, — дощок нэ попрыбывав. Побачыв ти стовпы Иван та як заплаче:

      — Бидни, бидни вы хлопци! У вас и уши помэрзлы на такому морози и нихто вам шапок нэ купыть! Так и стоите бидни бэз шапок!

      Узяв та й понадивав на йих горщкы.

      Остався тильке одын горщок, так вин и прынис його додому.

      — Що-ж ты, Иванэ, купыв горшкив? — пытае маты.

      — А як-же, звисно купыв!

      — А дэ-ж ты йих подивав, що тильке одын прынис?

      Розказав Иван, як вин горшкы на стовпци понадивав.

      — Ох, лышенько нам с тобою! И колы ты уже, Иванэ, порозумнишаеш? Якый здоровый вырис, а и доси дурный, як мала дытына!

      Одын раз напалась стара баба на дида:

      — Старый! Чы довго наш Иван дурный будэ? Давай лучше його оженым, може, вин хоч трохы поумнишае! А то докы мы з ным отак будэм мучытьця?

      — Я и сам давно так думаю, — каже дид. — Може хоч од жинкы вин трохы ума набэрэтьця.

      От и оженылы стари дурного Ивана, та взялы йому жинку Хвеську, гарну та розумну дивку; бо звисно, як воны булы богатеньки и усього до воли малы, то вона и пишла замиж за дурного Ивана. Купыв старый батько Иванови хороше дворыще, постройив нову хату та й оддилыв його; бо думка у старых така була, що, може, Иван займетьця з жинкою своим хазяйством та скорише коло свого дила порозумнишае.

      Сталы жыть молоди своим хазяйством, та тильке мало выйшло з того толку! Пидходять риздвяни святкы, а Хвеська посылае Ивана до його батька та й каже: — Пиды, Иванэ, до батька, нэхай нам дадуть мняса, бо я чула, що воны учора тэлыцю заризалы.

      Прыйшов Иван до батька у хату, та тильке став на пориг, та зараз и каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб вы мняса далы!

      Дав йому батько, мабудь, из пуд мняса, узяв його Иван на плечи та й несе додому. Побачылы на улыци собакы мнясо, та так кружка и обступылы Ивана, а вин йих и пытае:

      — А що, собачкы, може, мнясця хочете?

      А собакы ище дужче до його зблыжылысь. Узяв вин, поризав мнясо на кускы та й покыдав собакам, а сам пишов додому. Прыходыть у свою хату, а Хвеськы нэ було дома, — пишла до кума прясты.

      Прыбигае Хвеська та й пытае:

      — Ну що, Иванэ, чы далы батько мняса?

      — А вже-ж що далы!

      — А де-ж воно?

      — Хто?

      — Та мнясо!

      — Дэ мнясо?

      — Эге.

      — Собакам оддав!

      — Оце лыхо! На що ж ты його собакам оддав?

      — Та я иду по улыци, а собкы: гыр, гыр, гыр! Так я узяв, поризав на кускы те мнясо та й оддав собакам.

      — Ах ты ж, дурный, дурный! Ты б лучше прынис мнясо додому, порубав його, та й склав у дижечку, а тоди посолыв бы його та й кружечком накрыв, а зверху каменючкою прыдавыв. От бы и хватыло нам того мняса на вси святкы.

      — Эге, було б же раньше так казать! Нехай же я теперь так и буду робыть.

      — Ну, пиды ж, Иване, до батька, може, воны тоби ище що небудь дадуть.

      Прыйшов Иван до батька, увийшов у хату та й каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб вы ище щось далы!

      — Що ж йому дать? — пытае батько у матери. — Давай дамо йому свыту, а Хвеськы упьять не було дома, пишла на ричку сорочкы полоскать. Узяв Иван сокыру, порубав свыту на кускы, склав у дижечку, посолыв, а зверху кружечкамы та каминюкою прыдавыв, та й сыдыть-радие, що добре справывсь. Прыйшла Хвеська з ричкы та й пытае:

      — Що ж ты, Иване, прынис що небудь од батька?

      — Та далы щось таке, так я його порубав та й у дижечку склав, так як ты казала. Кынулась Хвеська до дижкы, аж там новенька свыта на кускы порубана та ще й силью прысолена. Так и сплеснула рукамы Хвеська, як побачыла таку шкоду!

      — Чы ты не здурив зовсим, Иване? Чы у тебе розуму и зроду не було? Де-ж ты бачыв, або чув, щоб добри людэ отаке робылы?

      — А ты ж сама казала!

      — Так я тоби за мнясо казала, а ты новисиньку свыту порубав! Ох, якый же ты дурный! Горенько мени с тобою та й тильке! Ты-б же лучше прынис ту свыту додому та й повисыв на килочок, а у празнык до церквы-б надив, от-бы ты и молодчына був!

      — Э, так-бы ты и раньше казала! Нехай же я тепер так и буду робыть.

      — Иды-ж ты упьять до батька, може ище що небудь дадуть.

      Прыйшов Иван до батька, увийшов у хату та й каже:

      — Здорови булы! Казала Хвеська, щоб ище щось далы!

      А у старых хтось до хаты пидкынув малу дытыну. От стара баба и каже дидови:

      — Давай, старый, оддамо йим цю дытыну, а то, може, у йих дитей не буде.

      — Та вже ж, лучше йим оддамо, бо куды-ж нам старым з нею няньчытьця! Нехай лучше Хвеська йийи выняньчыть.

      Узяв Иван ту дытыну, прынис додому та й повисыв йийи на килочок, а вона й задушылась! А Хвеськы упьять дома не було, — до кумы за дилом ходыла. Прыйшла Хвеська додому та й пытае Ивана:

      — А що, чы дав тоби бтько що небудь?

      — Та далы дытыну!

      — Дытыну? А де ж вона?

      — А он на килочку высыть!

      Кынулась Хвеська до дытыны, а вона уже не жыва. Так и заголосыла Хвеська на всю хату!

      — Ой, Боже мий, Боже мий! Що-ж це ты, дурню, наробыв? Це ты дытыну задушыв! Ну, колы ты, Иване, порозумнишаеш? Ох, гирка моя доля с тобою! Де-ж такы ты бачыв, або чув, щоб дитей на килкы вишалы?

      — А ты-ж сама казала!

      — Я тоби, дурню, за одежу казала, а ты дыдыну на килок повисыв! Ты-б йийи лучше на пичь посадыв та кашкою нагодував, от и була-б тоби помичь, як бы дытына выросла.

      — Эге, було-б же давниш так казать! Тепер так и буду робыть, як кажеш.

      — Иды-ж ты упьять до батька, може ище що дадуть.

      Прыйшов Иван до батька та й каже:

      — Здорови булы! Казала Звеська, щоб ище щось далы!

      Дав йому батько корову. Прывив Иван корову додому, а Хвеськы упьять дома не було, — пишла по воду; завив вин корову у хату та й став на пичь изсажувать, та нияк не зсадыть, бо дуже важка, та и сам, хоч дурный, а роздывывся, що вона на пичи не вмистытьця. От вин и каже сам соби:

      — Грець йийи и ссаде, отаку здорову чортяку на пичь! Нехай Хвеська прыйде, та сама и ссажуе!

      Достав вин кашу и мыску, щоб корову нагодувать; та не вспине положыть ложкою каши у мыску, а корова — лызь языком, та й нема, лызь — та й нема! Колы ось и Хвеська прыходыть та й пытае:

      — Де це ты корову узяв?

      — Батько мени далы!

      — На що ж ты йийи у хату завив?

      — А хиба ж ты не бачыш? Щоб кашою нагодувать! Та тильке грець йийи нагодуе!

      Хвеська як зарегочытьця!

      — Ой, Иване, и смих и плач с тобою! Чы ты-ж бачыв де, щоб скотыну кашою годувалы? Ты б поставыв корову биля ясел, та й синця положыв! Пиды-ж до батька, нехай ище що небудь дадуть.

      Пишов Иван до батька, а той дав йому кобылу. Прывив вин кобылу до себе у двир, прывьязав до ясель та й синця положыв. Выйшла жинка с хаты, побачыла, що Иван хазяйнуе, та й зрадила, що чоловик йийи хочь трохы на розум наскочыв!

      Прыйшлы Святкы, а Хвеська и каже:

      — Запрягай, Иване, кобылу у дрогы, та пойидем до мого батька у гости.

      Прыйихалы до Хвесьчыного батька, роспряглы кобылу та й пишлы у хату. А Хвеська и каже Иванови:

      — Ты ж, Иване, як буде батько добре угощать, так не йиж, а все пышайся: покуштуй та й сыды, щоб не подумалы що у нас дома йисты ничого.

      Посидалы вечерять усе симейство, з нымы и Иван з жинкою; от уси вечеряють, як слид, а Иван сыдыть, пышаетьця, тильке попробуе, та ничого й не йисть. Просять його батько й маты:

      — Йиж, сыночку, контетуйся, так як и дома!

      — Эге, я и дома найився!

      Так и устав Иван з за столу голодный! Полягалы спать, а Иванови не спытьця, бо йсты хочетьця. Качавсь-качавсь вин коло жинкы, а дали як закрычыть: — Ой, Хвесько, йисты! Ой, Хвесько, йисты!

      — Та цыть, самосийный, чого ты крычыш!

      — Та йисты-ж, кажу, хочу!

      — Оце лыхо! Хиба-ж ноччу йидять, бодай тебе пранци ззилы! Пиды отам у запичку есть вареныкы у макитри, я бачыла, як маты туды ставыла; визьмы йих та й пойиж.

      А у запичку саме кишка кошенят в ту нич навела; не найшов Иван вареныкив, а налапав у запичку ти кошенята тай пойив йих замисто вареныкив, а тоди вернувсь до жинкы та й лиг спать.

      Устала Хвеська утром, заглянула у макитру, аж вареныкы цили, от вона и пытае Ивана:

      — Чы ты йив учора вареныкы?

      — А вже-ж що йив?

      — Де-ж ты йих узяв?

      — А отам у запичку! Ты-ж сама мени сказала, щоб я йих там узяв. Та яки вареныкы хымерни: слызьки-слызьки та ще й дряпаютьця! Насылу йих пойив! Оце тильке визьму варенык та-кусь його, а вин — няв! Я його — кусь, а вин — няв!

      — Тю на тебе, дурный! Хиба-ж то вареныкы?

      — А то ж що?

      — То кошенята, — мабудь, кишка навела!

      — Хи! А я думав, що то вареныкы таки. Там йих було штук с четверо, так я йих уси й пойив!

      — Ой, Боже мий! Ой, лышечко! Якый-же ты дурный! Бижы-ж скорише побань рукы та выполощи у роти, бо ты тепер такый гидкый, що до тебе и прыступыть брыдко!

      — А де-ж тут вода?

      — Та отам у синях на лави у глечыку.

      Пишов Иван у сины, застромыв обыдви рукы у глечык, а видтиль не вытягне. Вин тоди пишов за хату, щоб розбыть глечык об стовп, а там пид хатою чогось старый батько сыдив; вин подумав, що то стовп, та як лусне батька по голови, так и розбыв глечык, а батько тильке — ох! Злякався Иван та тикать видтиль, прыбиг до кобылы, став йийи запрягать, та й надив хамут замисто головы та на хвист; мучывся-мучывся с кобылою, насылу кой-як заприг; тильке выйихав на греблю, а кобыла боком, боком та з моста у ричку — гур-гур! Так и утопывся дурный Иван умисти с кобылою!

      Александр Пивень




      Дид та школяр

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995

      Було цэ дило в давню старовыну, як ище по сэлах та станыцях мало школ було.

      Тоди як хто з богатых людэй хотив сына оддать у школу, то й трэба було одвозыть його у трэтю, або в пьяту станыцю, бо нэ в кажний станыци булы школы. Одного разу ишов такый школяр из школы до дому, на литню вакацию, та й зайшов у одно чуже сэло, чы станыцю. Уже зайшло и сонцэ, трэба було попросыться до кого-нэбудь пэрэночувать. Зайшов школяр у одну улыцю та на биду попав у такэ мисцэ, що на тий улыци, наче ричка, стояла вэлычезна калюжа, так що дали нияк нельзя було йты, — хоч назад вэртайся.

      Дывытьця школяр, аж йидэ дид порожним возом, вин и просыть:

      — Диду, будьтэ ласкови, пэрэвэзыть мэнэ черэз оцю калжу на сухэ мисцэ.

      — А хто ты такый? — пытае дид.

      — Школяр.

      — Шкляр? Ну, то й добрэ, що ты шкляр, бо в мэнэ дома шыбкы йе побыти; сидай, повэзу тэбэ аж до дому.

      Школяр швыдэнько змостывся мовчкы на воза та й пойихалы. Трохы згодом, дид роздывывся, що у школяра высыть черэз плэче торба, та й пытае:

      — А що цэ у тэбэ в торби?

      — Кныжкы, — каже школяр.

      — Та хто-ж ты такый?

      — Школяр.

      — Э, як що ты школяр, так гэть к бису з воза, бо я знаю вас школярив — уси вы ноголо шыбэныкы!

      Погано прыйшлось бы школяреви, та тильке вин був догадлывый хлопэць. Як став його дид проганять, вин швыдэнько пишов по вийю, сив на ярмо, вынняв прытыку та на волив: "Соб! Гей!" — та й выйихав с калюжи на сухэ, а волив коло калюжи бросыв. Нэ успив розглядитьця дид, а школяра и блызько нэма, а вин остався сэрэд калюжи на вози, бэз волив. Лаявся, лаявся дид, та ничого нэ поробыш! Прыйшлось волив ловыть та сэрэд калюжи в грязи у виз запрягать.

      А школяр тым часом пишов та й пишов по станыци, та заглядившы у одний хати свитло, попросывся ночувать, зализ на пичь, та й сыдыть, гриетьця; на свою биду вин як раз попав у дидову хату.

      Прыйихав дид до дому увэсь в грязи, росприг волив та й увийшов у хату, колы роздывывся, аж и школяр на пичи.

      — Э, так це й ты тут! — каже дид. — Ну, щастя-ж твое, що тэпэр я нэ такый сэрдытый. Злазь же с печи та будэм вэчерять.

      Силы, повечерялы, а дид ничого — мовчыть. Кончылы вэчерю, помолылысь Богу, а дид тоди й каже:

      — Теперь будэм спать лягать, та тильки я хотив тэбэ попытать, чы гаразд там вас у школи вучать.

      Узяв школяра за рукав, пидвив до каганця, показуе на огонь та й пытае:

      — Скажы мини, що це таке?

      — Хиба-ж вы, диду, нэ знаетэ? Огонь!

      — Брешеш, сучый сыну! — крыкнув дид, та хвать школяра за чуба. — Це у нас зветьця красота, красота, красота...

      Добре намняв школяреви чуба, а тоди показуе на кишку, та опьять пытае:

      — А це що таке?

      — Кишка, — каже школяр.

      — Брешеш, сякый-такый! Це у нас зветьця чыстота, чыстота, чыстота...

      Та знову намняв добре чуба.

      — А цэ як зветьця? — показуе дид на сволок.

      — Сволок, — каже с плачем школяр.

      — Брешеш, сучый сыну! Це зветьця высота, высота, высота...

      Та й знову за чуба.

      — А це що таке? — показуе на воду.

      — Вода, — каже школяр.

      — Брешеш, бисив сыну! Цэ у нас зветьця благодать Божа, благодать Божа, благодать Божа...

      Намняв дид школяреви чуба, скильки хотилось, та наказуе:

      — Оцэ тоби, розумный школяр, наука, щоб старых людэй почытав, та поважав, а то, може. вас у школи цему не учать. Тэпэрь лягай спать, та помны мою прышту.

      Лиг школяр спать, а дид з бабою зализлы на пич та скоро й поснулы; тильки одному школяреви нэ спытьця, — дуже чуб болыть. Прыслухавсь вин, що дид з бабою уже добре заснулы, та й надумав зробыть штуку, щоб и дид його помныв. Пиймав вин кишку, прывьязав до хвоста кусок прядыва, намочыв його в каганци, та й запалыв, а кишку пустыв на горыще. Выйшов тоди сам на двир, та й гукае в викно:

      — Диду, диду! Будэ вам спать, вставайтэ хату рятувать!

      Бо взяла ваша чыстота красоту та понэсла на высоту: як нэ будэ з нэба Божой благодати, так нэ будэ у вас и хаты, щоб зналы як школярив за чуба мняты! — Геть к бису, чортив шыбэныку, — крыкнув с просонку дид. — Бо як устану с печи, так ще гирше чуба намну!

      Колы як займетьця хата! Так насылу сусиды втушылы, а верх трохы нэ увэсь згорив.

      Отаки-то у старыну школяры булы!




      Рождество Христово в народных обычаях на Кубани

      «Слава в вышних Богу и на земли мир, в человецех благоволение»

      Как радостны были для каждого из нас эти слова ангельской песни в день праздника Рождества Христова, когда мы были у себя на Родине! Но вот уже десятый раз мы вынуждены провести этот великий христианский праздник на чужбине, и та же радостная песнь не несет нам ни покоя, ни радости; даже более того: в дни великих праздников особенно глубоко чувствуется утрата мирной и спокойной жизни, какую мы имели в родном краю, а все окружающее нас становится чуждым и неприветливым.

      И каждого эмигранта в эти дни преследует неотвязная, горькая мысль: «Зачем я здесь? Почему не дома? И до каких пор я буду, как отверженный, скитаться в чужих краях, не имея пристанища и спокойной, человеческой жизни?»

      Сожмется у него сердце от таких жгучих вопросов, посмотрит он вокруг себя и, чтобы забыть на время горькую действительность, перенесется мысленно в родную сторонушку, в те дорогие сердцу места, где жилось хорошо и привольно, и где в этот великий праздник было так много веселья и тихой, светлой радости.

      Так точно и я, скитаясь в чужих краях, с невыразимой болью встречаю всякий раз день Рождества Христова и всегда в этот день вспоминаю о том, как проводили этот праздник у нас на Кубани. С большой сердечной отрадой припоминаю я дни моего детства, проведенные в родной станице, и каждый раз предо мной встают с особенной теплотой и яркостью картины бывшего тогда праздничного веселья, сопровождавшиеся прекрасными народными обычаями.

      Это было давно. С тех пор прошло уже более пятидесяти лет, как я был малышом-подростком; и все-таки я и сейчас очень ясно и живо представляю себе ту жизнь, какая происходила тогда в наших станицах. Наш казачий народ отличался в то время простотою жизни и удивительной прелестью народных обычаев. Это было такое время, когда всякий обман и бесчестный поступок человека становились известный на другой день по всей станице и карались всеобщим презрением; когда почти не было случаев воровства, и выпущенная со двора на толоку лошадь целый день паслась без всякого присмотра. Если же случалось в редкие годы убийство человека, где-либо в степи, на проезжей дороге (в станицах таких случаев я не помню), то весть об этом без газет, без телеграфа и телефонов, быстро облетала чуть не всю область, и долго потом печальный об этом рассказ переходил из уст в уста, вызывая у слушателей ужас и негодование. Народ дивился тому, как может человек решиться на такое страшное, безбожное дело.

      В то время еще мало было в станицах грамотных людей, но, невзирая на это, народ славился особенной чистотою нравов, и потому напрасно теперь гак много восхваляют современное просвещение и с большим порицанием отзываются о темноте и грубости старого времени.

      Когда я вспоминаю теперь до мельчайших подробностей всю обстановку праздничных дней Рождества Христова и Нового Года, я горжусь старым временем, которому я был свидетель; я удивляюсь мудрости неграмотного народа, который мог создать такую красоту народных обычаев, вполне соответствующих праздничному времени и духу христианской религии.

      Вне всякого сомнения, наш народ ясно представлял себе, что рождение Христа-Спасителя есть величайшее в жизни людей мировое событие и что родившийся «Отроча Младо-Предвечный Бог» должен, поэтому, услышать в этот праздник наибольшую хвалу из чистых сердец и уст детей; и потому народ создал такие праздничные обычаи, в которых главную роль исполняли дети и своими звонкими голосами беспрестанно восхваляли и славословили Божественного Младенца. Еще накануне праздника, на «богату кутю», детям поручают, бывало, набрать и принести в хату самого чистого и душистого сена, со всякими зелеными листиками, цветами и «разнотравьем», которые дети же укладывали «на покути», под образами. Это место, очевидно, должно было напоминать собою вертеп и ясли, в которых родился Христос-Младенец. На это сено затем торжественно переносили, при участии детей, «кутю» и «узвар» – традиционное кушанье, установленное православным обычаем.

      «Богата вечеря» начиналась рано, еще до сумерек, с появлением на небе первой звезды. Вокруг большого стола, стоявшего здесь же, возле «покути», торжественно усаживалась вся семья, со всеми детьми и домочадцами, и «вечеряла» чинно и спокойно, строго сохраняя молчание. Был старинный обычай, что если во время этой вечери кто чихнет, то глава семьи объявлял такому счастливцу в подарок первого телка или жеребенка, рождение которого скоро ожидалось. После «богатой вечери» все малые дети, в возрасте отроков (до 7 лет), разносили «вечерю» своему крестному отцу и матери, в сопровождении взрослых; и вся станица, уже в сумерки, наполнялась детьми, снующими по всем улицам, и почти в каждый дом приходил малый ребенок и, после приветствия, поцеловав отцу или матери руку, чистым детским голоском объявлял, что «батько \ мати прислали вам вечерю – йижте на здоровья».

      Следует отметить, что кроме указанного обычая – разносить вечерю, канун праздника проходил всегда особенно тихо, в торжественном спокойствии, которое никем не нарушалось. Каждая семья находилась дома в полном составе и после вечери сейчас же укладывалась спать, т. к. большинство членов ее на первый день праздника старалось побывать в церкви. Никакого пения колядок, шумного веселья молодежи и всякого дурачества в этот святой вечер нигде в наших станицах не бывало; православный народ и не мог допустить в канун великого праздника ничего подобного.

      А так как на Кубань (Черноморию), вместе с поселенцами из Запорожья и Украины, перешли целиком и все украинские народные обычаи, то из этого следует, что великий писатель Н. В. Гоголь, описывая жизнь и обычаи украинского народа, допустил в своей повести «Ночь под Рождество» крупную неточность: такой слишком веселой ночи под Рождество Христово нигде не бывало, да и быть не могло; она могла существовать только в веселой фантазии писателя.

      В самый день праздника, рано утром, еще до рассвета, на улицах станицы всюду появлялись кучки детей-подростков, которые усердно перебегали со двора во двор и «славили Христа», а вечером молодые парни носили по станице «звезду», заходя с нею в каждую хату, где пели церковные песни. В это же время, еще до наступления сумерек, по улицам начинали ходить и «дивчата», составивши отдельные от хлопцив, группы, подходили к окнам хат, и всюду слышалось громкое: «благословить колядувать!», а из хаты ответное: «Бог благословить», после чего, в звонком морозном воздухе, раздавалось пение колядки:

      «Та спородила

      Исуса Христа

      Дива Мария.

      Алелуя, алелуя,

      Дива Мария»...

      Ношение звезды и пение колядок продолжалось три вечера, а иногда и больше, но наряду с этим обычаем религиозного свойства, часто можно было услышать и колядки шуточные, исполняемые подростками – детьми, для праздничного веселья, вроде следующей:

      Коляд – коляд, колядниця,

      Добра з маком паляниця,

      А писна не така –

      Дай, дядьку, пьятака!

      А не даси пьятака,

      Визьму вола за рога,

      Хоч не вола, так телицю,

      Та й поведу у крамницю».

      Если поющим ничего за такую колядку не давали, что случалось довольно редко, то далее слышалось и такое пение:

      «А в дядька-дядька

      Дядина гладка:

      Не хоче встати

      Ковбаси дати».

      Накануне Нового года, в день «Миланки», дивчата ходили под окнами хат «щедрувать», т. е. петь песни в честь новолетия, которые назывались «щедривками». Вечер «Миланки» считался по народному обычаю исключительно девичьим вечером и потому молодые парни на улицы в этот вечер не допускались. Чувствуя себя вполне свободными, девушки занимались в это время ворожбой или подслушивали под окнами хат разговоры и по отрывочным словам и фразам старались истолковать свою судьбу. Но больше всего ходили небольшими группами для пения щедривок. И снова слышались всюду по станице возгласы: «Благословить щедрувать!» – «Бог благословить!» – После чего хор девушек пел щедривку хотя бы такого содержания:

      «А в Ерусалими рано задзвонили.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрим людям на здоровья!

      Там Дива-Мария по раю ходила.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрим людям на здоровья!..»

      Здесь нужно заметить, что ни одна колядка или щедривка не заключала в себе, как обычно думают, ничего языческого – нехристианского, но по своему замыслу и содержанию почти всегда представляла прелестное поэтическое произведение народного творчества. Например, в этой щедривке говорится далее о том, как «Дива-Мария», гуляя по райскому саду, вспомнила о мучениях грешников и, соболезнуя об их участи, пришла к своему Божественному Сыну и стала просить Его, ради праздничного торжества и наступающего новолетия, помиловать их. Христос выдал ей золотые ключи от мест заключения, и Божия Матерь выпустила грешные души на свободу и привела их к дверям рая. Далее щедривка заканчивается словами:

      «А райськие врата отворилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир,

      Добрым людям на здоровья.

      Уси там святи звеселилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир...

      Та Матери Божий поклонилися.

      Щедрий вечир, добрий вечир»...

      Ходили также щедровать под окнами подростки и малые дети, но у них щедривки были чисто детского, большей части практического содержания, как например:

      «Щедрик-ведрик,

      Дайте вареник,

      Грудочку кашки,

      Кольце ковбаски!

      Ще й того мало:

      Дайте кусок сала,

      А як дасте порося,

      То й щедривка буде вся!»

      Рано утром в день нового года, еще в сумерки, все улицы станицы буквально заполнялись малыми детьми, в возрасте до 10 лет, которые настойчиво стучались во всякую хату, так как были убеждены, согласно народному верованию и обычаю, что они несут с собою счастье и что всюду их пустят. Каждый ребенок имел с собой сумку или «торбу» наполненную зерном пшеницы, ячменя, проса, гороха и проч., которую ему еще с вечера приготовила мать или бабка; а отец, вручая ему утром эту торбу, наказывал: «Иди, синок, посипай, щоб Бог послав урожай». Войдя в каждую хату с самым серьезным и деловитым видом, этот маленький вестник народного благополучия без разговоров запускал руку в торбу и рассыпал зерна по комнате, приговаривая:

      «На щастя! На здоровья!

      Роди, Боже, жито, пшеницю

      И всяку пашницю!

      3 празником! 3 Новим Годом!

      3 новим щастям! 3 Василием!»

      Этих «посипальниюв» было так много и они с таким усердием выполняли свое дело, что в каждой хате чистая для гостей комната, за какой-нибудь час, была вся густо усыпана зернами. С наступлением дня эти зерна старательно подметали и собирали, как особую драгоценность, а затем половину их отдавали домашним животным и птице, приговаривая: «на добре вам здоровья та на великий плид», а другую половину разбирали но сортам и примешивали к посевному зерну, со словами: «пошли Боже урожай на всих людей, на увесь край».

      Вечером на Новый год ходили ряженые и пели всякие веселые песни, но чаще всего молодые парни водили по станице «козу», которая танцевала и отгадывала всякие загадки. Козою был какой-нибудь ловкий и вертлявый парень, в вывороченном «кожухе»; но весь наружный вид ее был так искусно устроен и она делала такие ловкие, натуральные телодвижения, а также танцевала, кланялась, прыгала и топала ногами, что получалось полное впечатление, что это живая коза. Но кто-нибудь спросит, почему именно придумал народ «водить козу», а не другое какое животное? Да просто потому, что коза самая смелая, подвижная и любопытная из всех домашних животных; а всем известно, что куда бы ни выпустили козу на свободу, она непременно обходит все места, заглянет и побывает во всех уголках и закоулках; а из этого ее свойства исходил и самый замысел, для чего ее водили по хатам на Новый год: когда она танцевала, то вожатые припевали:

      «Де коза ходе

      Там жито роде;

      Де коза туп-туп,

      Там жита симь куп»...

      Много вспоминается мне еще и других праздничных обычаев, какими наш казачий народ украшал Рождественские и новогодние праздничные дни, но если вспомнить все и описать более подробно, то получится большой этнографический очерк, а такая работа в данный момент не входила в мою задачу.

      Так проводили эти праздники у нас на Кубани в доброе старое время, и когда вспомнишь об этом здесь, в эмиграции станет легче на душе и хоть немного отойдет тоска от сердца.

      И хоть народ наш терпит сейчас у себя в родном Краю тяжкое рабство, из которого как будто нет выхода, а мы скитаемся по чужим странам и не видим этому конца, – мы должны в дни этих великих праздников укрепиться надеждой, что всему этому скоро будет конец, что наши враги-супостаты, силою обстоятельств, сойдут со сцены, и в родном освобожденном краю, по словам ангельской песни, воцарится «на земли мир, в человецех благоволение».

      1930г.




      Весенняя ночь на Кубани

      (Отрывок из незаконченной повести)

      Как прекрасна на Кубани весенняя ночь, как она таинственно тиха и полна дивной прелести! Вот она незаметно, точно украдкой, спустилась над уснувшей станицей и раскрывает в серебряном свете месяца одну за другою чудные картины своей волшебной сказки. Словно молодая невеста в подвенечном наряде, покрыла все красавица – ночь своею прозрачной фатою и обвила таинственным, только ей одной свойственным, колдовством и очарованием.

      Медленно плывет в глубокой синеве неба полный, ясный месяц, любовно оглядывая дремлющую станицу и засматривая во все ее широкие дворы, в темные сады-левады, в таинственные садочки и скрытые уголочки. Убаюканная и заласканная этим нежным, мягким светом, станица раскинулась и разметалась в сонном забытьи своими бесконечными улицами и переулками и тихо дремлет, полная чудных грез и видений. Будто малый нежный ребенок в белоснежной пуховой колыбели, заботливо укутанный любящей матерью, она вся утопает в окружающей роскоши, одетая пышными садами цветущих вишен, черешен и абрикосов, которые дивными кудрями белого и темно-розового цвета ниспадают с возвышений и пригорков в яры и речные склоны, благоухая в ночной тиши сладким миндальным ароматом.

      В станице всюду тихо. Утомленные дневной весенней работой, жители ее давно спят. Только изредка слышится кое-где лай собак, да с далеких окраин доносится иногда пение неугомонной молодежи, которая часто в такую ночь не ложится спать до самого рассвета. А какой красавец наш веселый, ясноликий месяц, – большой любимец и приятель нашей станичной молодежи! Как он добродушно ласков и приветлив, и какая у него широкая во все лицо улыбка! Когда он вечером всходит над землею своим полным круглым ликом, будто большая раскаленная сковорода, то всякий в станице старик или старуха доподлинно знают, что месяц выкован из чистейшего червонного золота. И потому именно, говорят они, сотворил его Бог из чистого золота, что только хорошее червонное золото может засветить, как следует, в ночное время. Но не то диво, говорят еще старые люди, что месяц золотой, а то Божие диво, что он не мертвый, а живой, и что дал ему Бог чистое казачье сердце и добрую душу и большие-пребольшие светлые очи, чтобы он каждую ночь светил с высокого неба на землю и смотрел за всеми людьми. И вот потому-то месяц всю ночь в полнолуние так ярко светит и обо всем, что делается на земле хорошего или нехорошего, рассказывает днем самому Богу.

      Взглянет, положим, месяц в большой тенистый сад, заросший раскидистыми яблонями, высокими великанами-грушами или стройными абрикосами, – ему непременно нужно подсмотреть хоть одним глазком и хорошенько узнать: куда именно спрятался молодой казак Тышко со своей светлокосой коханкою Натусей, крепко ли он ее любит и горячо ли в ее сочные, теплые губки целует? Или направит он свой взор на вишневый садочек, возле беленькой чистенькой хаты, у которой все окна так причудливо расписаны синими и червонными лапками, – он и здесь внимательно следит сквозь густую вишневую листву: скоро ли выглянет из окошка смуглое личико кучерявенькой Гапуни, и как она ухитрится, украдкою от матери, поцеловать черномазого Мусийка, который давно уже терпеливо поджидает ее под окошком, спрятавшись в кустах бузка? Увидит месяц, что и там, и здесь все в порядке, по-хорошему, и добродушно, ласково улыбнется. Когда же услышит он звонкоголосую, длиннокосую Миланку, что каждый вечер поет в конце большой отцовской левады, над самою речкою, так и совсем, обрадуется своим добрым казачьим сердцем, направит туда свои чистые и ясные очи и непременно проследит, где она и что делает: идет ли росистою левадой, обмывая в мокрой траве свои белые ноги; пробирается ли под тополями, берестом и ясенем, которые каждое лето так причудливо, с низу до верхушки, обвиты хмелем; или уже стоит над чистою, как ясное зеркало, криницею, обросшей плакучими вербами и червонною лозою? И когда увидит, что Миланка уже на месте, возле криницы, и уже ластится как ясочка, и крепко обнимает своего Панька, – ему станет любо и отрадно; выглянет он из-за вербы своим светлым ликом, отразится целиком в чистой кринице и смотрит затем с двух сторон, снизу и сверху, во все глаза на влюбленную парочку, на их чистую любовь и добрые ласки; и рад-радешенек наш добрый месяц, и долго-долго на них смотрит, и все улыбается своей приятною улыбкой. А потом весело, беззвучно рассмеется, когда услышит, как эта голосистая певунья запоет:

      Зийшла ясна зиронька,

      Усэ полэ освитыла;

      Выйшла красна дивонька, –

      Козаченька звэсэлыла.

      Нэ подоба зироньци

      Раньше мисяця тай зходыты;

      Нэ подоба дивоньци

      До козака тай выходыты!..

      Крепко любят в станицах все парубки и, в особенности, чернобровые дивоньки наш веселый светлоокий месяц! Любят за его ясную, небесную красоту, за его ласковость и доброту. Знают они, что он постоянно на них с высокого неба смотрит, всю их чистую любовь видит и знает и часто им, где случится, помогает. Любят они и все звездочки-зироньки – эти ночные ангельские очи – и каждую ночь поют им и месяцу много ласковых песен или жалуются на свою незгодоньку... Так ходит себе месяц дозором по небу каждую ночь. Никто от него не укроется, никто не спрячется; бывает только иногда, что сам месяц прячется от людей, когда заметит на земле какое недоброе, беззаконное дело. Увидит он как-нибудь, что из хаты вышла нехорошая, дурная жена, оставивши там малых своих деток, пробралась тайно от мужа к бессовестному соседу – куму и целует его нечистым, грешным поцелуем, – запечалится очень наш добрый месяц и сейчас же спрячется на малое время за тучку. Стыдно ему, что так нехорошо делается среди добрых людей, и не хочет смотреть он в это время на землю. Когда же увидит месяц, что где-либо творится страшное, безбожное дело: кража, грабеж, драка и смертоубийство, – закроет он свои ясные, правдивые очи, скроется совсем за большую темную тучу и больше не показывается до самого рассвета.

      Тихо и спокойно взошел месяц в этот вечер и весело, любовно оглядывал станицу, засматривая во все ее дворы, во все сады и левады. Уже он осмотрел все места, уже увидел всю молодежь, всех своих любимцев, и затем, обдумывая, куда бы еще взглянуть, случайно остановился своим взором на далекой леваде казака Степана Паливоды, что раскинулась над рекою, на самой окраине станицы. Никогда не видел он здесь молодежи. Он знал хорошо, что у Паливоды есть сын – молодой Василько и что он крепко любит свою Катруню. Знал он и то, что они виделись редко, так как жили далеко друг от друга, и что всякий раз Василько приходил к ней сам, в назначенное потаенное место, возле глубокого яра.

      Взглянул теперь месяц в леваду Паливоды и вдруг видит: стоит под большой развесистой вербою, в глубокой тени, обнявшись, влюбленная парочка – казак и дивчина, и слышит он горячие поцелуи, вздохи, подавленный плач и опять поцелуи.

      – «Кто бы это были?» – думает месяц. – «Кажись, это стоит рослый и статный Василько?.. Да, это он... Так неужели он завел себе другую коханку, какую-нибудь ближнюю соседскую дивчыну, а Катруню разлюбил и покинул? Но нет, быть этого не может!.. Не такой Василько казак, чтобы сделать это. Да и слишком хороша Катруня: другую такую, пусть весь свет обойдет, нигде не найдет!»

      Так думает месяц, а сам смотрит в малую щелочку, между листьев, и никак не может разглядеть: спрятала девушка свое лицо на груди у Василька, припала к нему вся и плачет, вздрагивая плечами, а тот ее любовно гладит по головке и утешает: «будет, серденько, голубонько! Перестань моя ясная зиронько!» Но вот девушка вдруг подняла голову, крепко обвила руками шею Василька и порывисто, горячо стала целовать его. «О!.. Да это же сама Катруня!» – Обрадовался месяц, узнавши знакомую девушку. – «Но почему же, почему она сама пришла к казаку?.. Ведь этого нигде не бывает, это – срам!.. И потом – так горько плачет... Нет, видно что-нибудь у них не совсем ладно»...

      Встревожился месяц, слушая плач молодой девушки, – слишком он отзывчив на всякое горе молодежи, – и стал внимательно прислушиваться к их беседе.

      1930г.




      Черноокая Катруня

      (Отрывок из незаконченной повести)

      Розплэлася густа коса

      Аж до пояса,

      Розкрылыся пэрсы-горы –

      Хвыли сэрэд моря;

      Засиялы кари очи –

      Зори сэрэд ночи...

      Т. Шевченко

      Нет, то не змея черная, страшная, то вьется-извивается, то уродливо перегибается, сверкая темным блеском своего тела; то чудная коса девичья, длинная – предлинная, как вороново крыло – черная, разлеглась вдоль стройной спины дивчины Катруни и, при каждом ее движении, от быстрой походки, то вьется-перегибается, то как змея извивается.

      Дивчина с такой дивной косой, по всему видно, куда-то очень спешит и чем-то сильно встревожена. Она иногда быстро перебегает улицу, озираясь по сторонам и пользуясь наступающими вечерними, сумерками, и старается все время держаться в тени деревьев, чтобы пройти, по возможности, мало замеченной. А как причудливо, как интересно оттопырилась на груди рубаха у девушки! Похоже на то, что Катруня поймала где-то двух молодых зайчиков, спрятала, их в свою пазуху и спешит с ними домой, все время придерживая их одной рукою. И вот они возятся там, тыкаются своими острыми мордочками, стараясь выпрыгнуть на волю... Впрочем, нет, какие там зайчики? То роскошные девичьи груди так нескромно оттопырились под рубахой и так смешно колышутся от каждого ее шага и прыгают, как два живых зайчика... Ах, пышные перси-груди, чудная коса – видно в вас вся девичья краса!

      Но вы никогда не видели, нет, вы не могли ни встретить, ни увидеть где-либо таких других глаз, как у Катруни! Черные, как две зрелые терновые ягодки, и в то же время ясные, как майский день, они высматривают из-под темных бархатных бровей: то шаловливо – лукаво, с бесенками в зрачках; то застенчиво и стыдливо, закрываясь длинными шелковистыми ресницами; то вдруг смело и гордо, как глаза стенной красавицы-казачки... Так не в вас ли, дивные глаза, все чары, вся девичья краса?

      Но ведь и ротик у Катруни, его пухлые, цвета зрелой вишни, губки и сверкающие из-под них белые остренькие зубки – одно загляденье. И подлинно в нем вся девичья краса и очарование. И по всему видно, что этот ротик давно уже созрел, и что давно уже хочется ему кого-либо целовать, да и самому подставлять губки для поцелуя, но попробуй который-либо парубок сделать эго: так и сверкнет в воздухе белая рука Катруни!

      О, уже все нарубки, охочие до объятий и поцелуев, хорошо знают, что Катруня не только красавица на всю станицу, но и настоящая бой-дивчина; и еще не было такого смельчака парубка, который бы отважился насильно поцеловать ее.

      Да, Катруня знает себе цену, она не любит таких вольностей и никому не дает на то повадки; и, однако, нашелся все-таки в станице такой герой-парубок, на которого и у Катруни не поднимается рука. Впрочем, если говорить правду, то изредка и на него поднимается, но разве только для того, чтобы обвить его шею и подставить затем свой пухлый ротик для горячих, жарких поцелуев.

      Но кто же такой этот избранник Катруни? И чем мог пленить он неприступное сердечко этой бойкой и красивой девушки? О, это не обычный парубок, каких бывает много везде и всюду: это орел-казак, сумевший в девятнадцать лет стать известным на всю станицу. И вот эта чистая сердцем девушка, еще не знавшая, что такое любовь, не могла потом оставаться спокойной и равнодушной, увидевши такого статного молодца, с богатырской грудью, со взглядом сокола, о котором так много стали говорить в последнее время все ее подруги. Но он живет далеко, на другом конце станицы, и она его прежде совсем не знала; и только в минувшем году увидела первый раз на станичных скачках.

      Но кто он такой? Это молодой Василько Паливода, силач и неустрашимый джигит и наездник, взявший на станичных скачках уже два первых приза.

      Давно уже повелось так на Кубани и вошло повсеместно в обычай, что каждую весну в станицах устраиваются скачки для казаков-малолетков, и всякая станица очень гордится своими лучшими джигитами и наездниками. Когда же происходят самые скачки и все жители станицы выйдут на них смотреть, то это зрелище чрезвычайно всех захватывает, приводит в восторг и возбуждение: ни один старик, глядя на молодецкую удаль джигитов, не может устоять спокойно на месте и с каждой минутой все более, все сильнее разгорается старое казачье сердце, а острая память живо рисует и напоминает былые картины его собственной лихости и молодечества; ни одна женщина, старая она или молодица, не может также быть спокойной зрительницей этой пролетающей мимо нее на конях орлиной молодежи, ясно припоминает лучшее время своей жизни и казака-героя, покорившего когда-то ее сердце. А дивчата – о, эти дивчата! Нужно быть очевидцем, чтобы наблюдать, как они на скачках ведут себя: не отрываясь ничем не отвлекаясь, они смотрят во все глаза и не могут вдоволь наглядеться на эту так захватывающую картину, тогда как девичье сердечко, словно пойманный воробушек, колотится у каждой в груди, готовое совсем оттуда выпрыгнуть.

      И, наверное, есть на что здесь посмотреть. Ведь все эти станичные дивчата не какие-нибудь изнеженные городские девицы, никогда не видавшие лихой казачьей езды. Каждая из них всегда способна, когда нужно, вскочить на любую неоседланную лошадь и пронестись вскачь не одну версту по широкой степи, держась только за лошадиную гриву. Да и здесь на самых скачках, многие из них не побоялись бы сесть в седло и, взявши повода в крепкую, умелую руку, не хуже казака пронеслись бы в карьер перед этой многочисленной толпою зрителей. Однако, лететь на всем скаку через эти непреодолимые, казалось бы, препятствия, соскакивать с коня и опять на него взлетать, падать вниз головой, становиться вверх ногами и проделывать другие еще более удивительные номера казачьей джигитовки – нет, все это даже крепких нервами и сильных телом дивчат приводит иногда в испуг и забирает часто вскрикнуть.

      Вот здесь-то, на этих скачках, куда обычно съезжаются лучшие джигиты, избранные от трех соседних станиц, на доморослых, особо воспитанных и выученных кровных лошадях, и куда сходится посмотреть решительно вся станичная молодежь, именно здесь, больше чем где-либо, окончательно покоряется сердце молоденькой дивчины-казачки.

      Так точно и сердечко черноокой Катруни, бывшее дотоле спокойным и для всех неприступным, было внезапно покорено и завоевано на таких скачках, а случилось это в минувшем году, на пятый день Пасхи.

      1930г.

      (Парубки – казаки-подростки от 17 до 19 лет)




      Козакы на Кубани

      I.

      Колысь давно

      Отак було:

      Вже сто сорок рокив

      Оце пройшло,

      Мов нэ було,

      Од тых пэрших крокив,

      Як з тиeи

      Слободзеи

      Кубань засэлялы,

      Ричкы – куты

      Зэмлы – стэпы

      Кругом занималы.

      Из курэнив

      Bcиx козакив

      Сэлылы в станыци,

      Ишлы до их

      3 Украины

      Дивкы й молодыци

      Bси бурлакы,

      Гольтипакы,

      Bси ти чупрындыри

      Дружилыся,

      Сэлылыся,

      Сталы житы в мыpи.

      Розплодылы

      Овэць, конэй,

      Всякои худобы

      И помалу

      Уси сталы

      Дo6pи xлибopoбы.

      Кордонамы,

      Бэкэтамы

      Свий край оснувалы,

      Блыз Кубани,

      В центри-стани,

      Kиш там збудувалы;

      Та й назвалы

      Ту централу Катэрынодаром,

      Хоч то й брэхня,

      Бо им зэмля

      Досталась нэ даром:

      Скилькы сылы

      Bси служилы Bpaжий Катерыни,

      А згадають,

      То скризь лають

      Царыцю й до-ныни,

      Що забрала,

      Сплюндрувала

      Ридну Батькивщину

      И звэлыла

      Запорожцям

      Кынуть Украину.

      Та й тут здавна

      Булы справни

      3 наказу царици

      Тяжко дбалы,

      Охраняли

      Вэлыки гряныци;

      Из нуждою,

      Из бидою,

      Пры лыхий годыни

      Усэ дали

      Занималы

      Горы и долыны...

      Колысь давно

      В горах жило

      Черкеса багато,

      Тэпэр мисто

      Вэрст на двисти

      Козаком заннято.

      Сперва козак

      Був з ным кунак,

      Жив як из сусидом,

      И братався

      Й подилявся

      Всякым добром – хлибом;

      А чим дали,

      Житы стало

      Из черкесом гирше:

      Колы сварка,

      Колы бийка,

      Що року всэ бильше;

      Дали война

      Стала справжна,

      На вэлыкэ горэ,

      Обхопыла

      Край наш мылый,

      Як широкэ морэ!

      И довго так

      Черкес, козак

      Нэ малы покою:

      Лылася кров

      Bночи и дньом,

      Литом и зимою.

      Про тэ усяк

      Старый козак,

      Та й черкес роскаже,

      Як воював,

      Дэ лыхо мав,

      Ще й миcто покаже.

      Така була

      Страшна и зла

      Давняя годына...

      Пройшлы лыха,

      Стала тыха

      Ридная краина.

      И став козак

      Знов, як кунак,

      Из черкесом житы

      И робыты

      Й богатиты,

      Xлиб та силь дилыты...

      Такэ було,

      Та й загуло

      Отэ давнэ лыхо,

      Пьять дэсяткив

      Пройшло рокив,

      Як жилося тыхо.

      Пишло життя

      Все до – пуття

      Кубанцям на славу:

      Батькам – на жисть,

      Синам – в корысть,

      Онукам – в забаву;

      Хлиба рослы,

      Садкы цвилы,

      А в лисах опенькы, –

      Черэз дидив

      Bси онукы

      Бувалы й пьянэнькы

      Всякый козак

      Черкэс-кунак

      Жилы-поживалы,

      Хлиб робылы,

      Cвит кормылы

      Та ще й гроши малы.







      До булавы трэба головы

      (Смих kpизь сльозы)

      Ой нэ пьеться выно-пыво,

      Нэ пьеться й вода:

      Прылучылась на Кубани

      Нэзгода-бида.

      Нэ так бида, нэ так лыхо,

      Як чортив розлад:

      Розгубыло наше панство

      Ввэсь козацькый лад.

      Одын вэрнэ на Вкраину,

      Другый – на Москву,

      Трэтий сподобав комуну,

      Мов Хвеську крыву.

      Нэма добра в правительстви, –

      Bси чують биду;

      Пидсковзнувся сам отаман,

      Як чорт на льоду.

      Ой, нэ вдэржить пан отаман

      Довго булавы,

      Бо до неи, кажуть людэ,

      Трэба головы.

      Bин хоч голову и мае, –

      Кэбэты чорт-ма,

      Черэз тэ и в отаманстви

      Всэ ще дарма.

      Трэба добрей кэбэты,

      Ще й козацькый хист,

      Toди був бы и отаман,

      Мов якый артыст.

      А тэпэр усэ бэз толку

      И усэ дурнэ,

      Бо нихто тымы диламы

      Добрэ нэ вкрутнэ.

      Ой, нэ вкрутыть пан отаман,

      Нэ вкрутнэ и Быч,

      А на дворци в отамана

      Щось вищye сич.

      Дэ нэ взявся, видкиль вылиз

      Якыйсь пробый-свит:

      Це отой, мовляв, Покровський,

      Мов из зэмли крит.

      Покы вэштавсь вин по свиту,

      Був лыш капитан,

      На Кубань же як прыбывся,

      Став вэлыкый пан.

      Учепывсь за ту прояву

      Отаман-бидун:

      «Чи нэ вирятуе вcиx нас

      Капитан-литун?

      Бачу в очах його храбристь,

      Ще й сылу ума,

      Повну голову кэбэты,

      Що у нас кат-ма.

      Нам давно вже такых трэба,

      Та всэ нэ найду:

      Бач, упав, нэначе з нэба,

      На оцю биду.

      Гляньтэ бо, якый бадьорый

      И якый юнак:

      Хай же будэ вин миж намы,

      Як справжный козак!»

      Так мовляв наш пан отаман,

      Бо дуже зрадив,

      А Покровский йому з маху

      Мов на шию cив.

      Кажуть: «здуру, як из дубу», –

      Так було и в нас:

      Дуже гидко нам нашкодыв

      Оцей чортопляс.

      Bин у пана отамана

      Став, як ридный брат,

      А для цилои Кубани

      Був мэрзэнный кат.

      Скоро вин одяг черкеску –

      Козацькый мундир,

      Набрав трыдцять партызанив,

      Став им командыр.

      А тoди той голодранэць,

      Зайда-капитан,

      Наказав сэбэ пидручным

      Зваты: «атаман».

      Швыдко вин добув и грошей

      На свий o6ихид –

      Щоб було за що гуляты,

      Та горилку пыть;

      Бо як ту донську дружину

      Розброиты мав,

      Так до рук cвoиx скарбныцю

      Добру запопав.

      Так ишло всэ Покровскому

      Прямо на добро:

      Дэ була для нас нэзгода,

      Там йому вэзло;

      И чим бильше на Кубани

      Зростала бида,

      Тим Покровский pиc у гору,

      Мов та лобода.

      Вже Сорокин нахвалявся

      На Катэрынодар:

      Bин xoтив до нас наскочить

      На той наш базар;

      Та й посунув килькы тысяч

      Пид отой Енем,

      Бо нэ знав, що мы найкраще

      Тут його побьем;

      А покийнык наш Галаев

      Був гэрой справжный

      И хоч мав всього шисть сотень,

      А пишов у бий;

      Та й розбыв комуну вражу,

      Ще й назад погнав,

      Хоч и сам тут, бидолаха,

      Голову поклав.

      Був у бытви и Покровский –

      Прыблуда-москаль,

      Та оставсь живый здоровый,

      На вэлыкый жаль;

      И пишла йому дарэмно,

      На добро й корысть,

      Та Галаева побида

      И загублэна жисть.

      Дав йому за тэ отаман

      Полковныка чин:

      Отакого вин достукавсь –

      Отой пэськый сын!

      Тилькы вражий аватюрнык

      Дуже нэ зрадив:

      Вин нэсытою душою

      Бильшого хотив;

      Та й зачав вин домагатысь

      Статы на чоли

      Над Кубанськымы вийськамы,

      Що у нас булы,

      Щоб Гулыгу гэнэрала

      З миста одпихнуть,

      А самому замисть його

      Командармом буть.

      А розумный пан отаман –

      Мудра голова –

      Все боявся, що урвэться

      Из рук булава;

      На Покровского-поганця

      Всю надию мав

      И од його порятунку

      В ций пpыгoди ждав.

      Та й змистыв тоди Гулыгу,

      Дида-пластуна,

      А прызначив на тэ мисто

      Зайду-литуна.

      Та дурна була надия,

      Щоб москаль-шахрай

      Добре взявся рятуваты

      Наш Кубанськый край

      Бо чорт-мало в його хысту

      Вийськом кэрувать:

      Вин у cтaвци тилькы й тямив

      Пыть що-дня й гулять;

      Та як-раз и допылыся

      Там уси гуртом, –

      Большевыцька вража сыла

      Обийшла кругом;

      И зосталося – найкраще:

      У такый розгар

      Выйты гэть и залышиты

      Катэрынодар.

      1932 г.







      Вже дэвять рокив мынуло

      Вже дэвьять рокив мынуло, як я на чужини

      Живу в самотыни.

      И дэ б я нэ був, я всяк дэнь про тэбэ згадаю,

      Нэщасный мий краю.

      Уже ж я й старый: за душу давно-б уже трэба

      Думкы слать до нэба...

      Нэ можу!

      Покы ще панують у нас на Кубани

      Чужинци погани

      Тоди тилькы зможу за сэбэ спокийно молыться

      И сэрцем змырыться,

      Як дасть Бог нам помичь и сылу Кубань зрятуваты

      Й чужинцив прогнаты.

      1930г.




      Гэй, у мэнэ був коняка

      (Нова писня на стародавний напив)

      Гэй, у мэнэ був коняка,

      Гостра шашка й зброя всяка,

      Добра хата, жинка й дыты,

      Край вэсэлый, хлиб и квиты.

      Гэй, конякы збувсь войною,

      Розгубыв там усю зброю,

      Бросыв край свий и родыну,

      Та й утик я на чужину.

      Дэсять рокив тут блукаю,

      Черэз що, и сам нэ знаю...

      Ой, чи довго ж отак буде?

      Чи я буду жить, як людэ?

      Гэй, полякы з лытвынамы,

      Фины, эсты з латышамы

      Мають хлиб свий, мають хаты

      И живуть, як ридни браты.

      Воны край свий бильш любылы,

      Зэмлю й волю боронылы,

      Тым воны на всэ й багати

      И живуть у ридний хати

      Я ж за тэ отак бидую,

      Що стояв за «Русь святую»

      Рятував йи я дуже,

      Про Кубань – було байдуже.

      Як зробыв москаль побуну

      Та направыв скризь коммуну,

      Так козацтво й Украйна

      Того дыва нэ злюбыла.

      Гэй, було-б же нам еднаться,

      Брат за брата всим дэржаться,

      На гряныци крипко статы,

      Щоб коммуни нэ пуськаты.

      Та, бач, лыхо нас спиткало:

      В старшины ума нэ стало,

      Що послухалы кадетив –

      Золотых чужих полэтив...

      Гэй, лытвыны и полякы

      Мають стэп и зэмли всяки,

      А мы й стэпу видцуралысь,

      На чужини заблукалысь.

      Коммунисты ж з мужикамы

      Заплинылы край з стэпамы,

      Всэ добро наше забралы,

      А родыну розигналы...

      18.08.1930 г.







      Чи чуетэ, кубанци?!

      Ой зийду я у добру, слушную пору

      На высокую гору

      Та й гукну я видтиль ранэнько уранци

      «Чи чуетэ, кубанци?!

      А ну, лыш, озвиться на доброму слови:

      Чи живы вы, здоровы?

      Та чи маете вы вси снагу юнацьку,

      Ще й видвагу козацьку?

      Чи добулы порох у пороховныци,

      Та ще й митки рушныци?

      Чи нагострылы вы шашкы азияцьки,

      Та кынжалы булацьки?

      Як що всэ гаразд, так гаразд вы и дбайтэ:

      А ну, лыш, уставайтэ!

      Годи бо нам по всих-усюдах тынятысь, –

      Пора вже лаштуватысь;

      Щоб булы справни до нашого походу –

      Прямисинько до сходу;

      Бо там Кубань так закута у кайданы,

      Що сама и нэ встанэ;

      А ворог-поганець, як той пэс, дуже лютуе,

      Хто-ж йи обрятуе?

      Тэрпить вона мукы! Тяжко страждае,

      Та просыть нас, благае:

      «Ой, рятуйтэ-спасайтэ, козацьки диты, –

      Нэма сылы тэрпиты:

      Катуе мэнэ ворог, та убывае, –

      Душу з мэнэ выймае!

      Живу я, мов бы на хрэсти розпъята, –

      Та нэвже-ж я проклята,

      Що вид мэнэ, мов-бы, увэсь свит одхылывся,

      Та й сам Бог видступывся?

      А вы мэнэ кынулы в лыху годыну:

      Хай пропаду-загыну!

      Мабуть, дуже вам ридна маты огыдла,

      Своя хата набрыдла,

      Що нэ маю од вас на гирке прохання

      Ни чутки – послушания?»

      Отак бидна Кубань клыче нас, гукае,

      Помочи дожидае,

      А мы нэ то, щоб матир рятуваты:

      Забулы, як йи й зваты!

      Одын каже: область, другый – Россия,

      Ну, прямо – чудасия!

      Дэ-ж та у Бога Россия, як йи нэ мае, –

      Про тэ-ж усякый знае;

      А що Кубань хоч и дуже стогне в нэволи,

      Та нэ загынэ николы, –

      Бо й за дэсять лит ворогы нэ здолилы,

      Хоч як того хотилы!

      Гэй, чи чуетэ, братыкы мои, хлопци,

      Козаченькы – молодци!

      Ой, стыд нам и сором на свободи житы,

      А ничого нэ робыты!

      Чи нам навикы вуха позакладало,

      Сэрце камьянэ стало?

      Чи мы ворога так злякалысь,

      Що всюды поховалысь?

      Чи на чужини нам добрэ йисться й спыться,

      Та ще й вэсэлэ сныться, –

      Що нэ навчилысь мы ридний край бороныты,

      Тилькы вмием говорыты?!

      Ой, нутэ-ж, браты мои, нутэ, вставаймо,

      Та добрэ уси дбаймо:

      Час – пора проты ворога, –

      Та Кубань рятувати!»

      Югославия 1931г.





      Кубанськый гимн

      (проэкт)

      Гэй, кубанци, вси до зброи –

      Матир рятуваты,

      Кубань вызволяты!

      Ну, збирайтэсь, пиднимайтэсь,

      Докы нам ще ждаты?

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ,

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Нутэ, встанэм за свободу,

      За вильнэ козацтво,

      Стари и юнацтво!

      Козак в ярми нэ був зроду, –

      Гэть од нас крипацтво!

      На кони, хлопци, на кони!

      Станэм за край в оборони

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу.

      Всякый, хто Кубань кохае, –

      Бо то ж наша маты, –

      Мусыть з намы статы!

      Козакы уси воякы, –

      Стыдно нам дриматы!

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ,

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Козакы метки и жвави,

      Крипкого заводу:

      Хоч в огонь и в воду!

      Колы станем уси разом. –

      Добудэм свободу!

      На кони, хлопци, на кони!

      Станем за край в оборони:

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу!

      Мы добудэм щастя й славу

      Матэри Кубани,

      Щоб жила, як пани.

      Та й сами мы будэм сыти

      И добрэ убрани.

      До зброи, хлопци, до зброи!

      Швыдче вставайтэ

      Та кони сидлайтэ:

      На ворога в похид выступайтэ!

      Нам поможе Святый Юрий

      Ворогив скараты,

      Ще й славы прыдбаты!

      Нутэ-ж, станэм уси разом

      Наш край рятуваты!

      На кони, хлопци, иа кони!

      Станем за край в оборони

      Розвэрнэм широку лаву,

      Та й зробым ворогам козацьку розправу!

      1931 г.




      Яка робота, така й плата

      Прынис раз чоловик до одного коваля пуд зализа та й пытае:

      – А що, ковалю, чи выйдэ з цього зализа лемиш?

      – А як-же, добрый будэ лемиш.

      – Ну, так скуй мэни, – каже, – та тилькэ швыдче.

      От й заходывсь коваль: куйе та й куйе, а дали й каже:

      – Ни мабудь, лемиш нэ выйдэ, а выйдэ шкворинь.

      – Ну, добрэ, робы шкворинь.

      Стукав, стукав коваль:

      – Ни, – каже, – шкворинь нэ выйдэ, а выйдэ сокыра.

      – Чы сокыра, то й сокыра.

      Кував, кував:

      – Ни, мабудь, зроблю вам долото.

      Робыв, робыв:

      – Ни, нэ будэ долото, а будэ швайка!

      – Та гаразд, нэхай будэ швайка!

      Плэскав, плескав:

      – Ни, нэ выйдэ швайка, а выйдэ шыло.

      – Та чы шыло, то й шыло.

      Заплэскав коваль останний кусочок зализа, загострыв, та в воду, – воно й зашыпило.

      А чоловик тоди й каже:

      – Э, так це нэ шыло, а выйшов пшык!

      – Давайте-ж, – каже коваль, – гроши, дуже багато роботы було!

      – Прыходь-же по гроши завтра до мэнэ до дому.

      Пишов коваль на другый дэнь по гроши и хлопця з собою узяв, того що в кузни джухае.

      – Гляды-ж, – наказуе хлопцеви коваль, – як буду я гроши просыть, та мало даватымэ, так и ты кажы: прыбавтэ, дядьку, ще, бо роботы було багато.

      Прыйшлы. Чоловик впустыв коваля у хату, та й заходывсь давать йому мэтэлыци, а хлопэць стоить у синях та й гукае:

      – Прыбавтэ, дядьку, ще, бо роботы було багато!

      Ст.Шкуринская

      Из рассказа Ивана Пивня





      Судди слобидськи – пьяныци мырськи

      Сыдилы раз на прызьби Кузьма та Охрим.

      И спэрва балакалы про блыскавку й грим;

      Щыталы, чы хватэ чого для зымы,

      А дали й пытае Охрим у Кузьмы:

      – Чи то-ж то, Кузьмо, одын чын такый,

      Що суддя мыровый и що суддя слобидськый?

      А Кузьма й каже: «То-ж то и чудасия,

      Що есть миж нымы трохы разноция;

      Вона там нэ дужэ и вэлыка,

      Як одлычае рэминэць од лыка.

      Я йих добрэ роспизнав,

      Бо у обох судах побував,

      Був я на суди у того мырового

      За отого Панька Крывого;

      Був и у оцих суддив слобидськых

      За отих мотив, жыдив канальскых.

      Так у того мырового,

      Як у Бога святого,

      Що и «ты» нэ скажэ ни на кого!

      У його уси ривни;

      Що бидолаха,

      Що сиромаха;

      Хоч и богатый наврапыться,

      Так там зараз и покорыться!

      А як був я у нашых суддив слобидськых,

      У тых пьяныц мырськых,

      Та дуже йих диламы дывувався,

      Та ще й лыха в йих набрався!

      Воны тоди суд начынають,

      Як из шынку прычваляють;

      Хоч як йим докажэш правду,

      А як бидный, так будэш иззаду.

      А сопирнык твий Киндрат

      Сыдыть из суддямы пид ряд,

      Та шурхонэ рукою в кышэню,

      Та вытягнэ грошей жмэню,

      Та й побрязкуе, нэначэ-б то нэвзначай,

      А тоди й дякуе суддям за обычай».

      – Я, кажэ, здалэка прыйихав.

      Нэ обидав, и нэ снидав;

      Ходымтэ, поглядым дорогу,

      Куплю кварту, йий-же Богу!

      А судди, нэ змагавшысь,

      За шапкы побравшысь,

      У старшыны нэ спросылысь,

      А вжэ в шынку опынылысь;

      Та й сыдять там, кружають,

      Та людэй у суд дожыдають.

      Оглядився дали старшына,

      Що суддив на мисти нэма,

      Та своему дэсятчыку и прыказуе,

      Ще й крипко йому наказуе:

      – Бижы, Грыцько, суддив зажены,

      Та гляды и сам там нэ ковтны, –

      Бо ужэ обидняя годына,

      А воны ще никого й нэ судылы!

      Идуть судди из шынку, тыняються,

      Та дорогою об дошкы обпыраються,

      Поспишають людэй судыть,

      А сами тилькэ вмиють горилку пыть!

      Старшый суддя сив, узяв кныгу у рукы,

      Та карандашэм по чорнильныци й стука,

      А други судди поруч посидалы,

      Рукамы бороды попидпэралы;

      А жалобщык розказуе пэрэд нымы,

      Пиднявшы у гору плэчыма:

      – Докы мэни, господа судди, стоять

      Та тильке отут слыну ковтать, –

      Пора ужэ мое дило розибрать!

      А суддя старшый як зыкнэ,

      Та на жалобщыка як крыкнэ:

      – А цыть, лышэнь! Нэ базикай!

      Та оскорбыв чоловика!

      Вин – хазяин, а ты – лэдащо!

      Хоч и быв тэбэ, так було й за що!

      Тоби трэба пэрэд ным покорыться,

      Та у ногы йому уклоныться!

      А як нэ хочэшь його просыть,

      Та нэ будэм змырщыны пыть,

      Та довэдэться тыждэнь у холодний сыдить!

      А дали почнуть и свидкив штрахуваты,

      Та у холодну йих сажаты...

      Однэ, другэ дило розибралы,

      Та вжэ й шапкы в рукы побралы,

      А дали у шынку опынылысь,

      Та ще й кажуть: «Як мы з диламы забарылысь!»

      Тоди в шынку вси дила кинчають,

      Змырщыну пьють та гуляють,

      З богатымы заодно коверзують,

      А з бидных тилькэ всэ глузують;

      И до тых пир там кружають,

      Що и в свий двир ужэ нэ попадають,

      А дэ кому впасты случыться,

      Там йому добрэ и спыться!

      А як проснэться, туды-сюды оглядаеться,

      Та й додому тыхэнько попхаеться.

      Ужэ й трэти пивни спивалы,

      А жинкы суддив додому дожыдалы.

      Добувся суддя вэлыкой славы,

      Прыйшов додому та й сив на лави,

      А жинка излазыть из пэчи,

      Та й говорыть до його таки рэчы:

      – А дэ ты, бисив сыну, шлявся,

      Та цилисиньку нич тягався?

      – Цыть, жинко!.. Дила багато мы наскладалы,

      Що аж до самого свита розбыралы!..

      – Зроду я тому нэ повирю,

      Анахтымова ты нэвиро!

      Бо й товарыш твий Кырыло

      Обдутый, мов барыло!

      Вин був умисти с тобою,

      А спав на грэбли пид вэрбою,

      А ты, мабудь, у будяках,

      Бо вся голова в рэпьяхах!

      – Оцэ яка сь зла лычына

      Посмиялась за очыма!

      Як я законы толкував;

      Так хто-сь у шапку рэпьяхив наклав;

      А я иты додому поспишыв,

      Та нэдывлячысь на голову й надив...

      – Годи тоди брэхнею оправдаться,

      Лизь ужэ на пичь высыпляться!

      Бо с тиеи суботы

      Ищэ бильше будэ вам роботы!

      Щоб ище бильшэ смиху нэ наробылы!

      Щоб усього чисто у рэпьяхы нэ облипылы!

      Августа, 23 дня, 1911 року.

      Станыця Незамаивка, Куб. обл.





      Кубань моя, нэнько моя...

      Пысав колысь славный Тарас,

      Бэзсмэртный Шевченко

      Про свою нэщасну Матир

      Украйину — Нэньку:

      Украйино, Украйино,

      Нэнько моя, Нэнько!

      Як згадаю тэбэ, краю,

      Завьянэ сэрдэнько!

      Дэ подилось козачество,

      Червони жупаны?

      Дэ подилась доля — воля,

      Бунчукы, гэтьманы?

      Отак и я хочу пысать,

      Як пысав Шевченко,

      Про свою Кубань кохану,

      Нашу ридну Нэньку:

      Кубань моя, Кубань ридна,

      Мий нэщасный Краю!

      Тяжко — важко болыть сэрце,

      Як тэбэ згадаю!

      Дэ ты, славнэ наше Вийсько,

      Полкы з корогвамы,

      Дэ багатство, слава, воля,

      Станыци з церквамы?

      Дэ вы, славни отаманы,

      Батькы з булавою,

      Що вэлы усэ козацтво

      Впэрэд за собою?

      Що нэ дуже булы вчени,

      Тилькы азы зналы,

      А багацько для Кубани

      Вы добра прыдбалы.

      Що потроху та помалу

      Чуда наробылы:

      Кубань пэрэд цилым свитом

      Славою покрылы;

      Во в стэпах пустых и дыкых,

      Дэ травы шумилы,

      Дэ од-вику тэрны рослы

      Та вовкы ходылы,

      Там вырослы, мов из зэмли

      Вэсэли станыци,

      А в станыцях rapни церквы —

      Высоки дзвиныци;

      Та вэлыки били хаты,

      Та ycяки школы,

      А по стэпах роскынулысь

      Зализни дорогы...

      Дэ вы, славни отаманы,

      Батькы з булавамы?

      Дэ ты, славнэ наше Вийсько,

      Полкы з корогвамы?

      Дэ багатство, честь и слава,

      Вэсэли станыци,

      А у дворах скризь вынбары

      Повни вси пшеныци?

      Дэ свобода, cмиx и спивы

      На вольний Ky6aни,

      Що уся цвила красою,

      Мов пышная naни?

      Нэмае вас! Прыйшов ворог,

      Заплиныв станыци,

      Попалыв, порушив хаты,

      Церквы и дзвиныци.

      Забрав хлиб, скотыну, кони

      И всэ тэ багатство,

      За сто рокив що прыдбало

      Трудовэ козацтво...

      Кубань моя, Нэнько моя,

      Раю мий прэкрасный!

      Ридный народ мий козацькый,

      Народэ нещасный!

      Потэрпы ты ще хоч трохы,

      Трошкы — нэбагато:

      Прыйдэ скоро и для тэбэ

      Вэлыкоднэ свято.

      Нэхай чужа заздристь люта

      Гуляе — пануе,

      Куе тоби важки пута

      Та тюрмы мурнэ;

      Ось прыйдэ край...

      Вже нэ довго

      Тут й пануваты,

      Скоро бисову нэвиру

      Выженэм из хаты!

      Козак щирый нэ злякався

      Пэкэльного руху,

      А в нэволи бильш прыдбае

      Козацького духу;

      А з ным разом пиднимэться

      Дон та Украйина

      Увэсь Терек, Закавказзя,

      Яик и Грузыны;

      Та вси гуртом добудэмо

      Для свого народу

      Уси зэмли честь и славу

      И вэлыку свободу!




      На наший багатий и славний Кубани

      Чи давно то було,

      Ще козацтво жило,

      Любо-тыхо на вольний Кубани?

      Що ты ридна зэмля,

      Вся красою цвила

      Мов та гордая, пышная пани!

      Що в горах, у лисах,

      По широкых стэпах,

      Скризь вэсэлая писня лунала,

      А ты, нэнько моя,

      И вся челядь твоя

      Ни нэзгоды, ни лыха нэ знала.

      Що кубанськи стэпы

      Золотии снопы

      Божим литом що-року вкрывалы,

      А вынбари твои

      Булы повны в краи, —

      Дэсять лит бы народ годувалы!

      Як же сталося так,

      Що кубанэць-козак

      В чужих зэмлях живэ, голодае,

      А в його сторони,

      Що дэсь там — в далыни,

      Кажуть, з голоду люд помырае?

      Ох, мовчи, нэ вражай

      Бидно сэрце у край:

      Знаем мы, як нас лыхо спиткало!

      Як колысь наш народ

      Все шукае тых свобод,

      Покы в хати и хлиба нэ стало!

      Як всього одцуравсь,

      Брат на брата пиднявсь,

      Та й розлизлысь по свиту, мов ракы

      А тэпэр сыдымо

      Та чогось тут ждэмо:

      Батога, чи на спыну ломакы?

      Та дарма, всэ дарма,

      Хоч и сыл вже нэма,

      А ще трохы почекать нам трэба,

      Пройдэ горэ, бида,

      Як бигуча вода,

      Глянэ сонэчко вэсэло з нэба!

      Було щастя й добро,

      За ним горэ прыйшло, —

      Нэ бувае ничого бэз Бога:

      Потэрпыть же, браты,

      Прыйдуть добри рокы,

      Будэ вольна додому дорога!

      1947г.


      «У лагэрях пид станыцею Уманською»

      Александр Пивень

      (М. Забигайло)

      У лагэрях пид станыцею Уманською

      Сцена з козацького (чорноморського) побыту у 4-х картынах

      Напысана нэ для тэатру, а на спомын козакам про колышнэ козацькэ життя на Кубани. Диеться у послидних роках мынулого (19-го) столиття, вэсною, у маи (травни) мисяци.

      КАРТЫНА I

      На пэрэдньому плани довга коновьязь, до нэи прывьязано килькы дэсяткив конэй. Коло кожного коня стоить козак з щоткою та грэбинкою (скрэбныцею) в руках, уси пораються — чистять конэй. За коновьязью ряд козацькых палаток (полотняни шатра), за нымы упьять коновьязь з киньмы и козакамы, дали знову палаткы. Кой-дэ выдно розкыдани скризь по лагэрях дэрэвьяни, збыти на-швыдку з дощок, усяки лагэрни постройкы: баракы, гостыныци и такэ инше, а дали, навкругы лагэрив, широкый стэп, як дым. Вэрстах у двох вид лагэрив, выдниються витрякы — млыны та зэлэни садкы станыци Уманськой, а по-миж нымы билиють кой-дэ хаты та дви станышни церквы. Ранок 14-го мая. Сонечко ось-ось скоро зийдэ.

      Ява 1

      Кой-хто з блыжних козакив, пораючись коло коня, спивае co6и пид ниc, другый свыстыть помалу, а дэ-яки вэдуть по-миж собою балачку. Иноди котрый-ныбудь козак гукнэ до другой блыжньой coтни, або станыци, що нэбудь чуднэглузлывэ, a ти йому видгукують, а козакы кругом рэгочуть.

      1-й козак. И нащо оце нам звэлэно конэй чистыть? Адже-ж сьогодни нэдиля, — ниякого учения нэ будэ, так пустыть бы конэй у табун на цилый дэнь, та ото й усэ!

      2-й козак. Эгэ, пустымо у табун, та тилькы нэ зараз, a xибa аж писля обиду.

      3-й козак. Чого-ж то так?

      2-й козак, Така мабуть линия на цей дэнь выйшла и нам, и нашим коням.

      1-й козак. Яка там линия? Що ты выдумуеш?

      2-й козак. Нэ выдумую, а мабуть знаю, колы кажу.

      4-й козак. Та чого ты його пытаеш? Вин и сам стилькы знае, як стара попова кобыла, та тилькы пидпуськае туману та людэй дурыть.

      2-й козак. Сам ты — попова кобыла, або дякив кнур! Як бы я нэ знав, так ничого й нэ казав бы, а то знаю усэ чисто!

      4-й козак. Що-ж ты знаеш?

      2-й козак. Знаю, та нэ скажу, щоб тоби кортило!

      Де-хто. Та кажи вже, душа твоя турэцька, колы справди що знаеш!

      2-й козак. А що-ж вы хиба забулы, що сьогодни нэ тилькы нэдиля, а ще й коронование — царськый дэнь?

      4-й козак. Ну, так що?

      2-й козак. А тэ, що будэ в лагэрях молэбинь, а писля того парад. Та ще прыихав ниччу з Катэрынодару Начальнык Войськового Штаба, Гэнэрал Гершельман, так начальство думае, що вин и смотр козакам заодно зробыть.

      1-й козак, Так от чортовой души робота! И прынэсуть його чорты у лагэри пид самисиньку нэдилю!

      3-й козак. А хиба що?

      1-й козак. Уже-ж нэ що: нэмае нам одмору, от-що! Цилый тыждэнь що-дня гоняють козакив и конэй з раннього-ранку до пизньой ночи, а прыйшов празнык, або нэдиля — упьять сидай на конэй.

      2-й козак. Та брэшеш ты, колы отакэ кажеш! Знаю я, що у тэбэ зовсим нэ тэ на думци!

      1-й козак. А що?

      2-й козак. Та мабуть сьогодни до тэбэ жинка прыйидэ, так черэз тэ тоби сэрдыто. А що, угадав?

      1-й козак. Та звисно — угадав, бо й угадать нэ трудно. Нэ вэлыкэ то й дыво: сьогодни багато козакив дожидають своих жинок из станыць. Та бида в тим, що як зачнэ оце начальство смотры та парады вытивать, так до самисинького вэчора чорт його й одкрутыть од их!

      4-й козак. Та цить лышень — нэ дуже то выгукуй! Бо як почуе командир сотни Рыштога, так ураз тоби зубы почистыть.

      1-й козак. А тоби мабуть доводылось куштувать панськой долони, так ты й згадуеш... Дэ вин у чорта визьмэться, той Рыштога? Вин у станыци спыть ще у подушках, откыдавши ногы, — бо цилисиньку нич, звисно, у клуби у карты грав, та горилку пыв, а на зори, як мы повставалы, тилькы спать уклався... 3-й козак. Мовчи-ж, покы ще нэ бытый! Ось уряднык до нас идэ...

      Ява 2

      Пидходыть з правого боку уряднык и стае проты коновьязи и козакив.

      Уряднык. (Пиднявши у гору плить у руци): А ну, хлопци, смырно! Слухайтэ, що я казатыму! Глядитъ мэни, постарайтэсь та добрэ почистьтэ конэй, а як поснидаем, так тоди пидчорнить та налагодьтэ сидла и усю киньську справу, потим пидготовтэ та поукладайтэ усэ, що трэба для походного вьюку, щоб за час, за два було у вас усэ чистэ, справнэ и напоготови.

      1-й козак. А хиба що, господын уряднык?

      Уряднык. Та цить, нэ поспишайся попэрэд батька у пэкло, — слухай готового!

      1-й козак. Вынуват, господын уряднык!

      Уряднык. Прийихав цю нич з Катэрынодару Начальнык Штаба Гэнэрал Гершельман, так мабуть сьогодни зробыть смотр усим козакам... Чуетэ?

      Уси козакы. Чуемо, господын уряднык!

      Уряднык. Та глядить мэни, щоб усэ було добрэ!

      Уси. Постараемось, господын уряднык!

      Уряднык. Та пэрэдывыться и почистьтэ добрэ мундыры и усю парадну одэжу, — прямо, щоб усэ блыстило и було, як новэ! Бо сьогодни будэ у лагэрях молэбинь и парад... Чи вы чуетэ, що я кажу?

      Уси. Чуемо уси, господын уряднык.

      Уряднык. Хто нэ чув, або нэ розибрав, тому ростолкуйтэ, щоб уси зналы.

      Дэ-хто. Розибралы чисто усэ, господын уряднык, а хто нэ чув,. той и сам допытаеться та й знатымэ.

      Уряднык. Васыль Майстрэнко!

      Майстрэнко. Чого звольте, господын уряднык?

      Уряднык. Чи ты скоро упораешся з своим конэм?

      Майстрэнко. Та ось зараз уже будэ й готовый.

      Уряднык. Я знаю, що ты на усякэ дило мэткый и справный козак... Пидэш у-осэны на службу, так будэш скоро урядныком.

      Майстрэнко. Рад стараться, господын уряднык, ще й охота е!

      Уряднык. Визьмы ж зараз та почисть коня сотныка Рыштоги.

      Майстрэнко. Слухаю, господын уряднык!

      Уряднык. Та гляды добрэ мэни почисть: щоб нэ було на конэви ни пылыночкы, ни росыночкы...

      Майстрэнко. Постараюсь, господын уряднык, — будэ чистый, як скло!

      Уряднык. Пэтро Халабуда!

      Халабуда. Чого звольтэ, господын уряднык?

      Уряднык. А ты, я знаю; тэж справный козак. Визьми ты та почисть зараз мого коня. Та гляды постарайся, щоб чистый був, як и слид урядныцькому конэви...

      Халабуда. Слухаю, господын уряднык.

      Уряднык обходыть на-ливоруч до другых козакив.

      Ява 3

      1-й козак. (Побачивши, як полэтив по-над коновьязью чорный жук). Катэрынивци, гэй, Катэрынивци! Дывиться, он ваша матка полэтила!

      Молодый козак з очерэдных. Яка-ж то матка? То полэтив отой поганый жук, що у товарячому кырпычи довбэться...

      1-й козак. Дурный ты, колы й того нэ знаеш!.. По нашому — жук, а по ихньому — матка... Катэрынивци колысь, кажуть, замисто маткы жука до бжил посадылы, так черэз тэ их тэпэр отак и дражнять... Эй, Катэрынивци! Ось и друга полэтила! Ловить, ловить та до бжил посадить! Добра будэ матка! Вона научить ваших бжил, як з товарячого кырпычу мэд робыть!

      Голос з другой коновьязы. Чого выгукуеш з дурного толку, як обчеськый бугай! Адже-ж то у ваший Незамайвський станыци сучка вбылась из дзвыныци?

      1-й козак. Та брэшеш, бисова нэвиро, — того николы нэ було!

      Голос збоку. Чого-ж там нэ було? Уси козакы давно кажуть, що то була правда...

      1-й козак. Яка там правда, колы свята брэхня! А от про ваших Шкурынцив так правду кажуть...

      Голос збоку. Що-ж про нас кажуть?

      1-й козак. Кажуть, що дурниших за Шкурынцив и у свити нэмае!

      Голос збоку. Так затэ вы розумни, колы у вас собакы у цэркву ходять та на дзвыныцю лазять... Га-га-га! (Смиеться).

      Дэ-хто з козакив. А ну, роскажи, Омэльку, що про Шкурынцив кажуть?

      1-й козак. Як була позаторик холэра, та скризь по станыцях багато людэй умырало, так у Шкурынський станыци улитку загрузла пид мистком чиясь чорна корова. От Шкурынци додумалысь з вэлыкого розуму, що то нэ корова, а сама холэра; узялы дрючкы у рукы, та замисто того, щоб йи вырятувать, пид мистком ту сэрдэшну корову й убылы!

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га! От так Шкурынци! Розумни, бисови души, — ничого казать!

      Голос з другого боку. Дэ ж там розумни, колы навспражкы дурни! Задарма бидну корову вбылы! (Смиеться). Га-га-га!

      Шкурынськый козак. А ты чого рэпэтуеш, дурный тэбэ пип хрэстыв! Чи може, ты розумный?

      Голос з другого боку. Ато-ж хиба ни? У мэнэ, брат, и прозвыще, або хвамылия — Розумный.

      Дэ-хто. Он бач якый вышукавсь!

      Шкурынськый козак. Выдно тэбэ й збоку, що розумный, бо голова вдорова, як у вола! Чи багато ж у ваший станыци отакых як ты розумных?

      Один з козакив. Та якой-ж вин станыци?

      Другый з козакив. Оцей — головатый? Мабуть Старожабивкы, чи то пак Старолягушивкы.

      (Дэ-хто смиеться).

      Старолэушкивськый козак. Скилькы у нас розумных? На хвамылию, або на прозвыще дэсяткив з пьять набэрэться, а як навсправжкы, так у наший станыци уси розумни, — нэ такы дуракы, як он Шкурынци, що корову замисто холэры вбылы!

      Уси козакы. (Рэгочутъ). Га-га-га-га!

      Шкурынськый козак. Мовчи, чортовэ опудало, покы нэ бытый! Сам ты дурный, ще й прыцюцькуватый!

      Старолэушкивськый козак. А ты прышелэпкуватый, та дурный, як вивця!

      Ява 4

      Пидходыть до козакив прыказный.

      Прыказный. А ну завэдиться та ще побийтэсь отут биля конэй!.. Чого пиднялы крык та рэпэт, наче пэрэкупкы на базари?

      Дэ-хто. Та то мы вшуткы, господын прыказный!

      Прыказный. Смырно! Годи вам роспатякувать та выгукувать на вси лагэри! Швыдче кинчайтэ уборку, а то он уже й снидання готовэ, — зараз поклычуть.

      1-й козак. Та мы уже й кинчаемо, господын прыказный.

      Прыказный. Добрэ, колы так. Хто днювальный до коновьязи?

      2-й козак. Ось — Якив Рудобаба!

      Рудобаба. Я — днювальный, господын прыказный.

      Прыказный. Гляды-ж, Рудобаба, добрэ пильнуй коло конэй та дывысь у обое, щоб часом чого нэ злякалысь та нэ порозбигалысь.

      Рудобаба. Слухаю, господын прыказный.

      Голос здалэка. Пэрэдайтэ голос! Шоста сотня Уманського полка на снидання!

      Козакы кинчають уборку и расходяться, остаеться коло конэй тилькы одын днювальный.

      Кинэць пэрвой картыны.

      КАРТЫНА II

      Бэрэг ричкы Сасыки. 3 ливого боку ростэ у води высокый зэлэный комыш, а по над ным, блыжче до бэрэга, рогиз та куга. Самый бэрэг зарис травою, на котрий пасэться двое спутаных упряжных конэй. Дали, навкругы, розкынувся широкый лагэрный стэп, а за ным выдно витрякы та зэлэни садкы станыци Уманськой. Направоруч, нэдалэко вид бэрэга, выдниються лагэрни постройкы та козацьки палаткы, а помиж нымы мэтушиться народ и чуть, як грае духова музыка.

      На пэрэдньому плани стоить гарна линэйка (рэсорни дрогы з боковымы пиднижкамы и крыламы над колэсамы), обыдви оглобли пидняти увэрх и завишани од сонця квитчастым кылымом. У холодочку, на розисланий билий широкий повсти, сыдыть пид самым кылымом, пидобравши по турэцькому ногы, дэбэлый, сывобородый уряднык, у червоним парадним бэшмэти, обшитим галунамы. Черкэска, кынжал и шапка высять звэрху його, на оглобли. Рядом биля його сыдыть молодый козак, тэж у чэрвоним бэшмэти, тилькы бэз галунив, а над ным высыть на другий оглобли черкэска, шапка, кынжал та шашка пид сэрэбром. Проты их сыдыть гарна, чорнобрыва та повногруда молодыця и прыслужуе обом козакам, а сама раз-у-раз поглядае на молодого козака и всэ йому усьмихаеться. На повсти розислана била скатэртына, а на ний стоить коло дэбэлого урядныка сулия з горилкою та чимала чарка з товстого скла, а посэрэдыни розложена усяка козацька страва: дэрэвьяна мыска з смэтаною, а кругом нэи дэрэвьяни ложкы; пэчени куры та порося, сало, пырижкы з сыром та з потрипкою, а кругом стравы ризаный на шматкы хлиб, бурсакы, вэрэгуны та оришкы.

      Ява 1

      Уряднык. (Бэрэ в рукы сулию з горилкою). Ну, сынку, спэрва мабуть, по козацькому звычаю, выпьем по чарци, а тоди вже визьмемось за йижу. (Налывае в чарку). Горилка — усьому голова. Козак бэз горилкы ниякого дила нэ починае... Так воно повэлось за дидив-прадидив, так воно вэдэться и тэпэрь...(Дэржить чарку ливою рукою, а правою хрыстыться). Слава Богу мылосэрдному, що тэрпыть нашим грихам та дэржить на свити! Нэхай же там лэгэнько згадаеться нашим домашним та усим родычам, помэршим душам — царство нэбэснэ, а нам пошли, Боже, на здоровья. (Пэрэкыдае чарку в рот). Эх, та й добра выдумка оця горилка, особлыво у дорози. (Налывае чарку знову и подае молодому козакови). А ну, выпый тэпэр ты, Панько, бо у лагэрях тут, я знаю, нэ дають вам горилкы и понюхать.

      Козак. Та кой-хто и тут пье, а нам — козакам нэ попадаеться... (Бэрэ чарку в руки и хрэстыться). Дай Боже благополушно скинчить лагэрну службу та в доброму здоровьи вэрнуться додому... Спасыби вам, тату, що прыихалы подывыться, як мы тут живэмо та служимо, та ще й горилкы прывэзлы. Спасыби и мами, що нэ забувають свого сына и послалы усього, чого мэни тут трэба, и тоби, жинко, що постаралась усячины наготовыла, та ще й сама прыихала. (Пэрэкыдае чарку в рот).

      Молодыця. На здоровья.

      Уряднык. Добрэ ты, Панько, до чаркы прыказуеш, йиже ты Богу, добрэ! (Смиеться). Гэ-гэ-гэ! Бач, подякував батькови й матэри, а тоди ще й жинку пидхвалыв, щоб свое дило знала та чоловика бильше кохала... (Моргае молодыци, а та соромлыво нахыля голову). Та нэ соромся дуже, Явдохо, то-ж я шуткую!.. Знаю я, що ты дуже рада, що свого чоловика сьогодня побачила... Що-ж, ваше дило молодэ: кохайтэся соби, бо так воно й трэба... Ну, Панько, закусюй, чого Бог послав, та выпьем ще й по другий... (Налывае).

      Козак. А може то, тату, дуже часто будэ?

      Уряднык. Та ни, дэ ж там часто? Трэба выпыть и по другий, бо чоловик на одний нози нэ ходыть, а на двох... Адже-ж так, Явдохо?

      Молодыця. Авже-ж що так...

      Уряднык. Чуеш, що Явдоха каже? Трэба выпыть по другий, а тоди вже прыймэмось и за йижу як слид, — вона од нас нэ втэче... (Дэржить чарку пэрэд собою). Ну, дай же, Боже, щоб ты, сынку, лагэри добрэ одбув, та швыдче додому вэрнувся! (Пье).

      Козак. Пошлы, Господы.

      Уряднык. (Налывае другу и подае сынови). Ось на, выпый, побачиш, яка добра! Ця далэко солодча за пэрву...

      Козак. (Бэрэ чарку). Дай, Боже, щоб добрэ пылось та йилось, а робота щоб и на ум нэ йшла! (Пье).

      Уряднык. (Смиеться). Га-га-га! Добрэ, сынку, оце добрэ! На сьогодни так и трэба, щоб цилый дэнь пылось та йилось, а робота нэхай пидождэ до понэдилка... Чи так, Явдохо?

      Молодыця. А звисно, що так, тату! Яка ж сьогодни робота?

      Уряднык. Ну, а ты, Явдохо? Трэба ж и тоби чарку выпыть, чи як?

      Молодыця. Та пыйтэ уже вы, а я нэ хочу. Вы ж знаетэ тату, що я горилку нэ люблю пыть, бо вона дуже гирка...

      Уряднык. Э ни, сьогодни трэба выпыть, бо ты ж до чоловика в гости прыихала... (Налывае и подае) Выпый уже одну за його здоровья...

      Молодыця. Нэ хочу, тату, нэ хочу...

      Уряднык. Як? За здоровье чоловика выпыть нэ хочеш?

      Козак. Та выпый уже, Дунько, бо справди ты ж до мэнэ в гости прыихала...

      Молодыця. (Соромлыво бэрэ чарку) И выдумають Бог-зна-що... Пылы-б уже сами, а мэни й бэз горилкы добрэ...

      Уряднык. Выпый, выпый, Явдохо, будэ уже тоби кострычиться...

      Молодыця. Ну, дай Боже, щоб ты, чоловиче, живый та здоровый додому вэрнувся. (Отпывае трохы и вэртае чарку).

      Уряднык. (Отхыляе чарку). так нэ годыться! Выпый до дна, щоб нэ було ворогам добра...

      Молодыця. От лыхо мэни з циею чаркою... (Выпывае всю и вэртае чарку).

      Уряднык. Ну, от и добрэ! Люблю, що слухьяна ты дытына, Явдохо! Слухайся добрэ батька й матэри, а найбильше слухай та любы свого чоловика, так усэ будэ добрэ.

      Молодыця: Чого вам, тату, зараз наризать: поросятыны, чи курятыны?

      Уряднык. Ось сыды лыш смырно, Явдохо: мы тут и бэз тэбэ упораемось. Страва лэжить пэрэд очима: кому що наравыться, тэ вин и йистымэ, А ты й сама, дывлячись на нас, нэ линуйся, та йиж по козацькому.

      (Уси прыймаютъся за йижу).

      Ява 2

      3 правого боку пидходыть до их молодый, бадьорый вахмыстр, одягнутый у парадну хворму.

      Вахмыстр. Хлиб та силь!

      Уряднык. Спасыби. От и добрэ, що встыглы як раз на обид. А мы ждалы-ждалы, та оце тилькы що выпылы з сыном по чарци та й заходылысь йисты.

      Вахмыстр. Трохы запизнывся з своею сотнэю: то одно, то другэ задэржуе, так я здав сотню старшому урядныку, та аж тоди типькы одкрутыв од дила...

      Уряднык. Ото й добрэ зробылы! Скыдайтэ ж чекминь и ycи прычандалы, та сидайтэ ось рядом зо мною.

      Вахмыстр. Так що-ж, — я нэ од того! Дэ нэ систы, то cисты, абы було що ззисты! (Скыдае з сэбэ чекминь и всю муныцию и сидае коло старого).

      Уряднык. Та. слава Богу, иззисты е чого: ось нэвистка моя нэ полинувалась — наготовыла...

      Вахмыстр. Це-б то Панькова дружина?

      Уряднык. Эгэ.

      Вахмыстр. Та я зразу догадався... Панько и сам дуже бравый козак, а бач и молодыцю co6и гарну пидобрав... якраз до пары...

      Уряднык. Hичoro, добра дытына, бо хорошой породы: у нэи батько й маты дуже rapни людэ... Ну, а що там зараз робыться у лагэрях? Сюда тилькы чуть, що музыка раз-у-раз грае, та всэ нэначе щось швыдкэ...

      Вахмыстр. (Махнувши рукою, як напропалэ). Тэпэр там панство наше такэ гульбыще пидняло, як ото бувае на мясляныци пэрэд вэлыкым постом.

      Уряднык. А що-ж? Яки-б воны булы й паны, як бы нэ вмылы добрэ погулять: панство скризь на гульню здатнэ.

      Вахмыстр. Та це правда, а всэ такы наше станышнэ панство так нэ вмиe як городськэ. Сьогодни гульнэю заправляв сам гэнэрал Гершельман, що учора прыихав з Катэрынодару. От пан, так пан: прямо справжный запорожець! Hиxто б и нэ noвирыв, що з нимцив та отакый выйдэ козарлюга завзятый.

      Уряднык. A xибa вин з нимцив?

      Вахмыстр. Нэ з нимцив, а прямо настоящий вин нимэць и есть, тилькы учився выдно у руськых школах.

      Уряднык. А бач на молэбни та у паради вин мэни показався нэначе дуже строгый...

      Вахмыстр. Так вин такый и е: щирый у служби и завзятый у гульни. Вин ycим так и каже: «служба — службою, а гульня — гульнэю». И вже як розгуляеться, так хоч як добрэ выпье, а николы нэ побачиш його пьяным, а всэ тилькы вэсэлый, швыдкый и до уcиx прыхыльный.

      Уряднык. Эгэ. Так у його справди козацька удача.

      Вахмыстр. Я-ж кажу, що справжный козак, куды нэ повэрны! И всэ зырыть за тым, щоб ycи гулялы, як слид — по козацькому: щоб и nиcни спивалы, и танцювалы, и ycим щоб було вэсэло.

      Уряднык. Бач, якый!

      Вахмыстр. И колы-б вин нэ прыйихав у лагэрь так усякый раз бувае отакэчкы: у служби вин ycим вставыть толку, а дийдэ дило до гульни, так и там вин спэрэду ycиx.

      Уряднык. Молодэцькый пан, шо й казать!

      Вахмыстр. Куда там! Нэ такый, як oти паны, що з москалив, а служать у наших козачих полках: ycи воны черэз миpy горди, высоко сэбэ ставлять, вэлыки хвастуны та задавакы, а як у служби, а особлыво на смотру пэрэд выщим начальством, так там одын за другого ховаються, або поробляться хвори... А що козака, або салдата так и за людыну нэ прыймають: ныжний чин по йихньому гирше собакы...

      Уряднык. Эгэ, оце свята правда, — знаю я про тэ добрэ. Так воно.було ще й тоди як я служив на Кавказський линии. Був у нас одын раз за командыра полка пидполковнык Верьовкин. Щось нэ довго вин у нас и був, так, мисяцив з дэсяток, або й мэньше, бо знаю добрэ, що году вин нэ выбув, а подався упьять к бисовому батькови у свою Росию. Так отой Верьовкин був справжный, або, як ото кажуть, рэпаный москаль. Росказувалы описля, що чимсь вин у Pocии дуже був проштрапывся, так його, раба Божого, й послалы на выправку до нас — на Кавказскьку линию.

      Вахмыстр. Мабуть натворыв чогось дуже поганого, колы из своей части вытурылы, та ще й заслалы аж на Кавказ.

      Уряднык. Мабудь що так. Oт одного разу прыйшла до нас чутка, що на Кавказ прыйхав вэлыкый князь и що вин скоро побувае скризь по кавказський линии. Нэ скажу зараз, забув уже, который то був князь... чи Мыкола, чи Мыхайло, чи бо якый другый... Такы справди зараз забув, а тоди бач знав... ну, та нэхай!.. Як прочув же про тэ наш Верьовкин, так зовсим пэрэлякався, та й надумав зробыть опрабацию, щоб дознаться, як воно будэ на смотру: чи дуже страшно? 3ибpaв вин увэсь полк, зробыв нам кой-якэ учення, а потим объявыв, що на другый дэнь прыйидэ вэлыкый князь, так щоб усэ було для смотра готовэ. Рано утром поклыкав вин до сэбэ вахмыстра однией сотни, звэлив йому узять з дэсяток козакив, выихать за одну гору и там сховаться, а черэз час, або два щоб йиxaв назад до полка мов бы то ще сам вэлыкый князь... Эгэ. Отакэ, бач, зробыв!... Ну, як зибрався наш полк и стояв уже готовый для смотра, — дывымось, — ось из-зa горы ще вэлыкый князь, а кругом його с дэсяток усякого начальства, та вcи чисто в бурках, бо було такы мокро и холодно. Нихто у полку нэ знав, що то йдэ наш вахмыстр, а командиp сам направыв ту кумэдию и добрэ про тэ знав. Одначе, як дийшло до самого дила, так вин так пэрэлякався, що черэз вэлыку сылу скомандував: «Смырно! Шашкы вон!» — Став вин пидйиздыть з рапортом, а в його з руки якось и шашка выпала... От вин тоди як замахае рукою на вахмыстра, та як крыкнэ: «Назад! Назад! Пропади ты, ищезни, чортов сын, так меня напужал!» — та писля того аж захворяв був, бидный пан, та наробыв смиxy на увэсь полк...

      Вахмыстр. (Cмиеться) Га-га-га-га! Добрый вояка, ничого казать, колы й шашка з рук выпала!.. А що-ж було тоди, як той князь справди прыизжав?

      Уряднык. Та було у нас усэ добрэ, тилькы командир Верьовкин на той час зробывся дуже хворый и на смотру його зовсим нэ було... корчий чи що на його напав, лэжав, кажуть, на кровати та всэ трусывся... А писля того шось скоро и полк вин здав, а сам к биcовому батькови кудысь подався...

      Вахмыстр. Ото так командир був, чорты б його вбылы! Такых командирив я ще й нэ бачив, а оце тилькэ од вас почув.

      Уряднык. Эгэ. Бувають усяки, — особлыво з москалив... Та цур йому! Чого це мы, справди узялысь так гаряче за панив балакать, а горилка даром ось у сулии стоить... Давайтэ, лышень, выпьем по чарци, щоб дома нэ журылысь... (Налывае). Дай же, Боже, щоб усэ у нас було добрэ та гоже! {Пье).

      Вахмыстр. Пошлы, Господы! (Дывыться до лагэpив). А ондэчкы идэ до нас нэначе якыйсь отаман... выдно, як коло шашкы тэмляк тэлипаеться...

      Уряднык. Та то ж наш — Нэзамайивськый!

      Вахмыстр. Горбач? A cnpaвди мабуть вин!

      Уряднык. Та вин же! Бо сам вин мэни казав, що прыйдэ сюда, як одкрутыть од naнив. (Налывае и подае чарку вахмыстрови). А ну, выпыйтэ тэпэр вы.

      Вахмыстр. За ваше здоровья! Дай, Боже, швыдче нам справыться з цимы лагэрямы та йихать додому, бо там робота нас дожидае.

      Уряднык. Дай, Боже!

      Вахмыстр. (Дывыться знову туда, дэ идэ отаман). Эх, та й бидовый же у вас отаман! И швыдкый, и мэткый та ще й дуже розумный! А черэз тэ куды вин нэ повэрнэться, скризь вин пэрвый и на всякэ дило самый справниший.

      Уряднык. Эгэ. Супроты нашого отамана другого на увэсь оддил нэ знайдэться, черэз тэ ж його и обчество наше шануе и дэржить бэззминно на отаманстви. Шисть лит вин прослужив пид ряд, а оце обчество знову собрало його на трэтьэ трьохлиття...

      Вахмыстр. Та мало того, що справный и розумный, а ще до того дуже такы бидовый та смилывый чоловик; як з начальством балакае, так нэ боиться ни тучи, ни грому: рубае, як сокырою, а тилькы усякэ його слово прыходыться у дило и начальство його такы дуже слухае...

      Уряднык. Нэ даром же, як наш Наказный отаман йиздыв у той Пытибурх на царську коронацию, так з ycиx отаманив выбрав нашого Горбача... А там, як дийшла, кажуть, черга наший Кубанський дэпутации балакать з царэм, так ycи боялысь рота роззявыть, а наш Горбач як прыступыв, та як узявся, кажуть, балакать з самым царэм, та з царыцею, так прямо зачудыв ycиx у дворци...

      А вин у нас на балачку такы дуже вэлыкый майстэр. Так вин як зачав розказувать царю й царыци що у нас на Кубани робыться, як живуть козакы, як козачкы родять усэ по два сыня, коровы по двое тэлят, а свыни по шистнадцять поросят, так смиялысь и царь, и царыця, и ycи прыдворни... А народу-ж, або усякых там дэпутаций було у дворци зибpaно прямо з усього свита..: Та отакэчкы и выбалакав co6и золоту мэдалю на шию, бо на груды золоту й сэрэбряну вин cвоим отаманством ще раниш заслужив... Звисно, царь нэ даром ту мэдалю йому начепыв, бо дознався у Наказного Отамана, що Горбач найкращий отаман на всю Кубань. Вахмыстр. И уродыться ж на свит отакый на усэ тямущий чоловик.

      Ява 3

      3 правого боку пидходыть до йиx Нэзамайивськый отаман Горбач — дэбэлый уряднык у парадний xвopми з мэдалямы на грудях и на шии

      Горбач. (Вэсэло и прывитно). Здорови булы, Нэзамайивци та Кущивци!

      Уряднык и Вахмыстр (разом). Здравия жалаю, господын отаман!

      Горбач. Та сыдить, сыдить, чого вы пидводытесь? Я ось скыну свою муныцию та й сам коло вас сяду...

      Уряднык. Мылосты просю, Даныло Васыльовыч! Скыдайтэ ycи ваши заслугы, та сидайтэ ось поруч зо мною, та зараз по козацькому выпьем горилкы по чарци.

      Горбач. Эгэ, як що по чарци е, так то й добрэ. Бо наши диды-прадиды отак прыказувалы: по чарци — по парци, та впьять по пьять, та всим по cим, та по стакану, та й станэмо на стану.

      Вахмыстр. Дуже розумни булы наши прэдкы: воны и дило добрэ робылы, и горилку гарно пылы, та ще й прыказок усякых, розумных або вэсэлых, багато повыдумувалы.

      Горбач. А знаетэ, для чого я оцю прыказку згадав?

      Уряднык. Як що скажетэ, то й мы будэмо знать.

      Горбач. Ось зараз уси отаманы, та й я з нымы, выпылы у лагэрях горилкы по цилому чайному стаканови, як раз, як у оций прыказки говорыться. Уряднык. Чого ж то так? Xибa у тому лагэрному трахтыри чи кобэльдоти чарок нэ було?

      Горбач. Та ни, чарок там хватыть, а дило було ось як: Отаман оддила Черник послав усим отаманам прыказание, щоб явылысь сьогодни у лагэрь: Зъихалысь мы, пытаемо у лагэрях: на що нас зибрано? — Нихто ничого нэ знае. Та уже писля параду поклыкав нас Черник и давай усих лаять, що мы нэдобрэ тоб-то постаралысь и ще у лагэрях нэ усэ було справно. Стоимо мы уси та мовчимо, бо що-ж йому скажеш, колы вин такый уже сэрдытый чоловик; хоч як йому постарайся, а вже вин що-нэбудь выкопа, а тоди поклыче усих, та й почнэ скрэбты рэдьку. А як що усэ будэ дуже добрэ и справно, так тоди мовчить: похвалыть чоловика за добру службу — того у його нэма. Стоимо мы отак та слухаемо лайку, колы ось, бачимо, выткнувся Начальник Штаба Гершельман, прыслухався трохы до лайкы, та тоди зразу пидийшов до Черника та й каже: «Чи вы, полковнык, уже скинчилы?» — «Та вже», — каже той нехотя. Тоди прыступыв до нас Гершельман и давай нас хвалыть, що мы caми найкращи у всих дилах робитныкы, а для начальства пэpви помошныкы, и що на нас уся надия, а бэз нас начальство як бэз рук. А Черник стоить ззаду його, та тилькы сэрдыто чмихае соби пид нис. Хвалыв-хвалыв нас отак Гершельман, а дaли й каже: «Отаманы! Гайда за мною, — выпьем по чарци» — та й прывив нас до того лагэрного шинку, чи чорт батька його знае, як його звуть. — «Налывай, каже вин, торговцеви, отаманам горилкы». Той пощитав нас усих пальцем, та й налыв для кажного особу чарку. Нэсэ вин нам чаркы з горилкою на пидноси, а Гершельман побачив та й пытае: «Это что?» — «Горилка господам отаманам». А той як крыкнэ: «Да ты что, с ума сошел? Вот этим героям-атаманам подносишь какие то наперстки? Налей нам всем чайные стаканы!» Той поналывав и прынис повнисиньки стаканы. Узяв Гершельман одын, звэлив и нам узять по стакану, та й каже: «А нуте, выпьем по повний, щоб наш вик був довгый. Ваше здоровье, отаманы!» Та й выжлуктыв увэсь стакан до дна, а мы, дывлячись на його, та й coби отак. Эх, та й гарный чоловик оцей гэнэрал Гершельман, — козацька у його душа, та й годи!

      Уряднык. Мы уже тут балакалы про його: дай Бог йому здоровья — пиддержуе наше козацтво... Ну, а тэпэр, Даныло Васыльовыч, давайтэ мы выпьем по свойому, по козацькому — уси одиею черговою чаркою, та гарнэнько пообидаем. (Налывае пид ряд, уси пьють и прыймаються за йижу).

      Кинэць другой картыны.

      КАРТЫНА III

      Тыхый майськый вэчир у лагэрях. Сонэчко починае заходыть и помалу ховаеться за зэлэнымы садкамы станыци Уманськой. Скризь по лагэрях чуть козацьки спивы. У самому центри, коло вэлыкой офицерськой палатки и табэльдоту, идэ чималэ гульбыще. Гуляе лагэрнэ начальство двох козацькых полкив и пластунського баталиона, а з нымы багацько и козакив: вахмыстрив, урядныкив и простых козакив, котри умиють добрэ спивать та гарно танцювать, Кой-колы спивае козацькый хор, котрым управляе одын з молодых сотныкив. Як скинчить хор спивать писню, грае духова музыка и починаються козацьки танци: гопак, або лэзгынка, Писля танцив, напэрэминку, упьять починаються cnивы.

      На пэрэдньому плани, блыжче од того гульбыща, коло одний мэньшой палатки, розислано на трави килька козацькых бурок, на якых лэжать паны: вийськовый старшина, два осавулы та два сотныкы, а биля йих сыдять, пидобравши по турэцькому ногы, чоловика тры станышных отаманив. Посэрэдынэ на билий скатэртыни, стоить четвэртына я горилкою, а кругом нэи чаркы, ризаный хлиб, сало, ковбасы и усяка друга страва.

      Ява 1

      Вийськовый старшина. (До блыжнього отамана) А ну, лышень, чуеш, Прыймак! А ну, налывай ycим по чарци, бо щось у горли дуже пэрэсохло.

      Отаман Прыймак. Та воно нэ штука й налыть, та тилькы горилкы, ваше высокоблагородие, шось мало зосталось: чи будэ усим по чарци чи може й ни. (Налывае чаркы).

      1-й есавул. (Пидводыться и дывыться на четвэртыну) Так xибa уже всю й высмокталы? Оце добрэ — по козацькому, — сказано: пьють, як воду... А ну, хлопци, чия зараз черга посылать за горилкою?

      1-й сотнык. Мабуть моя. (Дистае з кышени гаман з гришмы).

      Вийськовый старшина. Постой, хлопче, нэ хапайся попэрэд батька у пэкло! Заховай свой гаман. Зараз я пошлю по горилку, а тоди уже ты...

      1-й сотнык. Так що-ж, про мэнэ: чи так, то й так, чи гаразд, то й добрэ, — хиба мэни що?

      Вийськовый старшина. Ото-ж то й воно... А ну, хлопци, нагукайтэ мэни котрого-нэбудь козака. (Дистае из кышени гаман и выймае гроши).

      Отаман Прыймак. (Махае рукою) Эй, чуеш, козаче, а йды лыш сюды! Та швыдче, чого ты боишся? Тут усэ свои козакы, туркив нэмае.

      Ява 2

      Козак. (Пидходыть з правого боку до отамана и пиднимае руку до шапки). Чого звольтэ, господын отаман?

      Отаман Прыймак. От слухай, що тоби вийськовый старшина прыкаже.

      Вийськовый старшина. (Дае гроши) Ось на тоби, хлопче, гроши, пиды купы та прынэсы мэни четвэртыну горилки.

      Козак. (Бэрэ гроши, а од отамана четвэртыну). Чи повну, ваше высокоблагородие?

      Вийськовый старшина. Та звисно, що повну, а ты думав як? Ты думав, що паны дурни, — нэ вмиють горилки пыть?

      Козак. Нэ можу знать, ваше высокоблагородие!

      Вийськовый старшина. Ото-ж то воно й е, що ты, як я бачу, ще дурный: и доси нэ знаеш, що паны таки-ж самэ людэ, як и вси козакы... Ось я тэбэ зараз попытаю, а ты мэни й кажи, та гляды — по чистий козацький правди: чи уживають козакы xлиб, сало та ковбасы?

      Козак. Та звисно, ваше высокоблагородие, що скризь отаку йижу уживають, бо то ж справдэшни козацьки ласощи.

      (Уси зтыха смиються).

      Вийськовый старшина. Ну, так ото-ж и паны якраз отакэчкы уживають: бо осьдэчки, бачиш, лэжать пэрэд намы ycи оци козацьки ласощи.. Ну, а тэпэр скажи: чи люблять козакы пыть горилку, чи може тикають од нэи, як чорт од ладану?

      Козак. Од горилки? Хай Бог мылуе. Чого б воны од нэи тикалы? Пьють йи козакы скризь, та ще й прыказують: выпьем по повний, щоб наш вик був довгый! Bийськовый старшина. Гаразд — колы так. Так одже-ж и паны, як бачиш, ту горилку люблять, поважають и, колы трапыться, по чарци протягають... Ну, а зараз скажи мэни ось що: чи ласи козакы до гарных молодыць, або дивчат?

      Козак (вэсэло). А то-ж xибa ни? Як побачить котрый гарну молодыцю, або дивку, та ще особлыво, як цицькы у нэи добри, так аж жижкы у його задрижать! (Помалу смиеться).

      Уси. (Рэгочуть) Га-га-га-га!

      Вийськовый старшина. (Тэж рэгоче) Гэ-гэ-гэ-гэ! Молодэць, що правду кажеш... Ну, так ото-ж, щоб ты знав, так самэ и паны ласи до скоромного... чи то пак до цього чорнобрывого жиноцького роду... Чи правду я кажу, хлопци?

      Уси. Авже-ж що так! Свята правда, господын полковнык!

      2-й есавул. Колы нэ брэше полковнык, так, мабуть, правда.

      Bийськовый старшина. (До есавула) Эгэ. Брэхалы твого батька сыны, та й ты з нымы... (До козака) Ну, так ты иды, козаче, та прынэсы нам швыдче горилки, бо в ropли пэрэсохло, а промочить чорт-ма чим...

      Козак. Слушаю, ваше высокоблагородие! (Повэртаеться и хоче иты).

      Вийськовый старшина. Постий. Та гляды, як прынэсэш горилку, так ты на нас тюкни, щоб мы зналы, чуеш?

      Козак. Так тошно, чую, ваше высокоблагородие!

      Вийськовый старшина. Иды-ж, та кажу — мэрщий справляйся: одна нога щоб була тут, а друга — там, та зараз и назад. Заробыш добру чарку горилки.

      Козак, Постараюсь, ваше высокоблагородие! (Пишов).

      Ява 3

      Tи-ж, тилькы бэз козака.

      Вийськовый старшина. (До 1-го сотныка) Ты хотив, Васылю, щось розказать про дурного козака-денщика, а я пэрэбыв твою pич...

      1-й сотнык. Та xoтив же розказать... балакалы мы про тэ ще бувають дуже дурни нэ тилькы oти кypнocи салдаты, а кой-колы вышукаеться и по-миж нашимы козакамы дурный, як та вивця...

      2-й сотнык. Або, як ото кажуть: прышелэпкуватый, що нэ вси у його дома...

      2-й отаман. Сказать бы: из-за угла пустым мишком прыбытый.

      Вийськовый старшина. Ну, так що-ж ты хотив розказать про дурного денщика?

      1-сотнык. Та, здаеться, я колысь про тэ розказував... Це ж у мэнэ був такый дурыло...

      2-й есавул. Хто його знае, може колы й розказував, та тилькы мы уже забулы...

      Вийськовый старшина. Та ну, розкажи, Васылю, я щось про тэ нэ чув, а ты дуже гарно розказуеш.

      1-й сотнык. Це було ище тоди, як мэнэ тилькы-що поблагословылы у хорунжего та далы мэни постоянного вистового... Ну, та й попався-ж козак, як на rpиx, такый навсправжкы дурный... Мучився я з ным довго. Одначе, скилькы нэ просыв у полкового адьютанта, щоб пэрэмэнылы та далы мэни другого, ничого нэ пособляло, От мэни якось и насовитувалы поклыкать адьютанта и ще кого-нэбудь до сэбэ на чарку горилки, щоб там, за чаркою, побачив вин сам, якый у мэнэ козак... Послухався я того совиту, та так и яробыв...

      1-й есавул. А хто тоди був полковым адьютантом, мабуть, пид-есавул Гайдабура?

      1-сотнык. Та вин-жe.

      1-й есавул. Ну той, покийнычок, любыв такы, по козацькому звычаю, пыть горилочку до чаю...

      3-й отаман. Знаю я його добрэ. Може у полку вин пыв горилку и до чаю, а що отут, на льготу так вин чаю нэ любыв, а чарчину пэрэкыдав такы частэнько...

      1-й есавул. Любыв покийнычок горилку и пыв йи, аж покы нэ вмэр. Пыв вин йи що-дня и в канцелярии, за своею адьютантською роботою... Одын раз командир полка якось нэнароком заглянув у шахву, колы бачить, аж там, по-миж диламы, стоить пляшка з горилкою и чарка.

      — «Это что такое?» —- Пытае вин у Гайдабури. — «А это, господин полковник, начатое, но еще не законченное дело»...

      Уси (Смиються) Га-га-га-га!

      2-й есавул. Що-ж йому командир на тэ?

      1-й есавул. Та ничого... зacмиявcя та й пишов coби.

      Вийськовый старшина. Та постойтэ, хлопци, нэхай уже Васыль розкаже про свого лакуза...

      1-й сотнык. Так ото прыйшов. кажу, до мэнэ адьютант Гайдабура, а з ным ище чоловика два молодых офицерив... Сыдымо мы та пьемо чай, а по козацькому звычаю ще й горилочку до чаю... А лакуз же у мэнэ такый дурный, що ни подать, ни прынять — ничогисинько нэ тямыть: усэ роблю я сам. Бачить адьютант, що вин справди дурный, як турэцькыи кинь, та й надумав з ным побалакать, щоб довидаться як слид його ума... От вин поклыкав його до сэбэ та й пытае: — «Скажи мэни козаче, чи то правду кажуть, що ты дуже такы дурный, чи може брэшуть?» — А той йому: — «Та чого-ж там я дурный? То ще як був я малый, так тоди, звисно, був дурный, а тэпэр же я давно уже вырис здоровый»...

      — «Та бачу я, — каже адьютант: — здоровый ты вырис, та мало ума вынис -- А ну, скажи мэни. щоб ты робыв, як бы оце була вийна з туркамы, а тэбэ послалы-б з пакэтом у якэ-нэбудь мисто... Та нэ можна йихать там конэм, так послалы-б тэбэ пишкы... Идэш ты манивцем, пры шашци, з вынтовкою у руках, колы проты тэбэ выткнулась из-зa горы цила сотня туркив... Що-б ты робыв, колы туркы пруть прямо до тэбэ, а у тэбэ е вынтовка в руках, та ще й заряжена?» — «Стриляв-бы, ваше благородие!» — «Та постой, ты такы подумай; чого-б ты стриляв, колы ты одын, а их цила сотня?“ — «Рубав-бы, ваше благородие!“ — «Та як же ты их рубав-бы, колы их багато?“ — «Тикав-бы, ваше блaropoдие!» — «Ну, звисно, що утик бы, та дэ-нэбудь сховався... Ну, добрэ, а що-б ты робыв, колы ты отакочкы идэш пры усий муныции, а проты тэбэ идэ здоровэнна рогата корова? Що-б ты робыв, колы у тэбэ вынтовка в руках, та ще й заряжена?» — «Стриляв бы, ваше благородие!».

      Уси. (Помалу смиються) Га-га-га-га!

      1-й сотнык. (Розказуе дали) — «Та постой, ты такы подумай», — каже адьютант... — «Рубав-бы, ваше благородие!» — «Та нащо-ж ты рубав-бы корову?»

      — «Тикав-бы, ваше благородие!» — ...

      Уси (Смиються дужче). Га-га-га-га!

      1-й сотнык. (Росказуе дали) — «Ото дурный, — каже адьютант, — тикав бы од коровы?.. Ну, що з коровою роблять, як вона одвьязалась?» — «Налыгав бы йи, ваше благородие, та ще й сина пидкынув»... «Ну, от бачиш: оце добрэ, по хозяйському, — так бы усякый зробыв... А що-б ты робыв, колы ты идэш отакэчкы пры усий муныции, а проты тэбэ идэ наш командир полка? Щоб ты робыв, колы у тэбэ вынтовка в руках, та ще й заряжена?“ — «Стриляв-бы, ваше благородие!..»

      Уси. (Рэгочуть) Га-га-га-га!

      Вийськовый старшина. (Смиеться) Гэ-гэ-гэ-гэ! Та вже-ж и дурний, чорты-б його удушилы!

      1-й сотнык. (Розказуе дали) — «Чи ты нэ здурив? — каже адьютант, — чого б ты стриляв у командира полка?» — «Рубав-бы, ваше благородие!» — «Та пидожды, ты такы подумай спэрва гарнэнько» ... — «Тикав бы. ваше благородие!» — «Дурна твоя голова, та й усэ!.. Ну, чого-б ты тикав од свого командира полка?» — «Узяв-бы, ваше благородие, налыгав бы його, та ще й сина пидкынув»...

      Уси. (Дуже рэгочуть) Га-га-га-га!

      Вийськовый старшина. (Рэгоче) Гэ-гэ-гэ-гэ! Так от, собача пэчинка, з його козаком, якый же-ж и дурный! Отакый махамет, справди, або убыв бы командира з вынтовки, або налыгав бы, як корову, на бычовку... Гэ-гэ-гэ-гэ!

      Ява 4

      3 правого боку пидходыть до йиx козак з четвэртыною горилки.

      Козак. (До вийськового старшины). Прынис горилку, ваше высокоблагородие!

      Вийськовый старшина. (Дывыться на козака пыльно) Яка-ж це горилка и видкиля ты йи взяв?

      Козак. Та купыв же за ваши гроши ось повнисиньку сулию.

      Вийськовый старшина. Нэ знаю я, братэ, ничого. Ты, мабуть, пьяный, та нэ туда потрапыв. Нэсы горилку тому, хто тoби rpoши давав.

      Козак. Та вы-ж мэни й давалы, ваше высокоблагородие!

      Вийськовый старшина. Та гэть, одчепысь, чого ты до мэнэ прыстав! Кажу-ж тоби, що це нэ наша горилка: иды, видкиля прыйшов.

      Козак. (Видийшов трохы од йиx направо та и балакае сам з собою). Що за чорт батько? Чого вин горилки нэ прыймае? Сказать-бы — пьяный, так ни, нэпохоже... Казав сам: «прынэсы швыдче горилки, бо в горли пэрэсохло», а тэпэр то-б-то и пыть нэ хоче... Щось воно тут нэ так, та чорт йиx розбере, оциx панив!.. У йиx на нэдилю бувае сим пьятныць... (Думае) Пиду, трохы походю, та згодом прыйду знову: побачу, що вин тоди казатымэ. (Пишов).

      Ява 5

      Tи-ж, тилькы бэз козака.

      Отаман Прыймак. Чого це вы, ваше высокоблагородие, од горилки одказалысь?

      1-й сотнык. Эгэ, самэ як выпыть хочеться... Я покы розказав про свого дурного лакуза, так справди у горли пэрэсохло, — захотилось выпыть.

      Вийськовый старшина. Пидожды трошкы, хлопче, ось вин зараз упьять и прынэсэ... То я у цього козака ума вывиряю.

      1-й сотнык. A xибa що?

      Вийськовый старшина. Та ничого. Ты ось розказував про дурного козака, а мэни хочеться показать вам розумного.

      2-й есавул. A xибa вы, полковнык, цього козака знаетэ?

      Вииськовый старшина. Та ни, я його нэ знаю и тут упэрвэ побачив. А тилькы, як я з ным балакав, колы давав rpoши, так по очах його я прымитыв, що це козак дуже розумный...

      1-й есавул. Як що вин дуже розумный, так вин горилки бильше нэ прынэсэ, а сховае, та и попье, а мы його и найты нэ найдэм.

      Bийськовый старшина. Hи, отакый розумный козак того николы нэ зробыть. Та я зроду нэ noвирю, щоб якый-нэбудь самый найпоганиший козак отак зробыв... Haши козакы — справдэшни служакы и своих офицерив николы нэ обманюють...

      Дэ-хто. Та це правда. Цього николы нэ бувае.

      Bийськовый старшина. Може вы чулы, що як посылав я його по горилку, так я йому сказав: «колы прынэсэш горилку, так ты на нас тюкны», а вин про тэ чи забув, чи може нэ насмие... От я й хочу, щоб вин сам про тэ догадався...

      Ява 6

      Помалу пидходыть до йиx козак з четвэртыною.

      Козак. (До вийськового старшины) Ваше высокоблагородие! Ось я прынис вам горилку!

      Вийськовый старшина. О, це ты упьять прыйшов? Що за лыха годына?.. Ну, чого ты навьяз до мэнэ з своею горилкою? Кажу тоби, що це горилка нэ наша!.. Гэть видсиля, покы нэ бытый, та билыше нэ прыходь... Марш!

      Козак. (Повэртаеться и нэдалэчко од йиx одходыть. Балакае сам з собою): Отака бисовой души робота! Носюсь з циею горилкою, як дурный Мартын з балабайкою... Що-ж його робыть и куды його йты? (Думае). Сам давав rpoши, сам прыказував, щоб швыдче прынис, а тэпэр и прыймать нэ хоче, чортовой нэвиры пан!.. Здурив вин, чи що?.. Ще напрыкинци шуткував зо мною: «як прынэсэш горилку, так ты на нас тюкны»... От тоби й тюкны! Два разы прыносю горилку пид саму його пыку, а вин и брать нэ хоче... Чи може cпpaвди тюкнуть на йиx, як на свынэй?.. Чорт його знае, як бы нэ на тюкать на свою голову... 3 панамы шуткы плохи.. (Думае). Так вин же сам казав: «Тюкны на нас, щоб мы зналы»... Справди, мабуть, трэба тюкнуть: вин може цього тилькы и дожидае та вывиряе мого ума... А ну. бильше копы лыха нэ будэ: тюкну на йиx, чортив, як на свынэй, та й усэ. (Вэртаеться, пидходыть помалу до лэжачих панив, и одразу крычить): Тю-тю на вас! Тю-тю! Ось я горилку вам прынис! Тю-у!

      (Уси на такэ козацькэ тюкання смиються).

      Вийськовый старшина. Ага, оце наша горилка, хлопци! (Смиеться) Гэ-гэ-гэ-гэ! (До козака) Добрэ, що ты поспишився, та прынис, а мы давно тэбэ дожидаемо.

      Козак. (Сам до сэбэ). Бач, чорты б побылы ихнього батька, зараз и помоглось! Добрэ, що я догадався... {До вийськового старшины). Та я уже прыходыв до вас, ваше выcoкoблaгopoдиe, и горилку прыносыв.

      Вийськовый старшина. А чом же ты нэ тюкнув зразу? Трэба було давно отакэчкы тюкнуть, щоб мы зналы... Оддай горилку он тому отаманови.

      Козак. Слухаю, ваше высокоблагородие. (Оддае сулию oтаманови Прыймакови).

      Вийськовый старшина. (До атамана Прыймака). Чуеш, Прыймак! А ну, налый йому чарку горилки, нэхай вин выпье. (До козака). А ты, хлопче, слухай сюды: тэпэр ты попався у мои рукы и нияк од мэнэ нэ одкрутыш... За тэ, що ты отак прылюдно тюкаеш на офицерив, як на свынэй, трэба тэбэ оддать пид суд. Як що хочеш, щоб я тэбэ на цей раз помылував, так от тоби якый наказ: выпый оцю чарку горилки, та й скажи, яка вона? Тильки я напэрэд тоби кажу: хоч будэш горилку хвалыть, що вона добра, так бытыму, хоч скажеш що гирка, чи погана, так однаково — бытыму. Выкручуйся тэпэр, як знаеш, колы нэ хочеш пид суд иты.

      Козак. (Сам до сэбэ). Як з панамы судыться, так краще утопыться. (До отамана Прыймака). Та налывайтэ уже, господын отаман: попробую, яка вона, та тоди щось и скажу.

      Отаман Прыймак. (Налывае). Ой, хлопче, трудно тоби одкрутыть: будэш ты бытый.

      Козак. (Бэрэ чарку в рукы). Дай же, Боже, пыть, та нэ впываться, говорыть, та нэ проговорыться, на пэчи спать, а на покути двэрэй шукать! (Пэрэкыдае чарку в рот).

      Вийськовый старшина. Добрэ ты, хлопче, навчився до чарки прыказувать... За одну таку прыказку трэба-б налыть тоби ще одну чарку... А ну, кажи, яка горилка?

      Козак. Та нэ роскуштував, ваше высокоблагоpoдиe!

      Bийськовый старшина. Бач, чортив хлопэць за пэрвою уже й одкрутыв... (До отамана Прыймака). Ну, налый йому ще одну, — нэхай роскуштуе.

      Отаман Прыймак. (Налывае). За пэрвою одкрутыв, а за другою налыгаем, як бузивка.

      Козак. Нэма у вас такого й налыгача, щоб мэнэ налыгать. (Бэрэ чарку). Нэхай же будуть живи та здорови ycи дивкы та молодыци чорноброви! (Пье).

      Вийськовый старшина. А що, яка?

      Козак. Сказать бы, така, як и пэрва, та тилькы ище трохы нэ poзибрав.

      Вийськовый старшина. Эгэ, хамлэт, дывысь ты, якый хытрый! Ну, налый йому ще одну, побачимо, що вин за трэтьою скаже.

      (Козак пидставляе чарку, а отаман налывае).

      Козак. (Пидносыть чарку до рота). Горилка мэнэ родыла, горилка хрэстыла, вона мэнэ и в труну заженэ: прощай, мий розумэ, колы з горилкою зустрився! (Пье).

      1-й есавул. Та вже-ж и майстэр прыказувать, арицька його душа!

      Вийськовый старшина. А ну, кажи тэпэр: яка?

      Козак. Така чисто, як и друга була!

      Вийськовый старшина. Так от варвар-махамет, з його козаком, дывысь, як швыдко выпручався з моиx рук!.. Xoтив тэбэ добрэ попобыть, а тэпэр бачу, що й прычепыться низащо. (До Прыймака). Будэ, нэ налывам йому, а то вин усю сулию выдудлыть, а нам ничого путнього нэ скаже.

      Козак. Ось налыйтэ ще й четвэрту, ваше высокоблагородиe, так то и скажу уже вам по чистий козацький правди.. Тоди хоч быйтэ, хоч лайтэ, — за воли вашой! Вийськовый старшина. Эгэ, матэры твоий арбуз пэченый, бачу, що вэлыкый ты дурносвит... (До Прыймака). Ну, та налый йому ще одну, та тоди вже й будэ. Козак. (Узявши повну чарку). За здоровьячко вашe, а в горлычко наше. (Пье).

      Вийськовый старшина. А що, яка?

      Козак. Однаковисинька, ваше выcoкоблагородие!

      Уси (Смиютъся) Га-га-га-га!.

      Дэ-хто. Обдурыв козак полковныка! Га-га-га!

      Вийськовый старшина. Oтаки наши козакы, Maтэри йиx xpин! (Смиеться) Гэ-гэ-гэ-гэ! Кажуть москали, що наши козакы дуpни: дэ-ж тоби дурни, колы з 6иca розумни! Ось бач: трэба було дать йому одну чарку, а вин ycиx нас обдурыв, та аж чотыри выпыв...

      2-й есавул. А якой ты станыци, хлопче?

      Козак. Катэрынивськой, ваше высокоблагородие!

      2-й есавул. Гарна твоя станыця... А ну, скажи мэни колы ты добрэ умиеш горилку пыть, та до чарки прыказувать, так може ты майстэр и танцювать?

      Козак. Танцював мий дид, танцював и батько, так хиба я нэ затанцюю?

      2-й есавул. А ну, мы заспиваемо швыдкой до гопака, а ты нам потанцюй, так выпьеш ище з намы горилки. (Начинае спивать и ляскае у долони, а други йому заодно прыспивують).

      Як бы нэ мы, та нэ вы,

      То-б мы тута нэ булы,

      То-б мы тута нэ булы,

      Горилочки нэ пылы.

      Ой, выпыла, похылыла,

      Сама сэбэ похвалыла,

      Що я панського роду,

      Пью горилочку, як воду.

      Ой мий мылый умэр-умэр,

      А в комори дуду запэр,

      А я пишла муку браты,

      Та й зачала в дуду граты.

      Ой ты моя дуда-дуда,

      Я молода сюда-туда,

      Навпрысядкы та в долони, —

      Пишла мука по комори!

      (Пид той спив козак узявся одбывать гарного козацького гопака).

      Кинэць трэтьой картыны.

      КАРТЫНА IV

      У лагэрях уже добрэ звэчерило. На нэби высыпало бэзлич зирок, а вслид за нымы зийшов повный, ясный мисяць и лэгэсэнько плывэ соби по нэбови всэ выще та й выще, обзыраючи з нэбэсной высочины чималый табир козацькых палаток и усю лагэрну будивлю, що розкынулась по-над ричкою Сасыкою, мов вэлыкый станышный ярмарок.

      Скризь, по усих полковых сотнях, козакы уже повэчерялы и помалу укладаються спать: хто на дэрэвьяных нарах, а хто прямо на зэмли, помиж палаткамы, пидославши пид сэбэ, у кого що було: повсть, рядно, або питнык од козацького сидла. Тилькы у центри лагэрив ище кой-колы заграе духова музыка, або заспивае хор козацьку писню, та из лагэрного стэпу, раз-у-раз, як повие витэрэць, чуть иржання або топит вэлыкого кинського табуна, у якому пасэться до трэх тысяч стройовых козацькых конэй.

      На пэрэдньому плани, помиж двома чималымы палаткамы, тилькы-що росташувалось прямо на зэмли и уклалось спать з дэсяток чи й бильше козакив. Дэ-якый з йих укрывся буркою, инший — ватяным бэшмэтом, або полушубком, а як яки — так просто сирою свытою, або рядном. Двое чи трое ще тилькы розувалысь, або роздягалысь и спать ще нихто нэ спав, а дэ-яки курылы цигаркы та помиж собою балакалы. Уси дожидалы свого зводного урядныка, що був добрый спивака и танцюра, та черэз тэ сьогодни увэсь дэнь був коло панив у козацькому хори, та ще и доси нэ вэртався у свою сотню.

      Ява 1

      1-й козак. (Одкынувши бурку, сив на пидосланий повсти). Нэ знаю, чи воно блохы кусають, чи так чоro-сь нэ спыться... Мабуть трэба закурыть цигарку... (Шукае кысэт). Туды к портовому батькови! Я и забув, що выкурыв увэсь табак, а купыть нэ купыв... Хлопци, у кого е цила пачка?

      2-й козак. У мэнэ е, а що?

      1-й козак. Ну, ото й добрэ: дай мэни у позыку, а я завтра куплю та й оддам.

      2-й козак. Эгэ, чорта пухлого я тоби дам!

      1-й козак. Чого?

      2-й козак. А ты мэни давав?

      1-й козак. Колы?

      2-й козак. Колы? А ты уже й забув? Позавчора.

      1-й козак. Так у мэнэ в самого було мало.

      2-й козак. Та брэшеш! У тэбэ в кысэти було повно, та в сундуци, як ты розчиняв, я бачив аж дви цилых пачкы.

      1-й козак. Та то тоби показалось... Чом бы я нэ дав, як бы в мэнэ було?...

      2-й козак. Брэшеш, я своими очима бачив!.. Та й ycи за тэбэ скажуть, що ты нэ любыш з товарыщамы подиляться, а як тоби чого трэба, так ты тоди на словах щедрый та добрый...

      Дэ-хто. Що правда, то правда, а правдою нэ задражныш...

      3-й козак. Колысь и я просыв, так ты мэни нэ дав, хоч и був у тэбэ табак... знаю я тэбэ, що ты скупый, як той чорт...

      4-й козак. Та чого вы на його накопалысь? Вин чоловик добрый: як спыть, так и йисты нэ просыть, а як устанэ, так од хлиба. та од соли чорт його й одженэ! (Cмиеться).

      5-й козак. Постойтэ, хлопци, пидождыть! Чого вы, справди, прысикалысь до його, як жаба до каченяты? Вы брэхать — брэшить, та тилькы нэ дуже. Колы вин вам нэ давав, так мабуть и давать було нэ слид, а ось мэни так вин давав у позыку аж два разы... Черэз тэ и я йому зараз дам, бо у мэнэ е зайва пачка... (шукае в сундуци) Ось на тоби пачку, а завтра купыш та й оддасы...

      1-й козак. (Бэрэ табак). От, спасыби тоби, братэ, що вырятував мэнэ у вэлыкий биди, бо з оцимы махамэтамы пропадэш, нэ курывши...

      3-й козак. Сам ты — махамэт и батько твий махамэт, та й дид був махамэт...

      1-й козак. (3 погрозою). А ты пoчим знаеш, хамська твоя нэвиpa, хто такый мий батько и якый був у мэнэ дид?

      3-й козак. Бачу я по тоби, що увэсь завод твий отакый! Якый батько, такый и сын — выкралы из дижкы сыр... (Cмиеться). Га-га-га!

      1-й козак. Гляды лыш, нэ дуже-то рэгочи, як жерэбэць...

      3-й козак. A xибa що?

      1-й козак. Бо як устану, та набью тоби пыку, так тоди знатымэш, якый мий дид!

      3-й козак. Овва! Бач якый хвабрый, а я того й нэ знав! Чим же ты мэнэ будэш быть? Кулаком? Так отака справа, слава Богу, и у мэнэ е, ось — бачиш? (Показуе кулак).

      Ява 2

      По-за палаткою чуть голос: «А ну, смырно!» а потим до козакив пидходыть уряднык.

      Уряднык. Чого це вы тут завэлысь?

      1-й козак. Та то мы шуткуемо, господын уряднык. Позычав я у хлопцив табаку, а воны нэ дають, так черэз тэ и завэлы балачку на увэсь голос...

      Уряднык. Глядить мэни!.. Балакать — балакайтэ, а лаяться ничого... Та нэ дуже в голос и балакайтэ, бо усэ козацтво у лагэрях спать полягало...

      3-й козак. А що музыка грае, господын уряднык, так то й ничого? Адже-ж и вона спать нэ дае?..

      Уряднык. А ну, цить — лыш! Нэ базикай! Якэ твое дило судыть начальство та козацьку старшину? Про тэ вам — зась!

      3-й козак. Вынуват, господын уряднык!

      2-й козак. Дозвольтэ спытать, господын уряднык, тилькы нэ навспражкы, а так — шуткуючи?

      Уряднык. А ну, пытай, та тилькы гляды: шуткы — шуткамы, a xвист на-бик.

      2-й козак. Чого це вы, господын уряднык, цилый дэнь коло панив спиваетэ та танцюетэ, а ще й и доси нэ пьяни?

      Уряднык. Бо свою службу знаю. У служби, брат, так: пый та нэ впывайся, щоб усяк час твэрэзый був та козацького звання нэ втэряв.

      5-й козак. Та паны, мабуть, нэ дуже то козакам по чарци дають... воны бильше сами пьють...

      Уряднык. Hи, було ycим нам багато и горилки, и закуски... Хто xoтив, так добрэ выпыв, а я пыв помалу, бо нэохочий я напываться пьяный, особлыво, пэрэд начальством... Ось тилькы зараз узяла мэнэ охота выпыть з вамы, хлопци.

      4-й козак. A xибa що?

      Уряднык. Та ничого. Кажу — охота взяла бо там, коло панив, я добув сьогодни такы добру копийку, та идучи сюды, купыв цилу четвэртыну горилки. (До 4-го козака) А ну, пиды, Сайфуда, он там за палаткою стоить сулия, — прынэсы йи сюды.

      (Козак Сайфуда идэ за палатку и прыносыть видтиль четвэртыну — повну горилки).

      5-й козак. Так це ж до горилки и закуски трэба, господын уряднык?

      Уряднык. Та дэ ж йи ноччу визьмэш — ту закуску?

      4-й козак. А ось тут у хлопцив щось, мабуть есть...

      Уряднык. Як що есть у кого, так давайтэ, та пошукайтэ на горилку и доброй мирки.

      3-й козак. Мэни сьогодни прыслалы из дому сала кускив тры, та дви паляныци...

      1-й козак. Та есть и у мэнэ сало, бурсакы и пырижкы з сыром — батько сьогодни прывезлы.

      Уряднык. Ого, так у вас, хлопци, хватыть закуски на цилу сотню.

      3-й козак. Ну, так мы зараз налагодым закуску, та пошукаем на горилку й мирки.

      Уряднык. Добрэ. Та тилькы, хлопци, робить усэ тыхэнько: нэ колошкайтэ тих, що сплять.

      (1-й и 3-й козакы пишлы у палатку).

      Ява 3

      2-й козак. Здаеться, музыка уже пэрэстала грать, бо давно нэ чуть.

      Уряднык. Зараз ycи паны пойидуть у станыцю Уманську, бо як я ишов сюды, так там стояло запряженых тачанок мабуть з дэсяток, як що нэ бильше.

      2-й козак. И видкиля йих стилькы назганялы?

      Уряднык. 3 Уманського Правления прыслано тры чи чотыри, та у станышних отаманив, яки ще нэ выихали з лагэрив додому, есть тачанок бильше дэсятка.

      4-й козак. За цилый дэнь паны, мабуть, нагулялысь добрэ — по саму завьязку, и тэпэр спатымуть ycи, як коты у запичку...

      5-й козак. Эгэ, чортового батька воны спатымуть! Воны будуть ще в клуби до самого свита у карты грать!

      Уряднык. Hи, сьогодни нэ прыйдэться им у карты грать...

      5-й козак. Чого?

      Уряднык. Сьогодни будэ зроблэна в клуби од усього офицерства прощальна вэчеря Начальныку вийськового Штаба, а ноччу одвэзуть його ycи гуртом на Кислякивську станцию та посадять у поизд.

      4-й козак. Так це им, сэрдэшным панам, будэ ще клопит сьогодни багато...

      Уряднык. Клопоты тут звисно яки: йидять, пьють, спивають та танцюють, бо це-ж нэ служба, а гульня. Начальнык нашого Кубанського вийськового Штаба, це, брат, вэлыка пэрсона: трэба, щоб вин був задоволэный и службою, и гульнэю. Пэрэд ным и станышни отаманы и усэ начальство дуже пнэться та стараеться, бо вин там, у Катэрынодари кэруе усими диламы, ycиею козацькою военною справою...

      5-й козак. Прыдывывся и я сьогодни на його у паради... нэначе й строгый, а дуже гарный пан...

      2-й козак. Бидовый, швыдкый и чисто усэ бачить, що кругом його робыться...

      4-и козак. Кажуть, вин з нимцив, чи що...

      Уряднык. 3 нимцив, а чоловик дуже щирый до нашого козацтва... выдно, що йому здорово допалы, прыйшлысь до души ycи наши козацьки звычаи... як проспиваемо оце мы яку писню, а вона йому дуже понравыться, так зараз зирвэться з свого стильця, пидскочить до нас и почне дякувать: «Молодцы казаки! Cnacибo! А ну, за эту песню по чарци горелки!» Ляпае нас по плэчах, смиеться, до усякого балакае, а як колы, так ще якого и поцилуе...

      2-й козак. Так от, дывысь ты, якый гарный пан...

      Уряднык. А угадайтэ, хлопци, скилькы вин мэни дав, як я протанцював свого «пьяного козака»?

      4-й козак. Та може цилого трояка дав!

      Уряднык. Дэ там трояка — бильше!

      4-й козак. Так що-ж, xибa сыныцю?

      Уряднык. Бильше!

      4-й козак. От-це, дывиться, и нэ вгадаеш... скилькы-ж тоди? Xибa може дэсятку?

      Уряднык. Дэ там дэсятку, колы дав цилу четвэртну... двадцять пять цилковых, як одну тоби копийку.

      Уси. Ого! Оце так! Дывысь-ты!

      Уряднык. Эгэ. Як скинчив я танцювать, так вин швыдко пидийшов до мэнэ, поцилував, а тоди вынняв четвэртну, дае пры усьому панству та й каже: «вот этого молодца нужно наградить як следует: он и службу свою знае, и хорошо спивае, да ещо и чудесно танцюе»... А паны, дывлячись на його, давай и coби выймать из партаманетив гpoши, та й наскыдалы мэни гуртом ище рублив з трыдцять...

      Уси. Ото-так! Отака ловысь! Сып у нашу торбу!

      Уряднык. Так от бачите як, хлопци! Можна заробыть добру копийку нэ тилькы головою, чи рукамы, а кой-колы можно и ногамы, як оце я сьогодни! За пивчаса заробыв на пару добрых бычкив...

      2-й козак. Це прямо дыво та й тилькы! И дэ вы, господын уряднык, вывчилысь танцювать отого «пьяного козака»? Колысь я бачив, як вы його танцювалы, та ище тоди подумав, що николы-б я зроду отакэчкы нэ вывчивсь... Уже-ж так гарно та до-дила, що дали никуды...

      Уряднык. Hихто з козакив отак нэ танцюе, як оце я... Як був я ще на служби за Кавказом, так и там нэ бачив, щоб хто танцював отакого гопака... я й сам тоди нэ yмив його танцювать, а вывчився ось нэдавно, уже як вэрнувся из службы додому...

      2-й козак. Дэ ж вы тут вывчилысь?

      Уряднык. Вывчився я од одного чоловика, а запопав я його на ярмарку... тоди я був самэ станышным казначейом, а в-осэны, на Покровському ярмарку, дуже багато було мэни клопит, бо ярмарок стоить аж дви нэдили, и трэба було що-дня одбырать гроши за миста та выдавать квыткы... Одного разу зайшов я увэчери у трахтырь... а було там дуже вэсэло, народу усякого було noвнисинько и грала духова музыка... пид музыку кой-колы танцювалы наши козакы або лэзгынку з кынжалами, або-ж простого дрибного станышного гопака... Сказать поправди, гопака у нас танцювать добрэ нэ вмиють... Колысь, кажуть, запорожци дуже добрэ його танцювалы, а тилькы, як пэрэйшлы воны жить на Кубань, та завэлась война з черкэсамы, так николы було гопака танцювать, а трэба було дэсяткамы лит бороныть свий край од завзятого та нэвсыпучого сусида-ворога... Отак и забулы наши диды-прадиды свого гопака, а вывчилысь од черкэсив танцювать лэзгынку та наурську...

      4-й козак. Эгэ, есть козакы, а найбильше урядныкы, що танцюють лэзгынку дуже добрэ.

      Уряднык. Умию и я йи добрэ танцювать, та тилькы зараз мало в тому дыва... так oтo сыдю я у трахтыри та дывлюсь, як козакы танцюють, а одын з козакив, що сыдив рядом зо мною, и каже: «Погано танцюють, прямо й дывыться нинащо... ось тут е одын новгородний чоловичок... отой танцюе, так-так»... — «А ты ж почим знаеш?» — пытаю я в його. — Та вин у мэнэ живэ на кватыри.. як ярмарок зъихався, так и вин заявывся... уже з нэдилю у мэнэ живэ, за кватырю ничого нэ платыть, а горилочку що-дня смокче... выдно по всьому, що пьяныця гиркый та й усэ... а що танцюрыстый, чортив сын, так отакого другого танцюры, мабуть, и у цилому свити нэмае...» — «Адэ-ж вин?» — пытаю я. — «Та ондэчкы у куточку сыдыть, колы хочетэ, так я зараз його поклычу». — «Добрэ, кажу, поклыч». — Прыйшов той чоловик, а я бачу, що вин увэсь обидраный та, выдно, ще й голодный, зараз почастував його горилкою та дав йому йисты. Завэлы мы балачку про танци а вин мэни й каже: — «Колы хочетэ, я зараз затанцюю «пьяного козака», — це самый найкращий запорозькый танэць — гопак». — Найшлы мы йому нэ гостру шашку, надив вин на сэбэ старэнькый бэшмэток, пидпэрэзався широкым поясом та обув козацьки чоботы, а тоди й каже до музыкантив: — «Чи тямытэ вы грать доброго гопака?»

      — Ти йому загралы. Замахав вин на йих рукамы. — «Постойтэ! Це, каже, нэ гопак, а чорт-зна-що: тилькы старим бабам пид його дрипать!» — «А якого ж вам?» — пытають. — «Може вы знаетэ, каже, оцю писню: Якыйсь чорт мэни надав на другий женыться, хиба ще нэ куштував, як з жинкою быться», та й показав им на голос...

      — «Знаемо» , — кажуть музыканты. — «Так ото-ж слухайтэ сюды: грайтэ мэни спэрва тыхо и нэ швыдко, а дали помалу усэ швыдче та й швыдче, а як побачитэ, що я добрэ уже розийшовся, так тоди грайтэ ривно».

      — «Добрэ» — кажуть воны, та й зачалы помалу награвать ту писню. Поодсовувалы мы у трахтыри столы, прочистылы слободнэ мисто, а чоловик той став посэрэдыни спэрва зачав пид музыку удавать из сэбэ пьяного: ще и шашкою пидпыраеться об зэмлю, а сам точиться то на одын, то на другый бик. Дали став помалу выкыдать нэвэлычки колинця, а тоди як розийшовся, та як зачав одбывать гопака: и взад, и впэрэд, и боком, и просто якымсь колэсом, так прямо наче пэрэд намы нэ чоловик був, а якась завэдэна машина, — так ловко, мудро та гарно. Та сам танцюе гопака, а шашкою такэ выробляе, що аж страшно дывыться: то нэначе одбываеться од ворога, то когось сам рубае, а то просто швыдко-швыдко, як та блыскавка, махае шашкою по-над головою, по-над ногамы, то в одын, то в другый бик...

      2-й козак. Так то-ж и вы зараз чисто отак выробляетэ, як танцюетэ, господын уряднык.

      Уряднык. Та звисно, що тэпэр и я так танцюю, як од його навчився... Наскыдалы тоди йому у трахтыри чимало грошей, а я писля того поклыкав його додому, и жив вин у мэнэ днив мабуть з дэсяток, як нэ бильше, аж покы нэ вывчив мэнэ добрэ танцювать того «пьяного козака...»

      Ява 4

      Выходять из палатки 1-й и 3-й козакы, розстылають на зэмли рядно и роскладають на йому хлиб, сало, пырижкы, а посэрэдыни становлять сулию з горилкою та чарку.

      Уряднык. Ну, хлопци, тэпэр давайтэ выпьем по чарци, та тоди хоч и спать будэм укладаться... А ну, Сайфуда, налывай!

      Сайфуда. (Налывае и пидносыть урядныкови). Прызволяйтэсь, господын уряднык.

      Уряднык. (Бэрэ чарку). Ну, дай, Боже, здоровья, хлопци! (Пье).

      Уси. На здоровья! Пыйтэ на добрэ здоровья, господын уряднык!

      Уряднык. (До козака Саифуды). Налывай, Сайфуда, спэрва соби, а тоди давай усим пидряд... та нэ трэба до чарки прыказувать, а пыйтэ, хлопци, мовчкы, та закусюйтэ, щоб швыдче йи попыть, а то уже пизно...

      Уси. Та й добрэ! Чуемо, господын уряднык.

      Уряднык. А дэ Лаштабега? Хиба уже спыть?

      1-й козак. Спыть у палатци, господын уряднык.

      Уряднык. Трэба-б и його поклыкать, бо вин гарный хлопэць; будэ вин упосли жалкувать, що його нэ розбудылы... та як попьем горилку, так вин нам що-нэбудь збрэше, покы нэ заснэм.

      1-й козак. (Гукае). Лаштабега! Чи чуеш? Лаштабега!

      Голос зпросоння. Та чого?

      1-й козак. А йды лыш сюды! Чуеш? Ось уряднык тэбэ клычуть!

      Уряднык. Иды, Лаштабега, выпьеш чарку горилки.

      Голос Лаштабеги. Пидождить трохы, ось я зараз!

      Ява 5

      Лаштабега. (Выходытъ из палатки). Осьдэчкы и я, господын уряднык, як що вам трэба!

      Уряднык. Та трэба-ж, трэба! А ну сидай уряд та балакай з намы улад... та спэрва выпый чарку горилки.

      Лаштабега. Так що-ж, я нэ од того: добрэ пыть горилку, а нэ брагу, любыть гарну дивку, а нэ бабу...

      3-й козак. Уже-жи чортячий тоби Лаштабега! Нэ успив очи продрать, та рота роззявыть, як уже у його прыказкы та усяки вытрэбэнькы так на язици й сыдять... Сайфуда. (Налывае и подае йому чарку горилки). Ось на, выпый чарку горилки, та збрэши нам що-нэбудь.

      Лаштабега. Мэни брэхать — нэ ципом махать, та тилькы я й сам брэхни боюсь: кажуть, брэхнэю свит пройдэш, та назад нэ вэрнэшся...

      Уряднык. Ты тилькы нэ брэши навспражкы, та людэй нэ обманюй; а отак що-нэбудь чуднэ брэхать та людэй забавлять так то добрэ дило: уси тэбэ скризь за вэсэли рэчи любытымуть та поважатымуть.

      Лаштабега. Ну, будьмо здорови в кого чорни бровы, а в кого чорный усок, тому й сала кусок, або з сыром пырижок. (Пэрэкыдае чарку в рот и гладыть сэбэ по животи). Эх, пишла горилка по животу, як брэхня по сэлу...

      Уряднык. Ну, пыйтэ, хлопци, а я буду помалу розбыраться та спать укладаться... а ты, Лаштабега, справди що-нэбудь нам розкажи, щоб було чуднэ та гарнэ.

      4-й козак. Розкажи нам, як вы з дидом чумакувалы, а батька ще й на свити нэ було.

      5-й козак. Або як у одному сэли та дуже дурни людэ жилы...

      1-й козак. Та ж, хлопци, нэхай вин зараз розкаже, як у старовыну козакы служилы...

      Уси. А й справди! Ото гарна! Ану, Лаштабега, починай...

      Лаштабега. Добрэ. Слухайтэ ж, та нэ пэрэбывайтэ, а то выйдэ такый кулиш, що и в рот стыдно будэ взять...

      3-й козак. Та ты тилькы брэши, а мы уже й вуха понаставлялы...

      Лаштабега. Це так колысь молоди козакы смиялысь та глузувалы из старых, та й выдумалы отаку брэхэньку...

      2-й козак. Та будэ тоби прыказувать: починай з разу!

      Лаштабега. Слухайтэ ж: Ну, яка тэпэр служба? Он як мы колысь служилы, так ото була служба, — нэ то, що зараз! Як збэрэться було наше вийсько, та глянэш на його здалэка, так наче мак цвитэ, або воронэць у стэпу красние. Кони булы у нас усэ циганськой, або кимлыцькой породы, а на масть — якой хочеш! Сидла булы дубови, стрэмэна ясэнови, а за уздэчкы та пидпругы, так и казать ничого: из самого найкращого рэминю, з жерстяным набором... Ни, яка тэпэр служба? Тэпэр усэ нэ так, як слид. Он як у нас було, так у кожного козака коло пояса и карбиж высыть и кажный добрэ знае, скилькэ козакив у сотни: копа Романив, копа Иванив, копа Демыдив, копа Давыдив, копа Денысив, копа Борысив, — сим кип, та й сотня!

      Уси. (Смиюься) Га-га-га-га!

      Лаштабега. (Розказуе дали). Був у нас сотнык Трохым Супоня — завзятый був з биса чоловик! Так той було прыказуе: «надивайтэ, хлопци, на сэбэ усэ, що в кого е: одно, що нэ будэ ни холодно, ни жарко, а другэ — що куля нэ дошкулыть». Так мы його й слухалы: як надинэ було козак на сэбэ бэшмэт, а на його чекминь, а тоди кожух, а звэрху його свыту, а на нэи бурку, так видкиль нэ глянь на його, кругом однаковый, як той дзвин; а як сядэ козак на коня, так чорт його й з мисця зворуше!

      Уси. (Смиються). Га-га-га-га!

      Лаштабега. (Розказуе дали). Як посидаем мы отак на конэй та й поидэм на вийну. Выихалы мы раз у чистэ полэ, колы дывымось, аж якыйсь чортив сын настромыв на ратыще кычку, а звэрху нэи жиночу шлычку та й поставыв нaropи, а мы-ж про тэ нэ зналы, та з тиею кычкою, з жиночою шлычкою сим рокив, як сим часив провоювалы. Стоимо мы отак одын раз, та з тиею кычкою, з жиночою шлычкою усэ воюемо та й воюемо, колы глянэмо на гору, аж видтиль дэ нэ взялысь татары: з дрюччямы та з паличчямы, та прямисинько до нас и пруть! Ну, тэпэр, думаю я сам coби, мабуть уже нэ вийна будэ, а бытва. Колы так: як зачалы мы з нымы быться, як зачалы рубаться, так кров из нас, як та вода льеться, а рэминни наши шаблюкы аж бряжчать. Былысь — былысь на конях, та давай ще й доли. Taтарив же було дванадцять, а нас сто двадцять, так мы до того дорубалысь, що поривнялысь: иx стало дванадцять и нас дванадцять...

      Уси. (Рэгочуть) Га-га-га-га!

      1-й козак. Ото так воякы, чорт быв бы йихнього батька!

      Лаштабега. (Розказуе дали). Як выскочить тут татарын: гыдкый, брыдкый, пыкатый та носатый, та як пидскочить до нашого сотныка, та як крыкнэ: «Шурды-мурды!» — А сотнык йому: — «А йды, стэрво, сюды!»

      — Так татарын як пидскочить до сотныка та як рэпнэ його дрючком по спыни, так тилькы луна пишла! Як крыкнэ тоди сотнык Трохим Супоня: — «Хлопци, на кони!»

      — «А в мэнэ, панэ, кобыла!» — «Та сидай на кобылу, чорт йи бэры!» — «Так я як мэтэльнувсь, так за cим часив, як той горобчик, — сив!» —

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      Уряднык. (Рэгоче). Гэ-гэ-гэ-гэ! Так от собачой души — козак! Отой джигытовку добрэ знав!

      Лаштабега. (Розказуе дали). Як захватылы ж мы тоди конэй додому, так татары нас тилькы й бачилы! Бижу я отак по-пид горою тыхою кинською ходою та й заскочив у балку. Заскочив у балку, злиз з коня та й заходывся зараз кашу варыть, бо дуже голодный був. Варыв — варыв кашу, та нэдостало як слид пшона, так я наварыв галушок. Тилькы що затовк салом, та засмажив цибулэю, колы гляну, аж до мэнэ татарюка на мурий кобыляци прямэнько до казана так и прэ! Пидскакуе вин до мэнэ та й пытае: — «Хурдю-бурдю!»

      — «Галушкы, кажу, варю!» — «Штрынь-брынь!» — «Грэчани!» — Так вин як выхватыть из пихвы рэминну шаблюку та як ударыть мэнэ прямо по голови, а вона обкрутылась трычи кругом шии, та по губах мэнэ тилькы: брынь! Я такый був козак завзятый, що й тут нэ злякався! Як ухватю я пушку, як засуну в нэи добру галушку, а повэрх нэи горячу юшку, та як бэбэхну того татарюку: рэ-рэп посэрэдыни його мымо! Так на тому мисти тилькы пылок схватывся, а татарын наче криз зэмлю провалывся! Так отак мы у старовыну служилы та свий ридный край од лютого ворога боронылы...

      Уряднык. (Cмиеться). Гэ-гэ-гэ-гэ! Гарна твоя брэхэнька, та мабуть оце йи кинэць.

      Лаштабега. Можна б ище добавыть, та слухать никому: хлопци уже й горилку попылы и спать ycи поукладалысь...

      Уряднык. Эгэ, давай, мабуть, и мы спать, бо завтра трэба рано вставать.

      Лаштабега пишов спать у палатку, а уряднык покрывся з головою своею волохатою буркою. Усэ в лагэрях уже спало крипкым козацькым сном, тилькы кони в табуни помалу хрумкалы зэлэну траву, та мисяць плыв по нэбови всэ выще та й выще.

      Кинэць четвэртой картыни.

      23-VI1-1930 г.

      * * *

      Источники:

      журнал «Вольное казачество» номера: № 61, стр. 1- 5, № 63, стр. 1- 4, № 65, стр. 1- 4







      До козакив-кубанцив

      Нэ знаю, хто такый ты, братэ?
      Усим ты кажеш, що — козак.
      Ты кой-колы кубанку надиваеш,
      Щоб добрэ знав про тэ усяк.
      Може то й справди так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Ты може командир — вояка був завзятый —
      И ворогам своим ты був на страх.
      По празныкам мундир ты надиваеш
      И маеш на грудях военный знак
      Нэхай то справди так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Ты може став багатый, гроши маеш;
      И добрэ ты живэш, йисы у смак;
      И кой-колы братам потроху помогаеш,
      За що и поважае тэбэ всяк.
      То-ж добрэ, колы так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Ты може инженер, чужи дорогы строиш
      И в цих дилах вэлыкый ты мастак;
      Своим братам даеш ты скризь роботу, —
      Живэ й годуеться там нэ одын козак.
      То дуже добрэ, колы так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Хоч може ты пысака дуже добрый,
      Про всячину ты пышеш так и сяк;
      А кой-колы в газэтах натякаеш,
      Дэ мучиться дэ-нэбудь брат-крипак;
      То всэ до-дила, колы так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      А може ты найкращий голос маеш
      И став завзятийший од всих спивак;
      И скризь по свиту тих писэнь спиваеш,
      Яки спива наш брат-козак.
      То усэ добрэ, як що так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Чи може ты з конэм копийку заробляеш,
      Щоб цилый свит дизнавсь, якый козак;
      И на сидли такэ скризь выробляеш,
      Що страх бэрэ усих зивак.
      Вэлыкэ дило, як що так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      А може ты дурну завычку маеш;
      Дэнь робыш, а в ночи идэш в кабак;
      И, пьяный, там Кубанськый гимн спиваеш,
      На глум и смих чужих зивак, —
      Бувае з намы й так!
      А тилькэ, колы ты Кубань свою вже забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!
      Хоч може ты язык довгэнькый маеш
      И, як балакаеш, усих даеш на-знак,
      Що чисто всэ на свити добрэ знаеш,
      Одно тилькэ забув, — що ты козак, —
      Вэлыкэ лыхо, колы так!
      Ну, що-ж! Як що Кубань свою ты лэгко забуваеш
      И, як обрятувать йи, про тэ думок нэ маеш, —
      Ты нэ козак!

      (25 сентября 1928 года, журнал «Вольное казачество» № 19 стр. 1)




      Далэкий коханий дружини

      Тоби, моя вирна подруго,
      Я вирши оци напысав,
      Бо иншого, кращого друга
      Нэ маю, та й з малку нэ мав.

      Давно мы укупи з тобою
      Пишлы, бо дорога одна;
      Стривалысь мы з лыхом, нуждою,
      Та хто в свити лыха нэ зна!

      Колючка й тэрнына в дорози
      Давалысь нам часто в знакы;
      Булы на дощи й на морози,
      Широки пройшлы ривчакы.

      Та мицно узявшись за рукы,
      Ишлы мы рядочком удвох;
      Нигдэ нэ було нам розлукы,
      И був нам на помич сам Бог

      Довгэнько ишлы мы з тобою, —
      Литамы вже сталы старить;
      Ступала ты важче ногою
      И лыченьком стала марнить.

      Здалось нам, що вже половыну
      Важкого шляху мы пройшлы;
      Що выдно вже ривну долыну,
      В який мы давно нэ булы.

      — — — — — — — — — — — —

      Та, Боже мий! Дэ ж ты взялася
      Страшна та лыхая доба?
      За що на ввэсь свит пиднялася
      Кривава людськая злоба?

      Мов хвыля та в мори, кыпила,
      А кров полылась, як вода!
      И скоро наш край затопыла
      Вэлыка всэсвитня бида.

      — — — — — — — — — — — —

      Одбывшись од ридного краю,
      Живу та сумую одын;
      Сим рик на чужини блукаю,
      Мов блудный евангэльськый сын.

      Давно уже лиг бы в могылу, —
      Замучила думка сумна,
      Як бы нэ дала мэни сылу
      Надия на Бога одна.

      Дэржить и тэпэр та надия,
      Як зирка у сэрци горыть:
      Хоч довго дурила Росия,
      А край мий ще цилый стоить.

      И Бог дае сылу тэрпиты,
      Розлуку з тобою, мий край;
      Я знаю, дасть сылу уздриты
      Тэбэ, мий замученый рай!

      В раю тим там сонэчко грие,
      Так вэсэло стэп выграе;
      В садочку там хатка билие,
      А в хати — всэ щастя мое!

      Тэ щастя — кохана дружина,
      Подруга од юности лит,
      Родыла що тры мэни сына
      И дочок чотыри на свит.

      Сама вона вик доживае,
      Бо диты уси одийшлы;
      Того тилькэ ждэ — выглядае,
      Що вирно у пари жилы...

      Голубко моя сызокрыла!
      Надия уся наша — Бог.
      Повирь же, що е в Його сыла,
      Що знов будэм житы удвох.




      Игнат Билый «К 40-летию литературной деятельности Пивня А.Е.»

      Игнат Билый

      Александр Ефимович Пивень

      (М. Забигайло)

      (к 40-летию литературной деятельности)

      А.Е. Пивень начал писать стихи (на русском языке сначала) еще на школьной скамье. Печатался впервые тогда же, кажется, в 1889 году, т.е. сорок лет тому назад. Печатался, конечно, под вымышленной фамилией.

      В 1894 году в этнографическом сборнике Б. Гринченко М. Дикарев напечатал «Різдвяні сьвятки в станицї Павлівській» и еще кое-какие материалы, собранные и обработанные А.Е. Пивнем. Это было 35 лет тому назад.

      В 1904 году Александр Ефимович за свои средства напечатал первый сборник своих рассказов, с того времени прошло 25 лет.

      Все эти юбилейные даты весьма почтенные, заслуживающие того, чтобы остановиться на них и на их авторе несколько подробнее. Казачеству следует знать и не забывать своих культурных работников и пионеров своего возрождения.

      -------------------

      Родился А. Е. Пивень на Кубани, в станице Павловской Ейского отдела 3 (16) июня 1872 года в семье псаломщика Ефима Григорьевича Пивня.

      Дед Александра Ефимовича, казак станицы Старо-Нижестеблиевской (он часто рассказывал своему внуку, что он был сын запорожца-сичовика, пришедшего из-за Буга и женившегося уже на Кубани), по окончании долголетней военной службы, устроился дьячком при своей станичной церкви, а затем, имея хороший голос, переведен был диаконом в станицу Шкуринскую, где и зачислился в казаки той станицы. Отец Александра Ефимовича, переселившись в станицу Павловскую до 1864 года (до размежевания Черномории на станичные юрты), был зачислен в казаки этой последней станицы.

      Учился Александр Ефимович в станичной школе, а затем в Екатеринодарском духовном училище. Сделал было попытку продолжать образование и в Ставропольской духовной семинарии, но она окончилась неудачей. По семейным обстоятельствам, которые сложились для Александра Ефимовича крайне неблагоприятно (у отца А.Е. была вторая жена — мачеха А.Е.), а также вследствие серьезной болезни, он принужден был оставить свое учение и ввиду этого законченного среднего образования так и не получил, а впоследствии дополнял его урывками путем самообразования. Военную службу Александр Ефимович отбывал в Кубанском Областном Правлении и в это время, живя в Екатеринодаре, познакомился с дочерью чиновника Серафимой Кандаловской, на которой и женился. В супружестве (до эмиграции) прожил ровно 25 лет, а когда уходил с Кубани, оставил там жену, трех сыновей и четырех дочерей...

      После окончания службы Александр Ефимович всю свою жизнь провел в станицах Ейского отдела, где большей частью служил в общественных учреждениях: был станичным писарем, атаманом, судьей, а потом и участковым начальником. Состоя в этой последней должности, эвакуировался в марте 1920 года, в составе чинов управления Ейского отдела, сначала в Грузию, а оттуда в Крым, где все время находился в кубанском резервном батальоне в городе Феодосия. Во время эвакуации из Крыма, вместе с другими кубанскими строевыми частями, попал на остров Лемнос, оттуда, в конце декабря того же года, был вывезен в Югославию, где и живет до настоящего времени.

      К литературе Александр Ефимович имел влечение с детских лет. Унаследовал он эту наклонность, вероятно, от своей матери (дочери священника станицы Кущевской), которая была, по тому времени, достаточно образованной и хорошо начитанной женщиной и имела много русских и украинских книг. К сожалению, она умерла очень рано, когда ее сыну было всего несколько более 5 лет.

      Словно предчувствуя свою скорую кончину, мать Александра Ефимовича рано принялась за его домашнее воспитание и успела научить его читать, писать и даже таблицу умножения. Учила она своего сына по-русски, заучила с ним почти всю сказку Пушкина «О царе Салтане» и некоторые стихотворения, но все вообще беседы вела с сыном на своий ридний мови, а позже познакомила его и с некоторыми произведениями Т.Г. Шевченко и других украинских писателей. Заботясь и о религиозном воспитании своего сына, покойная мать часто пересказывала ему главнейшие события из ветхого и нового завета.

      Отец очень гордился такими ранними успехами своего сына и, когда случались в доме гости, мальчик рассказывал по его желанию что-либо из священной истории, декламировал вирши или удивлял гостей таблицей умножения, за что и получал в награду гроши та гостинцы.

      Еще одно, неизгладимое на всю жизнь оставила мать своему сыну: она сумела привить ему органическое отвращение к водке. Это отвращение сохранилось у Александра Ефимовича и до настоящего времени. Ставши в своей личной жизни на путь трезвости, Александр Ефимович решил помочь в этом и другим и ради этого повел открытую борьбу против народного пьянства, написав в соответствующем духе несколько серьезных поэтических произведений.

      По смерти своей матери, оставшись без надлежащего присмотра, мальчик часто бродил с другими соседскими малышами по станице, участвуя в различных играх и забавах, или делая набеги на чужие сады и огороды. Широкая свобода все более увлекала Александра Ефимовича и часто, уйдя из дома ранним утром, он возвращался домой только к вечеру. Попав однажды случайно на станичную казачью свадьбу, Александр Ефимович так потом пристрастился к ним, что редко какая из них обходилась потом без его непременного присутствия. Интересовало его на свадьбе не только народное веселье, бьющее через край, но и весь свадебный обряд, который в то время еще вполне сохранился и был чрезвычайно содержательным по своему обилию свадебных обычаев, песен, танцев и всяких церемоний. Александр Ефимович заучил, таким образом, весь свадебный порядок и различные песни, припевы, приветствия, пожелания и еще многое другое. Свадебные песни и припевы, собранные Александром Ефимовичем, вошли впоследствии в большой его сборник песен под названием «Весела бандура», изданный вместе с другими его сборниками песен (всего шесть или семь названий) московским издательством Сытина.

      На десятом году, после окончания станичной школы, Александр Ефимович был отвезен в Екатеринодар и зачислен в Духовное училище. Новая школьная среда не понравилась Александру Ефимовичу, так как старшие ученики творили над младшими всякие насилия, подвергая их побоям и заставляя даже воровать. Кроме того, фамилия Александра Ефимовича — Пивень — показалась всем ученикам очень смешной и всюду, где бы он не появлялся, ему постоянно хором и в одиночку, громко «кукурикалы» и всячески высмеивали, часто доводя этим мальчика до слез.

      Уже в приготовительном классе Александр Ефимович мечтает о «собственных сочинениях». Он сделал себе небольшую тетрадку и озаглавил ее «сочинения А.Е.П.». В этой тетрадке Александр Ефимович начал писать какую-то сказку в стихах, причем старался и иллюстрировать ее собственными рисунками. Однажды тетрадку эту увидел и отобрал учитель, а когда громко прочитал «сочинения А.Е.П.», то все товарищи Александра Ефимовича по классу громко рассмеялись и потом стали дразнить его «сочинителем». Когда Александр Ефимович был в первом классе, он вынужден был написать одно «стихотворение», благодаря которому приобрел себе доброго защитника и руководителя. Дело было так: один из учеников, по фамилии Кондратов, был злейшим врагом молодого Пивня и везде и всюду не давал ему покоя своими злыми шутками и насмешками. Кондратов был старше и сильнее (учился уже во втором классе); У него была на самом кончике носа крупная, черная бородавка, за что его все звали «чортово рыло».

      Чтобы как следует насолить ему, молодой Пивень и «составил» свое «стихотворение», да еще на двух языках — русском и украинском, а придя утром в училище раньше других, пробрался во второй класс и оба их написал на классной доске. Вот они:

      У Кондратова на носу
      Черти ели колбасу;
      Колбасу то они съели,
      Но кусочка не доели;
      И, оставив его там,
      Разлетелись по местам.
      А из этого кусочка
      На носу явилась кочка,
      И с тех пор Кондратов наш
      На носу носит багаж.

      У Киндратова на носи
      Танцювалы чорти боси;
      Танцювалы, гопцювалы,
      Ще й багнюкы там наклалы,
      Колы-ж пивень: ку-ку-рик!
      Всякый чорт видтиль утик.
      А Киндратов ще й идоси
      Носыть тэ багно на носи.

      Под этими произведениями автор подписал свое имя и фамилию. «Стихи» произвели на всех учеников сильное впечатление. Как только в училище собрались ученики, они списали «стихотворения» на бумажки и стали громко их выкрикивать пришедшему Кондратову. Между «заинтересованными сторонами» произошла жестокая схватка, после которой их обоих, изрядно поцарапанных и с разбитыми носами, доставили на суд смотрителя училища г. Месяцева, которого все ученики очень боялись и за его скрипучий голос звали «гарбою».

      Александр Ефимович ждал себе сурового наказания за такой «публичный пасквиль» на своего товарища по училищу. Однако здесь, неожиданно для него самого, оказался и защитник его в лице преподавателя русского языка Василия Андреевича Щербины.

      Он добыл от кого-то из учеников список этих стихотворений; узнав, что Кондратов постоянно мучил «малого Пивня» и издевался над его фамилией, он обо всем этом доложил смотрителю, принимая молодого автора под свою защиту, как хорошего и способного ученика. В конце концов, и сам смотритель, отпуская обоих драчунов «с миром», сказал Щербине: «развивайте его способности, — кто знает, может быть, у него имеется природный талант и в будущем он станет нашим кубанским поэтом».

      После этого «случая» жизнь Александра Ефимовича в училище изменилась коренным образом: никто уже не смел задирать его и высмеивать, боясь как учебного начальства, так и того, чтобы он «не расписал кого на доске». В.А. Щербина стал к своему «протеже» особенно ласковым и внимательным; иногда занимался с ним отдельно, помогая ему во многом, а также давал читать русские и украинские книги, которые приносил с собою из дома. Под его руководством молодой автор ознакомился с некоторыми правилами стихосложения и стал писать более уверенно.

      Когда для Духовного училища был отстроен большой корпус с пансионом, церковью, больницей и пр., Александр Ефимович попал в пансион. В это же время прислали в училище новых преподавателей, всех академиков.

      Из них только один, Павел Трезвинский, был украинец — Киевской Академии, все же остальные были из Казанской. На счастье молодого Пивня, Трезвинский преподавал русский язык и вообще словесность, почему Щербина, сдавая ему учеников, передал и Александра Ефимовича под особое его попечение. У Трезвинского Александр Ефимович был все время лучшим учеником. Он говорил с ним почти всегда по-украински и давал ему читать много украинских книг. Тогда уже молодой Пивень основательно познакомился с кобзарем Т.Г. Шевченка, а «Энеиду» Котляревского так полюбил, что некоторые ее главы выучил наизусть.

      При помощи Трезвинского молодой автор стал писать стихи и рассказы и два или три стихотворения через Трезвинского были отосланы в детские журналы: «Детское чтение», «Детский отдых» и, кажется, «Родник». Однако автор ни за что не хотел подписывать свою фамилию и под стихотворениями помещались псевдонимы — вроде: Соколов, Орлов и пр.

      Уйдя из-под влияния Трезвинского и ставши взрослым, Александр Ефимович перестал надолго писать стихи. Ему это казалось детской, школьной забавой. Уже поступивши на службу в Областное Правление, Александр Ефимович снова возвращается к старому и пишет несколько стихотворений, некоторые из которых печатаются в «областных ведомостях», но снова-таки под выдуманной фамилией.

      Когда летом приехал в Екатеринодар украинский театр, Александр Ефимович иногда посещал его и, под влиянием виденного на сцене, задумал написать пьесу из кубанской жизни. Разработавши сюжет, осень и зиму трудился Александр Ефимович над этой работой (не имея к тому правильной и серьезной подготовки). Закончив пьесу, автор не знал, что с нею делать. Написана она была на ридний мови и, начинающему автору нужен был некто, кто бы дал труду правильную оценку. К сожалению, такого человека на Кубани не было, да тотчас у нас ничего на украинском языке и не печаталось.

      Наконец Александр Ефимович решился. Придя однажды утром на службу (в Областное Правление), он положил тетрадку со своим произведением на стол своему начальнику отделения В.В. Скидану (потом — директор реального училища). Севши на свое место, за обычную служебную работу, Александр Ефимович издали, через открытую в кабинет дверь, наблюдал за тем, что будет далее. Когда Скидан пришел, Александр Ефимович видел, как он взял со стола его тетрадку, поворочал ее, пожал плечами и отложил ее в сторону. На тетрадке, сверху заголовка пьесы, стояла настоящая фамилия автора. До окончания занятий Скидан так ничего и не сказал Александру Ефимовичу. Только на другой день, придя на службу, Скидан тотчас же позвал Александра Ефимовича в свой кабинет. Нечего говорить, что автор пьесы чувствовал себя в этом момент неважно, ожидая чуть ли не начальнического выговора. Нужно сказать, что Скидан был человек очень деловой, всегда серьезный и довольно сухой в обращении со своими подчиненными. Однако на этом раз он обошелся с Александром Ефимовичем очень любезно, хотя в словах его и чувствовалась некоторая ирония.

      «Я никак не подозревал — начал он, — что среди служащих моего отделения есть даже писатели. Что-ж дело похвальное: работайте, учитесь, — со временем, может быть, будете настоящим писателем. Я думаю, что это у вас первая попытка, но написана она все-таки недурно. Сознаюсь откровенно, что когда я пообедал, то улегся на диван, взял вашу тетрадку в руки и решил, что немедленно с нею усну. И вот, представьте, начал ее читать, заинтересовался сюжетом и дочитал до конца. Нет, написана недурно, но, к сожалению, я в этом деле плохой знаток и потому судить не берусь. Я ее передал чиновнику Дикареву. Это — щирый украинэць, он обещал сделать оценку вашему труду и помочь вам, в чем будет нужно. Вот все, что я хотел вам сказать».

      К концу занятий Александр Ефимович получил от Дикарева любезную записку на украинском языке с приглашением прийти к нему на обед. Таким путем Александр Ефимович познакомился с М.А. Дикаревым и попал под его непосредственное влияние, которое было для него чрезвычайно полезным.

      М.А. Дикарев служил прежде в статистическом отделе Воронежского губернского земства, которым заведовал тогда наш кубанец, ученый статистик — ныне профессор Ф.А. Щербина, а затем по рекомендации последнего приехал на Кубань. Дикарев был лучший из людей, каких, как признается и ныне еще А.Е. Пивень, он когда-либо знал. Под его руководством Александр Ефимович достаточно ознакомился с украинской литературой. В свою очередь Александр Ефимович очень усердно помогал Дикареву при собирании разного этнографического материала из жизни нашего Черноморского казачества. Александр Ефимович много собрал песен, сказок, легенд, преданий и других образцов народного творчества, а кроме того, по просьбе Дикарева, он составил описание рождественских обычаев, в виде особого очерка под названием: «Різдвяні сьвятки в станицї Павлівській Єйського оддїлу, на Чорноморії», сборник детских игр и многое другое, а также записал несколько больших и очень интересных казачьих «нісенітниць», полных народного юмора. Много из этих его работ по этнографии было в 1893 и 1894 годах помещено (под редакцией Дикарева) в сборниках Б. Гринченка, изданных в Чернигове. Так как при собирании этих материалов Александр Ефимович особенно интересовался и любил записывать юмористические рассказы («побрехеньки» та «нісенітниці»), то Дикарев посоветовал ему записывать их лично для себя в особый сборник, с целью издания их со временем в отдельных выпусках для народного чтения. При этом он и сам всегда передавал Александру Ефимовичу все такие рассказы, полученные им от других корреспондентов. Впоследствии таких рассказов накопилось так много, что Александр Ефимович потом действительно издавал их сначала за свой счет, а позже с помощью московского издательства И. Сытина, в отдельных брошюрах, начиная с 1904 и до самой войны 1914 года, что давало ему некоторую помощь в деле содержания большой его семьи.

      Кое-кто на Кубани отзывался с иронией о подобной литературной деятельности А.Е. Пивня, считая ее пустою и ненужною. Но они, к сожалению, забывали, что в то время в России, а в особенности у нас на Кубани, ничего лучшего или более серьезного на украинском языке печатать не разрешалось и что они сами лично не пустили в печать ни одного родного казачьего слова. Пивень делал хоть что-нибудь (пусть, — «низкопробное»), а они ничего; а между тем наш казак-черноморец так жаждал прочитать книжку на родном языке. Стоило большого труда добиться разрешения к печати этих простых, бесхитростных рассказов («побрехеньок»), в которых было все же столько здорового народного юмора.

      Рукописи Пивня переходили от одного цензора к другому, и разрешить их к печати мог всякий раз только главный цензурный комитет в Петербурге, причем такая волокита для каждой рукописи тянулась по нескольку месяцев. В это же время русская цензура пропускала к печати уйму всякой, часто мерзкой, а то и порнографической литературы в виде длинных, узеньких книжечек, наводнивших все книжные лавки, киоски и даже сельские ярмарки и базары. Эта литература стряпалась и издавалась преимущественно в Одессе несколькими юркими господами, поставившими себе «похвальную» задачу перевоспитать русского «богоносного» мужика и превратить его в «победоносного» Ваньку-большевика. Но, всякий русский мужик мог покупать и свободно читать такую дрянь, разбираясь в ней по-своему, тогда как наш казак-черноморец в то время почти ничего не читал: своих (да и всяких) газет в станицах не было, а книжек на русском языке он не покупал, так как они почти всегда не были доступны для его понимания (из-за языка, конечно). Неудивительно, поэтому, что Пивень, собравши скудные личные средства, напечатал первую брошюру своих рассказов в той же Одессе (в мае 1904 года) в количестве пять тысяч экземпляров и поместил ее для продажи в Кубанский войсковой книжный склад, то в течение трех месяцев она разошлась вся без остатка, и издание пришлось в том же году повторить. Станичные правления, Управления Отделов, а в особенности полки, батальоны и батареи выписывали книжку десятками и сотнями экземпляров, то есть каждый казак хотел иметь у себя книжку, написанную его родным языком.

      В этих сборниках рассказов Александр Ефимович помещал иногда и свои стихи. Однажды он получил из Киева от одного редактора письмо, в котором последний, прочитавши одно такое довольно крупное стихотворение, расхвалил труд Александра Ефимовича и советовал ему развивать свой талант, так как он не каждому дается. Он обращал внимание автора на то, что, судя по этому стихотворению, он способен писать очень легко и свободно большие политические произведения. Как раз к этому времени (конец 1906 года) была собрана в Екатеринодаре Кубанська Козача Рада, и Александр Ефимович решил использовать этот выдающийся в жизни кубанского казачества момент и испробовать свои литературные силы.

      Как только начались заседания Рады, он лихорадочно принялся за работу и стал писать большую поэму в стихах из жизни кубанских казаков, поясняя, путем сравнения, благосостояние одних и бедность других, вследствие неравномерного распределения земли или плохого ее качества. Когда несколько первых глав поэмы было закончено, Александр Ефимович поехал в Екатеринодар и показал свою работу редактору «Кубанских Областных Ведомостей». Но редактор этот заявил автору поэмы, что пока Рада не закончит своих работ, ничего подобного печатать нельзя. Потом только Александр Ефимович узнал, что редактор потому не хотел печатать поэмы, что она была написана на украинском языке.

      После этого поэма постепенно была закончена, и только в мае 1907 года автор напечатал ее отдельной книжкой в станице Уманской. В это время предварительной цензуры уже не существовало, и можно было печатать книги и на украинском языке. Эта первая поэма Пивня получила название «Козача Рада» (картыны из жыття козакив на Кубани); она имела около десятка глав и почти каждая глава ее начиналась с описания самой реки Кубани, ее характерных свойств и особенностей и заключала в себе отдельную, вполне законченную картину или описание казачьей жизни в какой-либо части нашего Края. (текст на сайте kubanska.org). Впоследствии, через несколько лет, когда нужно было приступить ко второму изданию поэмы, автор значительно переделал ее, причем некоторые ее главы были написаны заново и в таком переработанном виде она была издана в начале 1914 года под названием «На ридний Кубани».

      Благодаря такой ходячей рекламе, в каждой станице, куда приезжал А.Е. Пивень, собиралось так много слушателей, что часто никакие помещения не могли их вместить и приходилось читать и беседовать иногда на открытом воздухе, или же — в больших станицах — делать это два и три дня подряд. За всю эту поездку было распространено около двухсот тысяч листовок с произведениями Александра Ефимовича, печатавшимися при большом содействии того же генерала Закладного. Во время этой поездки А.Е. Пивень очень много собрал и записал интересного материала в виде всяких рассказов, эпизодов, легенд и других всевозможных сведений, касавшихся переживаемым народом в то время событий. К большому сожалению, весь этот материал по необходимости был сожжен Александром Ефимовичем при оставлении им Кубани. Будем надеяться, что как б не тяжела сейчас была Александру Ефимовичу его эмигрантская жизнь, как бы не мучили его болезни и недуги, которых, мы это хорошо знаем, некому ни облегчить, ни утешить, он все же найдет в себе силы, чтобы восстановить в своей памяти и записать этот без сомнения очень ценный материал.

      Считаем здесь все же необходимым хотя бы отчасти коснуться того, почему при своей поездке А.Е. Пивень пользовался таким выдающимся успехом, а также весьма завидным вниманием и сочувствием в среде простых казаков, как и пояснить это двумя-тремя интересными, а подчас и довольно курьезными фактами, имевшими место во многих станицах. Делаем это только для того, чтобы еще более красочно и отчетливо иллюстрировать ту высокую степень подъема национального чувства у нашего казака-кубанца, которые с такою силою пробудились и выявились в нем в дни революции.

      Прежде всего отметим здесь, с каким исключительным и своеобразным вниманием относилась к Александру Ефимовичу в каждой станице уже собранная и с нетерпением ожидавшая его громадная толпа людей. Выходит он к ней и видит целое море голов, в большинстве седоусых (в то время в станицах были только старики и иногда мужчины средних лет, остальные были на фронте). И вся эта разномастная и необычная аудитория, наполнявшая здание училища, кредитного товарищества, народного дома или просто двор станичного правления, устремляет в приехавшего свой сосредоточенно-строгий взор, ожидая услышать что-то особенное, чрезвычайно-важное, чего она ни от кого раньше не слыхала. Она уже к этому значительно подготовлена крылатой молвой, которая приходила в станицу всегда далеко раньше приезда туда Александра Ефимовича. И вдруг этот, довольно скромный по внешности оратор, сделавши небольшое предисловие, вместо «важного и серьезного», начинает говорить такими, положим, стихами:

      Бижыть Кубань аж у Тамань
      Вэрстов, може, з трыста;
      Воду крутыть, писок мутыть
      И нэ бува чыста.
      Бильше ста лит отак бижыть
      Пид Катэрынодаром.
      Пройшов нэ рик, а цилый вик
      Для нэи нэ даром.
      Як бы вмила йи хвыля
      Розмовляты мову, —
      Що видала, росказала б
      Краще мого слова.
      Тилькы бида, що та вода
      Балакать нэ вмие:
      Щось хлопочэ, сказать хочэ, —
      Хто ж тэ розумие?..

      В течении 1905-1908 годов А.Е. Пивнем было составлено несколько сборников наших казачьих песен (в том числе два больших: «Вэсэла бандура» и «Дэсять кип найкращих козацькых писэнь», по нескольку сот песен в каждом, и пять или шесть малых сборников), три народных сказок для детей и два больших сборника — альманаха стихотворений, рассказов и пр. под названием «Козача розвага» и «Вэсэлым людям на втиху». В них вошли произведения лучших украинских писателей (Шевченка, Котляревського, Кулиша, Квитки, Гребинки, Глибова та иншых), а также и много собственных стихотворений и рассказов Александра Ефимовича и в числе их большая сказка «Грицькова свайба», в которой он выступил против народного пьянства. Все это было напечатано и выпущено для продажи упомянутым уже выше московским книгоиздательством И.Д. Сытина.

      В последующие годы А.Е. Пивень написал много стихотворений и рассказов из жизни кубанских казаков, которые постепенно печатались в «Кубанских Областных Ведомостях». Особенно много было напечатано в 1910 и 1911 годах. В следующем, 1912 году, Александр Ефимович написал новую большую поэму в стихах «Горилка, як та гарна дивка, хоч кого з ума звэдэ» ( — сатира на пьянство), которая, вместе с другими книжками автора, была напечатана за его личные средства в Харькове, в начале 1914 года. В это же время бывший наказной атаман генерал Бабич, через Кубанский Войсковой музей обратился к А.Е. Пивню с просьбой поместить в музей все свои издания, Александр Ефимович выполнил эту просьбу, собрал и отправил в музей всего около 27 названий.

      В начале 1918 года, выступавший перед тем против большевиков, А.Е. Пивень принужден был бежать от них и несколько месяцев, под чужой фамилией, скрывался в Горячем Ключе. Здесь он написал несколько стихотворений против большевизма и тогда же решил, что если Кубань будет освобождена от «товарищей», — то он будет ездить по черноморским станицам для открытой борьбы против этой разлагающей заразы и укрепления в среде родного казачества крепких, выработанных веками обычаев и традиций, на основании которых и следует казакам устраивать свою жизнь в своем крае.

      Когда Екатеринодар был освобожден, А.Е. Пивень немедленно явился к тогдашнему председателю правительства Л. Бычу (своему станичнику) и по его распоряжению был причислен к агитационному отделу правительства, от которого и получил право на поездку по станицам с культурно-просветительной целью. С конца сентября 1918 года Александр Ефимович начал этот объезд станиц и продолжал его почти беспрерывно до ноября 1919 года и за это время посетил около 200 станиц, в которых имел беседы на больших сборах и собраниях, состоявших преимущественно из казачьего населения. Эти поездки так увлекали Александра Ефимовича и были настолько интересны, что он буквально не жалел своих сил, желая одного — объехать возможно больше станиц.

      Свой объезд станиц А.Е. Пивень решил начать с родного ему Ейского отдела и в этом своем намерении он встретил полную поддержку со стороны атамана отдела генерала Закладного. Это, а также и то, что фамилия Пивень на Кубани была уже известна, способствовало значительно успеху поездки. Достаточно было Александру Ефимовичу посетить первые две-три станицы, как весть о его поездке стала быстро передаваться из станицы в станицу и везде его ждали с большим нетерпением. Очень подкупало казаков и располагало в его пользу то обстоятельство, что он ни в стихотворениях, ни в своих беседах не произносил ни одного русского слова, а вся его речь была на чистом родном языке, и каждое слово казаку было вполне понятно.

      Чем дальше Александр Ефимович ехал, тем больший был успех. Уже через одну-две недели о поездке его составилось и передавалось из станицы в станицу такое приблизительно известие: «йиздыть из станыци в станыцю наш козак Пивень и скризь росказуе на станышных сходах настоящу козацьку правду, якой раниш нихто нэ казав. Та балакае, бач, и всэ чысто росказуе по-нашому, по-козачому, а нэ так, як оти паны, або усяки там оратори та дэлигатори. Та як почнэ балакать, так усэ выказуе так прыкладно, словэчко в словэчко, мов бы по кныжци чытае. Росказуе про старовыну та про козацтво, а про панив та комисарив и балакаты нэ хочэ, тилькэ большэвыкив дужэ лае и ставыть их ни в що...».

      В течении 1905-1908 годов А.Е. Пивнем было составлено несколько сборников наших казачьих песен (в том числе два больших: «Вэсэла бандура» и «Дэсять кип найкращих козацькых писэнь», по нескольку сот песен в каждом, и пять или шесть малых сборников), три народных сказок для детей и два больших сборника — альманаха стихотворений, рассказов и пр. под названием «Козача розвага» и «Вэсэлым людям на втиху». В них вошли произведения лучших украинских писателей (Шевченка, Котляревського, Кулиша, Квитки, Гребинки, Глибова та иншых), а также и много собственных стихотворений и рассказов Александра Ефимовича и в числе их большая сказка «Грицькова свайба», в которой он выступил против народного пьянства. Все это было напечатано и выпущено для продажи упомянутым уже выше московским книгоиздательством И.Д. Сытина.

      В последующие годы А.Е. Пивень написал много стихотворений и рассказов из жизни кубанских казаков, которые постепенно печатались в «Кубанских Областных Ведомостях». Особенно много было напечатано в 1910 и 1911 годах. В следующем, 1912 году, Александр Ефимович написал новую большую поэму в стихах «Горилка, як та гарна дивка, хоч кого з ума звэдэ» ( — сатира на пьянство), которая, вместе с другими книжками автора, была напечатана за его личные средства в Харькове, в начале 1914 года. В это же время бывший наказной атаман генерал Бабич, через Кубанский Войсковой музей обратился к А.Е. Пивню с просьбой поместить в музей все свои издания, Александр Ефимович выполнил эту просьбу, собрал и отправил в музей всего около 27 названий.

      В начале 1918 года, выступавший перед тем против большевиков, А.Е. Пивень принужден был бежать от них и несколько месяцев, под чужой фамилией, скрывался в Горячем Ключе. Здесь он написал несколько стихотворений против большевизма и тогда же решил, что если Кубань будет освобождена от «товарищей», — то он будет ездить по черноморским станицам для открытой борьбы против этой разлагающей заразы и укрепления в среде родного казачества крепких, выработанных веками обычаев и традиций, на основании которых и следует казакам устраивать свою жизнь в своем крае.

      Когда Екатеринодар был освобожден, А.Е. Пивень немедленно явился к тогдашнему председателю правительства Л. Бычу (своему станичнику) и по его распоряжению был причислен к агитационному отделу правительства, от которого и получил право на поездку по станицам с культурно-просветительной целью. С конца сентября 1918 года Александр Ефимович начал этот объезд станиц и продолжал его почти беспрерывно до ноября 1919 года и за это время посетил около 200 станиц, в которых имел беседы на больших сборах и собраниях, состоявших преимущественно из казачьего населения. Эти поездки так увлекали Александра Ефимовича и были настолько интересны, что он буквально не жалел своих сил, желая одного — объехать возможно больше станиц.

      Свой объезд станиц А.Е. Пивень решил начать с родного ему Ейского отдела и в этом своем намерении он встретил полную поддержку со стороны атамана отдела генерала Закладного. Это, а также и то, что фамилия Пивень на Кубани была уже известна, способствовало значительно успеху поездки. Достаточно было Александру Ефимовичу посетить первые две-три станицы, как весть о его поездке стала быстро передаваться из станицы в станицу и везде его ждали с большим нетерпением. Очень подкупало казаков и располагало в его пользу то обстоятельство, что он ни в стихотворениях, ни в своих беседах не произносил ни одного русского слова, а вся его речь была на чистом родном языке, и каждое слово казаку было вполне понятно.

      Чем дальше Александр Ефимович ехал, тем больший был успех. Уже через одну-две недели о поездке его составилось и передавалось из станицы в станицу такое приблизительно известие: «йиздыть из станыци в станыцю наш козак Пивень и скризь росказуе на станышных сходах настоящу козацьку правду, якой раниш нихто нэ казав. Та балакае, бач, и всэ чысто росказуе по-нашому, по-козачому, а нэ так, як оти паны, або усяки там оратори та дэлигатори. Та як почнэ балакать, так усэ выказуе так прыкладно, словэчко в словэчко, мов бы по кныжци чытае. Росказуе про старовыну та про козацтво, а про панив та комисарив и балакаты нэ хочэ, тилькэ большэвыкив дужэ лае и ставыть их ни в що...»

      Так продолжается чтение большого стихотворения, стихов в 400, составленного в виде целой поэмы, о заселении Кубани нашими предками — запорожскими казаками, о продолжительной — десятки лет — войне с черкесами, о мирной затем жизни, о революции и большевизме и, наконец, о том, как выгнали большевиков...

      И решительно в каждой станице, как только Александр Ефимович начинал читать эти стихи, по выражениям лиц и некоторым движениям толпы, сейчас же можно было видеть, что она разочарована, что это не то, чего она с таким нетерпением ждала, что стихи в такой обстановке и неуместны и никому не нужны. На многих лицах проскользнет даже нечто вроде улыбки: им кажется, что этот «делигатор» хочет сначала пошутить и развеселить публику и для этого «проказуе им якусь писню».

      Но это — только один короткий момент, одно мгновение. Уже через минуту все физиономии сосредоточились, толпа насторожилась: она поняла, что «писня це то писня, та тилькэ дужэ в ний правды багато, та ще дывысь, як хытро та прыкладно слово до слова прычыпылось»...

      Еще две-три минуты и толпа превратилась в застывшее море голов: ни движения, ни звука — все замерло. Бояться проронить хотя бы одно слово. А когда дойдет до середины поэмы, где обрисована мирная, спокойная и обеспеченная жизнь перед наступлением большевизма, — здесь то и бывало почти в каждой станице одно и то же: замигают глаза, скривятся лица, а затем потекут из суровых, обросших косматыми бровями глаз слезы прямо в усы и седую бороду... Тут и самого лектора начинают давить спазмы.

      В одной станице священник, присутствовавший на такой беседе, будучи свидетелем того, как расчувствовались слушатели-казаки, потом сказал Пивню: «Знаете, я первый раз вижу, как плачет народ целой толпой. Я не допускал мысли, что казаки способны на это. Уже третий десяток лет я здесь священствую, сколько за это время я сказал всяких проповедей с церковного амвона, но, сознаюсь, никогда я ничего подобного не видел».

      Александр Ефимович на это ответил, что прежде и он сам этого не наблюдал, но теперь видит это очень часто во многих станицах. Объясняется это прежде всего тем, что за последнее время народ испытал и перенес столько всяких потрясений и неурядиц, сколько не испытывал раньше за всю свою жизнь. А во вторых еще и тем, что он (Пивень) в своих беседах подошел очень близко к народному пониманию, рассказывая им, читая свои произведения на его родном языке, где ему понятны каждое слово, всякое выражение, чего раньше другие делать не хотели или вообще не находили это нужным.

      Что казачье население наших черноморских станиц вообще плохо понимало беседы с ним на русском языке и слабо их выслушивало, можно, как пример, указать на следующий случай. Приезжает однажды Александр Ефимович в одну большую станицу. Через два-три часа на общественную квартиру, где он остановился, приезжает член Рады, казак этой станицы, человек с высшим образованием. Узнавши, что Александр Ефимович уже был в станичном правлении и что по его просьбе на завтра собирается станичный сход, член Рады просит его уступить ему право первому сделать свой доклад станичникам, обещая говорить недолго. Александр Ефимович Пивень охотно согласился на это, но от беседы в тот день отказался, а только просил его и станичного атамана объявить всем собравшимся, чтобы пришли послушать его на другой день.

      Когда, на другой день, Александр Ефимович пришел на собрание в здание кредитного товарищества, то громадный зал был набит битком. Публика стояла и сидела даже на сцене и за кулисами, а перед открытыми окнами стояла во дворе также очень большая толпа людей. Атаман заявил лектору, что во дворе собралось чуть ли не больше людей, чем в самом зале, и что если бы Александр Ефимович согласился остаться еще и на другой день, то зал был бы снова полон. Александр Ефимович остался.

      Прочитавши первое стихотворение и давши затем подробное пояснение всему, что было в нем изложено, лектор сделал перерыв. В это время подходит к нему и представляется директор местной гимназии и, выразивши благодарность за полезный труд, сказал ему следующее:

      — Если бы я знал, что ваша лекция так интересна и содержательна, я непременно привел бы сюда всех моих воспитанников. Теперь вижу свою ошибку и хочу усердно просить вас прочитать ее завтра не здесь, а в здании гимназии.

      Когда, по соглашению с атаманом, просьба директора была уважена, он далее продолжал:

      — Меня крайне заинтересовало не только самое содержание вашей лекции, но, в особенности, то исключительное внимание, которое проявляет к вашей речи эта простая станичная публика. Это совсем не то, что я наблюдал здесь вчера, или всякий раз, когда у нас кто-либо говорил с народом, а таких за целый год перебывало в станице очень много. Приезжает, например, делать доклад или прочитать лекцию интеллигентный человек. Говорят — казак, одет даже в черкеску и носит довольно большой кинжал. Однако достаточно бывает ему увидеть, что на собрании присутствует несколько человек из местной интеллигенции, как он совсем забывает о простом слушателе-казаке и произносит свою речь на русском языке, стараясь изукрасить ее массою «ученых», слишком «книжных» оборотов и выражений. А такая речь бывает понятна только этим нескольким интеллигентам, — остальная, главная масса присутствующих казаков понимает очень плохо, скоро утомляется и под конец слушает без всякого внимания. Теперь я очень хорошо вижу и вполне понимаю, что в таких случаях с казаками нужно говорить только на родном их языке.

      Этот директор был великоросс, проживший на Кубани не более двух-трех лет, но он уяснил себе это скорее и лучше, чем многие из нашей казачьей интеллигенции. Когда по окончании своей лекции, Александр Ефимович спросил одного казака, о чем вчера говорил с ними на сходе член Рады, то последний ответил:

      — Та хто його знае, вин чоловик нэ нашого порядку: балакав довго, а про що — нэ розбэрэш.

      Эти простые слова вполне подтвердили то, что незадолго перед тем высказал директор гимназии.

      Стоит упомянуть также посещение А.Е. Пивнем одной довольно большой станицы, которая расположена на окраине области, в большом захолустье. Когда он собрался туда ехать, многие ему этого не советовали: «там народ — сущие волки, бирюки! Станица слишком разбросана, растянулась на большое пространство; население живет скорее хуторской, чем станичной жизнью, люди там грубые и необщительные, собрать их почти никогда не удается, а если и соберется немного, то в скором же времени разбредутся — ничем их не заинтересуешь».

      Невзирая на такое предупреждение, Пивень все-таки поехал: станица большая и пропускать ее не хотелось.

      Когда Александр Ефимович приехал в эту станицу, то в правлении почти никого не было. Помощник атамана, узнавши о цели приезда, довольно бесцеремонно заявил:

      — Навряд, щоб прыйшлося вам з нашими людьмы балакать. Уже им це дило набрыдло гирше пэченой рэдькы: нихто й слухать нэ хочэ. Та й зибрать их нэ збэрэш,— нэ прыйдуть. Сказать по правди вашого брата — лэхторив та дэлигаторив — розвэлось такого багато, що людэ нэ то, щоб слухать, а й дывыться на ных нэ хочуть.

      Такое заявление привело Александра Ефимовича в смущенье. Узнавши, что атаман куда-то выехал и часа через два вернется, Александр Ефимович решил все-таки его дождаться и отправился на общественную квартиру пообедать. Хозяйка квартиры, какая-то вдова-матушка, тоже показалась ему женщиной мало приветливой и нелюдимой; на расспросы отвечала коротко и от разговора намеренно уклонялась; когда же узнала, что приезжий имеет намерение беседовать с народом, она только махнула рукой и, ничего больше не сказавши, вышла.

      Увидевшись после обеда с атаманом, после короткого с ним разговора, Александр Ефимович решил немедленно ехать обратно и просил атамана дать ему лошадей. Просматривая открытый лист, атаман вдруг оживился и, неожиданно для Александра Ефимовича, очень любезно спросил:

      — А позвольте узнать, не вы ли тот самый Пивень, что пишет разные книжки и рассказывает в станицах все в стихах по-нашему, по-черноморскому?

      — Тот самый.

      — Э, як що вы той самый, — переходит атаман на родной язык, — так мы за вас багато дэ чого чулы и наши козакы нэ таки дурни, щоб видмовылысь вас послухать. Звиняйтэ, що я про тэ зразу нэ довидався.

      После этого атаман особенно любезно просил Александра Ефимовича остаться, обещая приложить все старания, чтобы собрать людей на сходку.

      Был канун праздника или воскресного дня. Отправившись на другой день в церковь помолиться, Александр Ефимович в конце обедни услышал, как священник обратился к народу с пастырским словом, в котором, касаясь переживаемых событий, отозвался в очень лестных выражениях о приезде в станицу А.Е. Пивня и просил молящихся идти прямо из церкви в станичное правление, чтобы его там послушать.

      Выходя из церкви, Александр Ефимович был поражен: его глазам представилась такая картина, какой он прежде ни в одной станице не встречал, хотя уже объехал три отдела и находился в четвертом. Половина церковной площади перед зданием станичного правления была буквально запружена народом. Из церкви народ также валил валом и все увеличивал толпу.

      Едва успел Александр Ефимович выпить стакан чаю, как к нему уже явился помощник атамана — вчерашний знакомый — и просил его пожаловать возможно скорее на собрание, так как народ ожидает его с большим нетерпением.

      Взойдя на приготовленное возвышение и поздоровавшись с людьми, Александр Ефимович окинул привычным взглядом целое море голов. Перед такой громадной аудиторией, собранной при этом на открытом воздухе, как признавался потом Александр Ефимович, в него закралась робость: он боялся за свой голос.

      Пришлось предупредить слушателей, чтобы соблюдали самую строгую тишину и, к удивлению, народ понял оратора с двух-трех слов: сгрудился, скучился, и сейчас же установилась тишина. И нужно отдать справедливость: эта громадная толпа слушала Александр Ефимович с таким удивительным вниманием, какого от нее не ожидалось. Когда уставший лектор сделал перерыв и заявил, что если слушатели утомлены или голодны, то он может свою беседу сократить — на это раздалась целая буря восклицаний:

      — Просымо! Просымо! Росказуйтэ всэ! Ничого нэ выкыдайтэ! Найимось и посли! А хто нэ хочэ слухать, нэхай идэ гэть!

      Но никто после этого не ушел. Все с неослабевающим вниманием слушали до конца...

      Об этих поездках А.Е. Пивня по станицам можно было бы написать отдельную книгу. Но достаточно и приведенного выше, чтобы судить о том громадном внимании, какое казаки выказывали к своему родному языку и ко всему тому, что касалось казачьей истории и вообще казачьей жизни.

      После ухода в 1920 году с Кубани, находясь вместе с Кубанской армией в Сочи, Александр Ефимович написал там поэму «У Сочах», которая в 1922 году была напечатана в «Казачьих Думах».

      Будучи в эмиграции, А.Е. Пивень продолжает, поскольку позволяют ему силы и слишком трудные для его слабого здоровья эмигрантские условия жизни, заниматься литературным трудом до настоящего времени.

      Написанные им в это время произведения печатались в казачьих журналах: «Казачьи Думы», «Вольная Кубань» и «Путь Казачества», а в последние два года он работает исключительно в журнале «Вольное Казачество-Вiльне Козацтво», идейное направление которого вполне разделяет.

      Пожелаем же ему, действительно нашему поэту и писателю, искренне и от чистого сердца, чтобы долго, по крайней мере, еще сорок лет удалось сохранить ему силы и здоровье и делать и дальше то дело, которое делал он в течение сорока лет минувших. Пусть еще раз суждено будет ему сделать свой объезд кубанских станиц, на этот раз окончательно освобожденных от всякого большевизма. Пусть еще раз, измученные ныне духовно и физически, услышат казаки из его уст Козачу Правду.




      Горилка, як та гарна дивка, хоч кого з ума звэдэ

      Глава I

      Жыла в свити дивка,
      А звалась — Горилка,
      И вэсэла, и проворна,
      Швыдка, шустра и моторна, —
      Дивка — хоч куды!
      Дэ вона являлась,
      Гульня пиднималась;
      Вси з Горилкою гулялы
      И вэсэлы скризь бувалы,
      Куды нэ пиды.

      * * *

      Вона й на родынах,
      Вона й на хрэстынах;
      И на помынках бувала,
      И на свайбу выстыгала, —
      Давала всим лад.
      Уси ии зналы,
      И скризь поважалы;
      Кажный, було, заклыкае,
      Кыда дило та гуляе,
      Бо Горильци рад.

      * * *

      Хто з нэю спизнався,
      Журьбы одцурався;
      На ввэсь свит махнув рукою;
      Дэнь и нич нэ мав покою,
      Одно знав — гуляв,

      У дэнь — мов вэсилля,
      На утро — похмилля;
      Що дня — бэсэды справляе,
      Та Горильци догождае, —
      Так уподобав.

      * * *

      Така була дивка,
      Вэсэла Горилка.
      Дужэ ии поважалы,
      Разни мэння прыкладалы,
      Бо усяк любыв.

      Дэ звалы — тэрнивка,
      У якых — вышнивка;
      У другых вона — калганка,
      А у ынших — запиканка,
      Хто як прыложыв.

      * * *

      Тэпэр та Горилка
      Ужэ, бач, нэ дивка:
      Вона стала — Монополька.
      Молодыця дужэ ловка,
      Про тэ знае всяк.
      Довго дивувала,
      Насылу диждала;
      Ии з Спыртом одружылы,
      Та взялы и пожэнылы,
      Щоб кращый був смак.

      * * *

      Посадылы в хату
      Ту пару завзяту;
      Та поставылы на полку,
      За дротяную рэшотку, —
      Усякому — зась.

      * * *

      Хоч ты будь хорошый,
      А як нэма грошэй,
      Даром будэш спыну чухать,
      Нэ дадуть, брат, и понюхать,
      Хоч бы ты був князь.

      * * *

      Так ии сховалы,
      Щоб бильшэ кохалы;
      Бо, мовляв, хоч молодыця,
      Як була й давно.
      Дивкою тягалась,
      Така и осталась;
      И тэпэр, як гроши маеш
      Зараз з нэю й поладнаеш, —
      Бо йий всэ равно.

      * * *

      Тилькэ в ии хати
      Нэ можна гуляты;
      Бо вона ж тэпэр нэ дивка,
      А дурного Спырта жинка, —
      То вжэ ричь така.
      Хто ии кохае,
      Пид тыном гуляе;
      Там и водыться до ночи,
      А нэ станэ в його мочи,
      Дэрэ хропака.

      * * *

      Отака Горилка
      Молодыця й дивка.
      Ии зовуть ищэ — Сывуха,
      Бо вэлыка потягуха
      На ввэсь билый свит.
      Така вона зроду,
      Всим людям на шкоду;
      Добрэ дурыть молодого,
      Нэ мынае и старого, —
      Хоч йому сто лит...

      * * *

      Чы добрэ так будэ,
      Скажить, добри людэ,
      Напысав я цю былыцю
      Про Горилку-молодыцю
      Кой кому на смих.
      Нэхай той смиеться,
      Кому мало пьеться;
      А хто добрэ протягае,
      Та пид тыном спочивае, —
      Тому будэ грих...

      Глава II

      Давно колысь людэ
      Жылы добрэ всюдэ;
      Тоди чаркы щэ нэ зналы
      И горилкы нэ вжывалы, —
      Добрэ було й жыть.
      За старого Ноя
      Втэрялы покоя:
      Вин був майстэр на вси штукы,
      Та й затияв, рады скукы,
      Щоб выно зробыть.

      * * *

      Ной на ту роботу,
      Выдно, мав охоту;
      Бо розвыв чымало саду,
      Та робыть из вынограду
      Тэ выно узявсь,
      Як выно укысло,
      Кажуть, нэумысно,
      Ной, нэ знавшы про тэ дило,
      Як ужарывсь, дужэ смило
      До вына допавсь.

      * * *

      Як добрэ напывся,
      Та пьяный зробывся,
      Так нэначэ став вин хворый;
      Як заснув, роскыдавсь голый,
      Лэжав у шатри.
      Сыны нагодылысь,
      На батька дывылысь;
      А одын з йих засмиявся,
      Що вин голый тут валявся
      Прямо на зэмли.

      * * *

      Нэ пишло рукою
      Выно вражэ Ною!
      Вин з похмилля був сэрдытый
      И якый-сь нэсамовытый.
      Був соби на выд.
      Став вин навчать Хама,
      Яка батькам шана;
      А за тэ, шо вин смиявся,
      Проклынать його узявся
      И ввэсь Хамив рид...

      * * *

      Такэ колысь дило
      Выно наробыло!
      Можэ Хам и выноватый,
      А чого ж той рид проклятый
      Чэрэз тэ зробывсь?
      А на мою гадку, —
      Нэ будэ порядку
      В тий симьи, дэ батько пьяный
      Робыть дитям суд поганый
      Тоди, як упывсь...

      * * *

      Отак щэ од Ноя,
      Нэ стало покоя!
      Людэ зразу взялы моду
      Пыть выно, як тую воду,
      Пропывать свий ум,
      Пидсунулось тыхо
      До людэй тэ лыхо;
      Скризь по свиту для народу
      Од вына робыло шкоду,
      На вэлыкый сум.

      * * *

      Вси выно робылы
      И дужэ хранылы;
      Бэрэглы, як диты цяцю,
      Малы з ным вэлыку працю
      Ищэ й барыши.
      Скризь його вжывалы,
      Бо ищэ нэ зналы,
      Що дурна з його забава,
      Що отрута то лукава
      Для тила й души.

      * * *

      Выном забавлялысь
      И дужэ впывалысь;
      Бо вэлыкую прынаду
      Та отрута з вынограду
      Мала для усих.
      Хоч од того зилля
      Гыдко на похмилля,
      Та на тэ нэ потуралы,
      А умысно стыд тэрялы
      Для дурных утих.

      * * *

      Завэлысь од пьянства
      Всяки окаянства:
      И мошэнство, и распутство,
      Лайка, бийка, душэгубство, —
      Згынув стыд и страх!
      Людэ свою долю
      Оддалы в нэволю;
      Розийшлась бида й горэ,
      Як бэзкрае сынье морэ
      По усих мистах...

      Глава III

      Людэ прывыкалы
      До вына викамы;
      А як добрэ прыучылысь,
      Так тоди други навчылысь
      Напыткы робыть.
      Спэрва мэд робылы
      Та брагу варылы;
      Дали — вчылысь робыть пыво,
      А за ным — всэсвитнье дыво —
      Горилку курыть.

      * * *

      Скоро та горилка,
      Як та гарна дивка,
      Всих потроху пидманыла,
      И чарамы напоила,
      Щоб любыв усяк.
      Надав чорт роботы
      Клопит и заботы!
      Можна б людям жыть бэз лыха,
      Жисть була б щаслыва, тыха, —
      Та выйшло нэ так.

      * * *

      Горилка робыла,
      Що сама хотила;
      Вона всякому народу
      Дала каторжну роботу,
      Чого й нэ було!
      Зразу закыпило,
      Скризь поганэ дило:
      Кабакы, шынкы й пидвалы
      Людэ строилы, копалы
      На корысть и зло.

      * * *

      Робылы посуду
      На людську отруту:
      Бочкы, видра набывалы;
      Пляшкы, чаркы вылывалы
      Из доброго скла.
      Выдумалы миру
      Всякому на виру:
      Видро, чэтвэрть ще й восьмуху,
      Чвертку, шкалык на сывуху —
      Бо в дило пишла!

      * * *

      З простои горилкы
      Робылы напыткы:
      То крипки та духовыти,
      То солодки й смаковыти —
      Всэ людям на врэд;
      Як проста завадыть,
      Щоб лучшэ прынадыть,
      Так солодку продавалы,
      Та молодижь завликалы,
      Начэ мух на мэд.

      * * *

      Наробыла дыва
      Горилка шкодлыва!
      Кабакы, шынкы й пидвалы
      Свит собою заснувалы,
      Щоб людэй ловыть.
      Пишла бида всюдэ
      Од людэй на людэ:
      — Одни — з людэй грошы дралы,
      Други — ум свий пропывалы,
      Щоб життя згубыть...

      * * *

      Викы за викамы
      Лэтилы орламы.
      Нэслы ричкы воду в морэ,
      Тилькэ морэ тэ просторэ
      Щэ нэ напылось.
      Лыхо из бидою
      Нэ малы покою:
      Нэслы людям одно горэ,
      Тилькэ горэ тэ прожорэ
      Щэ нэ нажылось.

      * * *

      Од вику до вику,
      Чэрэз ту горилку
      Людэ й горэ скризь давыло,
      А щэ й доси нэ навчыло,
      Як на свити жыть.
      Хай бы басурманэ
      А то й хрыстиянэ
      Узялы прокляту моду
      На погыбэль та на шкоду
      Ту горилку пыть!

      * * *

      Аж на сэрци сумно,
      Що уси бэзумно
      Забувають Бога й виру,
      Пьють бэз толку, пьють нэ в миру
      Ту чарку до дна...
      Скажить, добри людэ,
      Чы колы тэ будэ,
      Що умниши людэ стануть,
      Пыть горилку пэрэстануть, —
      Бо вона ж страшна?!

      Глава IV

      Всяк горилку любэ.
      Та здоровья губэ;
      Хто — потроху, хто — багато,
      Той — у будэнь, той — у свято
      Горилочку пье.
      У тий хати — хрэстыны,
      А в другий — мэныны;
      Сыдять людэ та гуляють,
      Та по повний выпывають,
      Ще й охота йе.

      * * *

      Дэ сволок стягають,
      И там протягають;
      Хоч справляють новосилля,
      Так заводыться бэздилля,
      Бо тэ скризь бува.
      Дэ зачнуть роботу,
      Пьють добрэ — в охоту;
      Хоч и дило тэ скинчають,
      Так на пропасть загуляють
      На дэнь, хоч на два.

      * * *

      Хоч дытыну хрыстять,
      Добрэ гирку чыстять;
      Чы идэ душа до Бога,
      Пьють, шоб йий лэгка дорога
      Була на той свит.
      Як идуть ховаты,
      Усим трудно ждаты,
      Покы пип скинчаты мусыть,
      Та зэмэлькою прытрусыть, —
      Тоди й дилу квыт!

      * * *

      Дома панахыду
      Правлять бильш для выду;
      Хоч и дужэ пип тут кадыть,
      Тилькэ ладан якось вадыть, —
      Уси ждуть кинця.
      Як столы хрунтують,
      Та страву готують,
      Всякый сэрцем умливае,
      До горилки позырае.
      А хто — до вынця.

      * * *

      Колы ж на стил просять,
      Та чарку пидносять,
      Всяк прыказуе, аж плачэ,
      Тилькэ чарочку, одначэ,
      Хылыть чэрэз край.
      Кожнэ тут толкуе:
      «Хай душа царствуе!
      Тилу зэмля пэром, пухом,
      А душа щоб Божим Духом
      Всэлылась у рай...»
      Тай пишла робота
      Для пуза й для рота!
      Видять добрэ, помынають,
      Та горилочку стьобають
      Аж пит залыва.
      Тоди з того дому
      Пидуть вси до дому;
      Идэ иншый, спотыкнэться,
      Та за тын скориш бэрэться —
      Бо стэжка крыва!

      * * *

      Хто свайбу справляв,
      Щэ гирш там бував;
      Цэ вжэ нэ гульня, прыятство
      А гиркэ, паскуднэ пьянство
      Днив на шисть, на сим.
      Тут нэ бутылкамы, —
      Видрамы, бочкамы
      Ту горилочку купують,
      Та усячыну готують,
      Щоб хватыло всим.

      * * *

      Скилькэ тии втраты,
      Щоб довго гуляты!
      Щоб з дурною головою
      Вси казылысь з пэрэпою,
      Загубывшы стыд!
      Скилькэ гвалту, крыку
      Пид пьяну музыку!
      Тут хорошая людына
      Станэ хужэ, чым скотына,
      И — страшна на выд...

      * * *

      У роботи людэ
      Знають — колы будэ;
      А в гульни — того нэ знають
      Дэнь и нич — одно гуляють,
      Нэ сплять, як чорты!
      И в празднык годыться
      Горилкы напыться;
      Хочь яка бида, халэпа,
      А горилкы выпыть трэба,
      Як, брат, нэ круты!

      * * *

      Дэ прэстол бувае,
      Нихто нэ взивае
      У тим мисти побуваты
      И з людьмы похрамуваты, —
      Поспиша чуть свит!
      Поганяе сыву
      И у хвист, и в грыву!
      Трэба ж Богу помолыться,
      Та й горилочки напыться,
      Як будэ обид.

      * * *

      В храмовий трапэзи
      Мало хто — твэрэзи;
      А найпачэ всякэ пьянэ,
      Нахромуеться й нэ встанэ, —
      Справди захромав!
      Иншый по обиди
      Храма на обыдви;
      Хто ж до чаркы нэ лэдачый,
      Той хиба тилькэ лэжачый
      До дому попав.

      * * *

      На святкы Риздвяни
      Вси бувають пьяни,
      До горилочкы хто ласый,
      Щоб свынячи вси ковбасы
      Пойисты у смак.
      Хоч на Святу Паску
      Диждуть Божу ласку,
      Так горильци нэ вважають,
      Дньом и ноччу всэ гуляють,
      Начэ й трэба так.

      * * *

      Увэсь тыждэнь пьянство
      Робыть хрыстиянство!
      У Вэлыкый Святый празднык,
      Дэ-хто прямо бэзобразнык,
      Хужэ од свыни!
      Тилькэ дэнь настанэ,
      Дывысь — ужэ й пьянэ;
      Тоди й ходэ скризь, ныкае,
      Та паскудство вытворяе,
      Як свыня в багни!

      * * *

      Як провид диждуться,
      На гробкы збэруться;
      Тут уси гирки пьяныци
      Загивляють на горильци,
      Бо кругом — дурняк!
      Иншый як напьеться,
      Хоч на хрэст звэдэться, —
      Крэндэли по стэжци пышэ,
      Справди як мэртвяк...

      * * *

      Всяк шука случаю
      Выпыть для звычаю;
      Чы за дилом, чы бэз дила,
      Чы у празднык захотила
      Душа погулять;
      Усю жысть гуляе,
      Душу вдовольняе;
      Налывае свою пэльку,
      Покы ляжэ у зэмэльку
      На вик-вишный спать.

      * * *

      Кажуть «пыты — вмэрты
      И нэ пыты — вмэрты;
      Як труны нэ мынуваты,
      Вэсэлишэ смэрты ждаты,
      Та горилку пыть».
      Таки нэбылыци
      Кажуть лыш пьяныци;
      Йим здаеться, щастя мають,
      А воны того й нэ знають,
      Як щаслыво жыть.

      * * *

      Щастя там бувае,
      Хто його кохае,
      Та здоровьячко шануе;
      В його ридко загальмуе
      Колэсо жыття.
      А в пьяныць погана
      До здоровья шана!
      Хиба дурэнь зпорыть будэ,
      Що твэрэзи тилькэ людэ
      Жывуть до-пуття.

      Глава V

      Чым горилка мыла
      И що в йий за сыла,
      Що так ии полюбылы
      И вси пьють аж до могылы,
      Покы сципыть рот!
      Чы вона солодка?
      Чы другым ловка?
      Чы хворобу прогоняе,
      Та здоровья прыбавляе
      На увэсь народ?

      * * *

      Ни, вона вонюча,
      Гирка и пэкуча!
      Ни добра в ий, ни корысти!
      Нэ прыбавыть вона й жысти,
      Хоч скилькэ нэ пый!
      Од нэи здоровый
      Скоро стае хворый;
      Як нэ в миру пэрэбачыть,
      Вин на другый дэнь побачыть,
      Що став нэ такый,
      Выдно на похмилля,
      Що чортовэ зилля!
      Молотком у тимня стука,
      Коло сэрця, мов гадюка,
      Або жаба е!
      Воняе из рота,
      У пузи — гыдота;
      И всэ жлуктыв б одну воду...
      Хто ту чарку пье бэз щоту,
      Добрэ зна про цэ.

      * * *

      То ще б и ничого!
      Тилькэ, окрим того,
      Иншый дядько як устанэ,
      Та на пыку свою глянэ,
      Аж — зовсим чужа!
      Щокы — як пампуха,
      Тэчэ юшка з уха,
      Одно око дужэ плачэ,
      А другэ — зовсим нэ бачэ,
      Чы цила ж душа?

      * * *

      Як нэ вышла з тила,
      Так душа щэ цила;
      Тилькэ, мабудь, и ий трудно
      И в гыдкому тили нудно
      Од того пыття.
      Учора бисылась,
      Та пьяна казылась;
      А тэпэр, добувшы лыха, —
      И вона робылась тыха, —
      Прыйшло каяття.

      * * *

      Що про тэ й пысаты!
      Вси повынни знаты,
      Що горилка выробляе
      И якэ з нэи бувае
      Пьяному добро;
      Як вин допадэться,
      И так нажэрэться,
      Що стае и сторч, и рака,
      Мов рогатый той чортяка
      Зализ у нутро!

      * * *

      Нэ в тим бида й горэ,
      Що пьяному морэ,
      Як скризь кажуть, по-колина.
      Ни, нэ в тим лыха годына!
      То щэ нэ бида!
      Нэхай бы той пьяный
      Для всих був поганый;
      Хай бы добрэ показывся,
      Там з кым-нэбудь щэ й побывся,
      Що то за нужда!

      * * *

      То була б навука,
      Щоб знав, що за штука
      Та горилочка лукава
      И яка з нэи забава,
      Та за ум узявсь;
      Кажный раз, напывшысь,
      Та протвэрэзывшысь,
      Добрэ бачыв бы з похмилля,
      Що поганэ то бэздилля,
      Та й обэрэгавсь.

      * * *

      Бо выдно нэ даром
      Бува нэ забаром
      Тэ похмилля з пэрэпою,
      Щоб тиею хоч нудьгою
      Дурного навчыть,
      Що страшна й погана
      Та горилка пьяна:
      Вона тилови — отрута,
      Та й душу з ным заплута,
      Як нэ бросыть пыть.

      * * *

      То було б за щастя,
      (Нэхай йому трясьця!),
      Як бы людям тилькэ й дыва,
      Що горилка та шкодлыва
      Всих валяе з ниг;
      Тилькэ есть другая
      Та напасть лыхая!
      Хто попався ий у рукы,
      Нэ одын набрався мукы
      Покы в зэмлю лиг.

      * * *

      Найстрашниша сыла
      В горилку засила
      Та, що розум одбырае
      И ту чарку пыть навчае,
      Попэрвах хто пье;
      Вин нэ бэрэжэться,
      Та зразу й напьеться;
      А як часто пьяный будэ,
      Швыдко горэнька добудэ
      На лыхо свое.

      * * *

      Бо чим дали пыты,
      Всэ будэ кортиты;
      Станэ чарка та за друга,
      Та зробывсь тоди пьянюга
      Такый чоловик.
      Покы стае мочи,
      Гуля що дня й ночи;
      А як стратыть усю сылу,
      Так тоди — бух в могылу! —
      Та пропав на вик!

      Апреля 21 дня — июня 14-го 1911 р.
      Станыця Нэзамаивка, Кубанской области
      Торба смеха и мешок хохота
      Краснодар, 1995



      Вильнэ козацькэ вийсько

      (нова писня на старый лад)

      Ой, у поли та женци жнуть
      А по-миж жнывамы,
      Бытымы шляхамы
      Козакы йдуть.
      Попэрэду Дин вэлыкый, —
      Вэдэ свое вийсько,
      Як одын, всэ кинськэ,
      Нэма й лику!
      А в сэрэдыни Кубань славна, —
      Вона козакамы
      Та ще й пластунамы
      Крипка здавна.
      А по-заду Тэрэк быстрый, —
      Там козакы й горци
      Воякы — молодци
      Уси чисто!
      Сунэ вийсько, мов та хмара:
      Хоче супостатам —
      Большовыкам клятым —
      Завдать кару.
      Йидэ сыла вся козача:
      Музыченькы грають,
      Козакы спивають, —
      Така вдача!
      Гэй, ворогы, схамэныться!
      Хто супроты станэ,
      Той ляже й нэ встанэ, —
      Бэрэжиться!
      Вы ж, сусиды, добри людэ!
      Вы нас нэ лякайтэсь,
      А крипко еднайтэсь, —
      Добрэ й будэ.
      Мы нэ хочем воюваты;
      Лыш бы голодранця,
      Комисара — поганця
      Выгнать з хаты!

      (журнал «Вольное казачество» № 31 стр. 5)



      Слава козача нэ вмрэ — нэ загынэ!

      (На позыченый старый мотив)

      Гэй, нэ дывуйтэ,
      Добрыи людэ,
      Що на Кубани так стало;
      Що там козача
      Слава й удача,
      Буцим на-викы пропала.
      Дэ-ж там пропала?
      Знов вона встала,
      Прямо стоить — нэ зигнэться,
      Покы за волю
      Й кращую долю
      Сэрце козацькэе бьеться.
      Ни, нэ пропала —
      Каминэм стала,
      Будэ й во-викы стояты,
      Покы козацтво,
      Щирэ юнацтво
      Крий ридный будэ кохаты.
      Слава козача,
      Хыст и удача
      Бильше у нас нэ загынэ,
      А скризь по мыру,
      Людям на виру,
      Сывым голубоньком лынэ.
      Правда-ж козацька
      Стала знэнацька
      Тэрном густым край дорогы:
      Виття колюче
      Й слово пэкуче
      Ворогам кыда пид ногы.
      Чуетэ, хлопци,
      Паны-молодци,
      И вси козаченькы жвави?
      Вирьтэ старому —
      Диду сидому:
      Будэ козачество в слави!
      Кыньтэ ж журыться,
      Гляньтэ — дывиться,
      Що тэпэр диеться в Прази:
      Як там юнацтво,
      Вильнэ козацтво
      Стало в вэлыкий повази.
      Гэй, там юнацтво,
      Щирэ козацтво
      Гучно до гурту склыкае:
      Вильных до вильных,
      Щирых та вирных
      В сылу вэлыку збывае.
      Сэрце радие
      Як всэ мицние
      Правда козача и сыла.
      И як ворожу
      Сылу сторожу
      Глыбоко в сэрце вразыла!
      Хай з нас кэпкують,
      Лають, глузують
      Ворогы вси наши злючи:
      А мы од того
      Глузду дурного
      Крипче зибьемся до кучи.
      Чуеш, вражина,
      Злый зубоскалю?
      Смих твий дарма нэ мынэться:
      Добрэ мы знаем,
      Лыш дожидаем, —
      Хто напослид засмиеться.
      Смийсь, рэгочися.
      Та й бэрэжися —
      Прыйдуть ще дни твои скрутни:
      Бо як ударэ
      Грим той из хмары, —
      Так засмиешся на кутни!

      (журнал «Вольное казачество» № 37 стр. 5)



      Правдыва байка про всэсвитнэ лыхо з бидою

      Сидило колись Лихо з Бидою
      Пид великою зеленою вербою,
      Що росла над самою водою.
      Росте верба, виття униз спускаэ,
      Та на веселий родник позираэ,
      Що из-под ней додолу збигаэ.
      А Лихо з Бидою, сидячи пид вербою,
      Усе гризлись та лаялись по-миж собою.
      Дуже докоряло Лихо Виду:
      «Що куди я, каже, не пиду,
      Немаэ через тебе у цилому свити
      Ни добра, ни толку, ни ладу!»
      А Бида слухала та реготалась,
      Аж за бока свои хваталась;
      «Що куди я, каже, не поткнусь,
      Скризь на прокляте Лихо и наткнусь».
      Тики, тоди, каже, буде в свити любо та тихо,
      Коли на-вики пощезне анахтиньске Лихо!»
      А зелена верба росте соби тихо над водою
      Та спокийно слухає як лаються Лихо з Бидою;
      А на при-кинци й каже им тихенько
      Спустивши свое виттячко низенько:
      «Виками я чую вашу лайку и добре розумию,
      Та тильке ничого вам доброго не вдию,
      А скажу лиш без сварки, а зовсим тихо,
      Що скризь по свиту од Биди встаэ Лихо.
      И до тиэи пори в свити не буде щастя
      Поки вас обох на-вики на задавит трясця!»
      Отак колись давненько, ненароком,
      Зробилась зелена верба пророком,
      Й пишла та правдива байка повсюди
      Од усяких людей, та на други люди.
      ..........................................
      Узялось тоди Лихо з Бидою скризь бидувати,
      Та по-миж людьми добре панувати,
      И скоро увесь свит од их замутився!
      И усякий чоловик из толку збився!
      Пишла по всьому миру страшна турбота,
      Розпука, голод, бийка, та голота.
      И теперь скризь гукают бидни люде:
      «Коли-ж по-правди в свити буде?
      Коли настане для всих людей щастя?
      Коли задавить Лихо з Бидою трясця?»
      А ось теперь, зовсим уж недавно,
      Росте тут недалечко-справно,
      Велика та дуже рясна вербиця,
      А с пид ней струмочком вибигае водиця.
      Прийшла часом бабуся до вербици
      Щоб набрати у видерце водици,
      Коли чуе на вербици зозуля гукаэ
      Та жалибно-голосно промовляэ:
      «Ку-ку! Ку-ку! Горазд им на муку!
      Ку-ку! Ку-ку! У голову, в руку!
      А бабуся-ж та дуже старенька
      Та ще й добро таки глухенька,
      Так вона часто недочувае,
      Та через те в зозуленьки й питає:
      «Ой, кому-ж ти, зозуленько, кукуеш?
      Кому добро чи недолю вищуеш?»
      А зозуля знов гукає — «Ку-ку!
      Годи вам терпити таку муку!
      Я вищую про Лихо з Бидою,
      Що немаэ вам од них покою.
      Нехай увесь народ встане, ку-ку,
      Нехай визьмуть вси люди по дрюку,
      Та бьют добре по голови, ку-ку,
      Подле Лихо, та Биду-гадюку.
      Тоди прийде на увесь свит щастя.
      Лихо й Биду скризь задавить трясьця».

      Казакия
      № 2 1961 год
      стр. 21-23



      Песни чорноморськых козакив

      Веселым людям на втиху!
      Москва, 1906

      Ой, сталы мы та на гавани,
      Проты водополля,
      Ой, прыбыла хуртовына
      Из Чорного моря.
      Ой, у нэдилю та ранэсэнько,
      Як стало свитаты,
      Став же наш пан Головатый
      На козакив гукаты:
      «Ой, пиднимайтэ, чорноморци,
      Парусы угору,
      Став быть турчин из Кермену
      З пушок на трэвогу».
      Ой, из Кермену та до Кытаю
      Лагэрямы сталы,
      По бэрэгам, по надводным
      Бэкэты дэржалы.
      Ой, по бэрэгам, та по кручям
      Бэкэты дэржалы,
      Ой, над Лыманом, над Сапьяном
      Запасы дэржалы.
      Ой, над Лыманом, над Сапьяном
      Запасы дэржалы,
      А за Дунаем, та за рикою
      Языка пиймалы!
      Ой, за Дунаем, та за быстрым
      Языка пиймалы,
      «Ой, скажи нам, турэцькый сын,
      Та щирую правду!
      Ой, розкажи нам, басурманэ,
      Та щирую правду:
      Черэз шо мы Змайлов-крипость
      Та нэ можем взяты?
      Ой, як розкажеш щиру правду,
      Як крипость узяты,
      Мусим тэбэ за козака
      До сэбэ прыйняты!
      Будэш з намы, козакамы,
      Вмисти проживаты,
      Ой, дасть тоби вэлыку награду
      Наш пан Головатый».
      — Ой, зайидьтэ ж вы, чорноморци,
      Дунаем-рикою
      Забэрэтэ турэцькый запас
      И лодкы з ордою! —
      Ой, ударывся турэцькый паша
      Об полы рукамы:
      «Пропала крипость, усэ вийсько,
      Пропав и я з вамы!»
      А чорноморци на байдаках
      Крипость обступылы,
      Уси лодкы басурманськи
      В мори потопылы!
      Загомонилы гакивныци,
      Загулы гарматы, —
      Оглядилысь бидни туркы,
      Никуды тикаты!

      * * *

      Дарувала Катэрына
      Козакам лыманы:
      «Ловыть рыбу, косыть сино,
      Справляйтэ жупаны! »
      Ой, встань, батьку, устань, Петре!
      Просять тэбэ людэ…
      Ой, як встанэш, нас порадыш, —
      По прэжньому будэ!
      Ой, встань, батьку, устань, Петре,
      Пиды на столыцю,
      А як пидэш на столыцю,
      Попросы царыцю.
      А як пидэш на столыцю,
      Попросы царыцю,
      Шоб вэрнула стэпы-лугы
      По прэжню гряныцю.
      Тэче ричка нэвэлычка,
      Промывае пискы…
      Туды йихав пан кошовый,
      Назад идэ пишкы!
      Тэче ричка нэвэлычка,
      Промывае кручи…
      Ой, заплакав пан кошовый,
      Од царыци йдучи.
      «Нэ на тэ я, пан кошовый,
      Москаля збырала,
      Шоб стэп довгый, край вэсэлый,
      Назад завэртала».
      Тэпэр уже, паны-браття,
      Нэ думай, нэ думай:
      Сидайтэ лыш на дубы,
      Та махнэм за Дунай!
      Ой, гукнулы козаченькы,
      Ой, гукнулы, гукнулы:
      Посидалы на дубы,
      Та за Дунай махнулы!
      Тэпэр, хлопци, молым Бога,
      За царыцю-нэбогу,
      Шо нам указала, козаченькам,
      Та за Дунай дорогу!

      * * *

      Ой, Боже наш, Боже мылостывый!
      Уродылысь мы в свити нэщастлыви.
      Служилы мы в поли и на мори,
      Та й осталысь убоги, боси и голи;
      Старалысь мы зэмлю заслужиты,
      Шоб в спокойствии вику дожиты.
      Дав нам гэтьман зэмли од Днистра до Буга,
      Гряныцею по Бендерську дорогу,
      Днистровськый и Днипровськый обыдва лыманы,
      В ных добуватысь, справляты жупаны…
      Прэжнюю взялы та и цю однимають,
      А нам житы Тамань обищають.
      Мы б и туды пишлы, абы нам сказалы,
      Шоб нэ потэрять козацькои славы.
      Устань, Грыцьку, промов за нас слово,
      Просы у царыци — всэ будэ готово.

      * * *

      Ой, тысячу симьсот дэвьяносто
      Та второго года,
      Прыйшла грамота од царыци
      С Петербурга города.
      Ой, шоб пан Чепига и пан Головатый
      Зибрав усих чорноморцив,
      Та ишов на кубанськи стэпы житы.
      Эй, нумо, славни браття, чорноморци,
      Ворони кони сидлаты,
      Бо лыбонь нэ жарты нам царыця пыше —
      Из Слободзеи выступаты!
      Ой, вы прощайтэ, курини любэзни,
      Уже ж нам у вас бильше нэ житы!
      Ой, и прощайтэ вы, стэпы буджацьки,
      Вже ж на по вас бильш нэ ходыты!
      А ты прощай, Днистр, ой, ты, ричко мутная,
      Вже ж нам бильш с тэбэ воды нэ пыты!
      Ой, бо мы пидэм на Кубань-ричку
      И там будэм вично житы.
      Стэпы-лугы, воля — звирэй, рыбы много,
      То мы будэм рыбу ловыты,
      А вражого черкэса шо-дня, як зайця
      По лисах та по горах гоныты.
      Вы ж будэтэ знать, вражи черкэсы,
      Шо то може чорноморэць!
      Ой, постараймося, мылии браття,
      Хай поможе Мыкола-чудотворэць!

      * * *

      Ой, годы нам журытыся,
      Пора пэрэстаты:
      Заслужилы мы в царыци
      За службу заплаты!
      Дала хлиб, силь и грамоты
      За вирныи службы;
      От тэпэр мы, мыли браття,
      Забудэм вси нужды!
      В Тамани жить, вирно служить,
      Гряныцю дэржаты,
      Рыбу ловыть, горилку пыть,
      Ще й будэм богати!
      Та вже трэба и женытыся
      И хлиба робыты;
      Хто прыйдэ к нам з нэвирных,
      Як ворога быты.
      Слава Богу и царыци,
      И покий гэтьману, —
      Зличилы нам в сэрцях наших
      Вэлыкую рану!
      Благодарым импэратрыцю,
      Молымося Богу,
      Шо нам вона указала
      На Тамань дорогу!

      * * *

      Йихав козак за Кубань, сказав: дивчино, прощай!
      Ты, коныку воронэнькый, нэсы та гуляй.
      Постой, постой, ты, козаче, твоя дивчина плаче,
      С кым ты йи покыдаеш, ты сам подумай!
      — Билых ручок нэ ламай, карых очок нэ стырай,
      Мэнэ к тоби з добычою з вийны дожидай!
      «Нэ хочу я ничого, тилькэ тэбэ одного,
      Був бы тилькэ ты здоровый, а всэ пропадай!»
      — Царська служба — довг воинськый, трэба мэни йихать в вийсько,
      Шоб гряныцю защищаты вид лютых врагив».
      «И бэз тэбэ, мий мылэнькый, враг погыбнэ лютый, дэрзкый,
      Ты ж на вийну нэ йизжай, мэнэ нэ покынь!»
      — Шо ж тоди козакы скажуть, колы йим за мэнэ скажуть,
      Шо довг царськый позабув, сэбэ и людэй?
      «Ой, мий мылый, мий сэрдэнько, колы рик судыв вирнэнько,
      Ты на вийну пойизжай, мэнэ ж нэ забудь!»
      — Ой, я ж тэбэ нэ забуду, покы сам на свити буду,
      Колы ж умру на вийни, нэ плач об мэни.
      «И сльоза з очей нэ канэ, в свити як тэбэ нэ станэ,
      Колы враг тэбэ убье, — убье и мэнэ!»
      Свыснув козак на коня: оставайся, молода!
      Я прыбуду, як нэ згыну, черэз тры года!
      Я ж рученькы заломывши, кари очи заплакавши,
      Нэ знаю, як за сльозамы додому дийшла.

      * * *

      Ой, з-за горы снижок лэтыть,
      А в долыни козак лэжить,
      На купыни головою,
      Прыкрыв очи муравою,
      А ниженькы кытайкою,
      А рученькы нагайкою…
      А в головах конык скаче,
      А в ниженьках ворон кряче.
      — Дэсь ты, коню, горэ знаеш,
      Шо ты мэнэ нэ кыдаеш!
      Нэ скачь, коню, надо мною,
      Над моею головою!
      Нэ скач, коню, надо мною,
      Нэ бый зэмли пид собою:
      Бижы, коню, дорогою,
      Дорогою далэкою,
      Та прыбижиш пид батькив двир,
      Та вдарышся об частокил,
      Копытамы об частокил.
      Ой, там выйдэ стара жона…
      То нэ жона — маты моя!
      Вона тэбэ рознуздае,
      Вона тэбэ розпытае:
      «Ой, коню мий, воронэнькый!
      Ой, дэ ж мий сын молодэнькый?
      Чи ты його в вийську убыв?
      Чи ты його в мори втопыв?»
      — Ой, я ж його в вийську нэ вбыв,
      Його в мори нэ втопыв…
      Бижы, маты, в сынэ морэ,
      Та визьмы, маты, писку жмэню;
      Визьмы, маты, писку жмэню,
      Та посий, маты, на камэню:
      Дощик пидэ, писок зийдэ, —
      Тоди сын с походу прыйдэ.
      Нэма дощу, нэма сходу, —
      Нэма сыночка с походу!
      Нэма дощу, нэма цвиту, —
      Пишов мий сын по всим свиту!

      * * *

      Быстра Кубань, быстра Кубань
      Бэрэжечкы зносыть,
      Ой, там козак молодэнькый
      Отамана просыть:
      — Пусты мэнэ, мий паночку,
      З кордону до дому, —
      Изнурылась, изплакалась
      Мылая за мною!
      — Ой, нэ пустю, козаченку,
      Бо ты довго будэш,
      Напыйсь воды Кубаньскои, —
      Мылую забудэш!
      —Ой, пыв воду, пыв холодну,
      Та й нэ оддыхаю:
      Люблю дуже свою мылу,
      Та й нэ забуваю!
      Пусты мэнэ, щирый батьку,
      З кордону додому,
      Бросыв я свою дивчину,
      Нэ вручив никому!
      Послав йи в черкэс взятого
      Коня вороного,
      Вона ж мэнэ шиту хустку
      С пид злота самого.
      Тилькы мэнэ тии хусткы
      В руках нэ носыты,
      А для славы козацькои
      Сидэлэчко вкрыты!
      Гляну на вкрытэ сидэльце —
      Роспотишу сэрце,
      Гляну на шиту хустыну —
      Згадаю дивчину!
      Дивчинонько, мое сэрце,
      Жды та дожидайся,
      Скоро прыйду я до тэбэ
      Скоро сподивайся!



      Нутэ, вси до зброи!

      (нова писня на старый лад)

      Гэй, Кубанци, до зброи:
      Матир рятуваты,
      Кубань вызволяты!
      А чи пан, чи пропав, —
      Докы нам ще ждаты?
      Нутэ, вси до зброи!

      Нам поможе святый Юрий
      Ворогив прогнаты,
      Ще й славы прыдбаты!
      А чи пан, чи пропав, —
      Стыдно нам дриматы!
      Нутэ, вси до зброи!

      Наша зброя — слово правды:
      Як край рятуваты
      Та волю дистаты.
      А чи пан, чи пропав, —
      Годи нам мовчаты!
      Нутэ, вси до зброи!

      Наша правда молодая
      В свити нэ загынэ, —
      Скризь двэри одчинэ.
      А чи пан, чи пропав, —
      Нэхай ворог згынэ!
      Нутэ, вси до зброи!

      А наш ворог, що нэ любыть
      Козацького духа, —
      Мае свои вуха;
      А чи пан, чи пропав, —
      Нэхай добрэ слуха!
      Нутэ, вси до зброи!

      Козыкы мэтки и жвави,
      Крипкого заводу:
      Хоч в огонь и в воду!
      А чи пан, чи пропав, —
      Добудэм свободу!
      Нутэ, вси до зброи!

      Ворогы ж наши нэ в сыли
      З намы воюваты:
      Пора им тэ знаты!
      А чи пан, чи пропав, —
      Выженэм из хаты!
      Нутэ, вси до зброи!

      Станэм вси за свободу,
      За вильнэ козацтво:
      Стари и юнацтво.
      А чи пан, чи пропав, —
      Гэть од нас крипацтво!
      Нутэ, вси до зброи!

      Всякый, хто Кубань кохае, —
      Бо це ж наша маты, —
      Мусыть з намы статы.
      А чи пан, чи пропав, —
      Пидэм вызволяты!
      Нутэ, вси до зброи!

      А хто матэри нэ любыть
      И вже забувае,
      Хай той зна — блукае!
      А чи пан, чи пропав, —
      Його Бог скарае!
      Нутэ, вси до зброи!

      Мы добудэм щастя й славу
      Ридний Кубани,
      Щоб була, як пани.
      А чи пан, чи пропав, —
      Клычу всих зарани:
      Нутэ, вси до зброи!

      Клычу всих я стать за волю
      Для свого народу:
      Хто чесного роду?
      А чи пан, чи пропав, —
      Умрэм за свободу!
      Нутэ, вси до зброи!

      Нутэ ж, хлопци, станэм добрэ
      Мы в гурты збираться,
      Щоб за дило браться.
      А чи пан, чи пропав, —
      Чого нам бояться?
      Нутэ, вси до зброи!

      Сам Господь стоить за правду,
      Вин нам допоможе:
      Обрятуй нас, Боже!
      А чи пан, чи пропав, —
      Хто нас пэрэможе?
      Нутэ, вси до зброи!

      Мартын Забигайло
      ( 10 октября 1928 года, журнал «Вольное казачество» № 21 стр. 6)



      ХРЫСТОС ВОСКРЭС!

      Як тыхо на двори у нич Вэлыкодню;
      Як зиронькы сяють во славу Господню;
      И нэбо й зэмлю у цю нич затыхае, —
      Вэлыкого празныка всэ дожидае;
      И вирять вси людэ в тэ чудо з чудэс;
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Нэ сплять цилу нич православни хрыстьянэ;
      На дзвин ще з пивночи идуть вси мырянэ;
      Ограда кругом уже повна паскамы,
      И радисно всим, и горыть всэ свичкамы,
      А в церкви возносять хвалу до нэбэс:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Колы ж загудэ, мов бы грим той, дзвиныця;
      Затьохкае в сэрци, просвитяться лыця;
      И выйдуть попы в златых рызах з хрэстамы,
      Освятять водою ту страву з паскамы:
      А дзвоны мов кажуть из самых нэбэс:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Идуть вси мырянэ из Божого Дому, —
      Усяк поспишае з паскамы додому:
      Там ждэ их симэйство и диты малэньки,
      Що дуже червоным яечкам радэньки;
      И скаже дытына, мов янгол з нэбэс:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Радиють на Паску хрыстьянськи народы;
      Давно вже мынулысь военни нэвзгоды,
      Гудуть та трэзвонять церковнии дзвоны,
      На викнах паскы та яечка червони;
      И радисно всюды мыр каже увэсь:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Одны тилькы мы скризь по свиту блукаем
      И радости в сэрци на празнык нэ маем;
      Втэрялы мы в Бога и мылость, и ласку;
      Нэмае за що нам зустрить Святу Паску;
      Лыш сэрце тыхэсэнько шепче нам днэсь:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»
      Давайтэ ж крипку мы надию дэржаты,
      Що скоро воскрэснэ й Кубань — наша Маты;
      И вэрнэ Господь свою мылость и ласку:
      Справлять будэм дома уси Святу Паску;
      Тоди вознэсэм мы хвалу до нэбэс:
      «Хрыстос воскрэс! Хрыстос воскрэс!»

      Мартын Забигайло
      (журнал «Вольное казачество» № 35 стр. 6)



      Хто ридну матир забудэ — покарають його Бог и людэ!

      Нэ будэ мэни добра, ни щастя у чужому краю,
      Колы я давно вже по свиту блукаю,
      Та живу скризь у свободи й на воли
      А мои браття у тяжкий нэволи;
      Та нэма им у чому пройтыся,
      Нэма у шо обутысь - зодягтыся,
      Так живуть воны вси боси й голи.
      Нэ будэ мэни добра, ни щастя у чужому краю,
      Колы я добри гроши заробляю;
      Есть мэни гаразд шо йисты й пыты,
      Есть у чому добрэ й походыты;
      Забув тикы, видкиля я родом,
      И шо диеться в нэщасний Кубани
      3 ридным Козацькым Народом.
      Нэ будэ мэни добра, ни щастя у чужому краю,
      Колы я давно и добрэ про тэ знаю,
      Шо моя Кубань тяжко страждае,
      А в мэнэ про нэи й думкы нэмае.
      Ой, горэ-лыхо тому в свити будэ,
      Хто свою ридну Матир забудэ:
      Покарають його тяжко Бог и людэ!

      25 января 1938 года
      (журнал «Вольное казачество» №237 стр. 1)





      Рак-нэборак-ззаду очи

      Картына-сцена з життя на Кубани козакив чорноморцив

      * * *

      У одний дии

      Диеви людэ:

      Станышный отаман

      Пысарь

      Пидпысарий

      Днювальний козак у калидори

      Дижурный

      Помощнык отамана

      1-й, 2-й, 3-й, 4-й выборни (сходчикы)

      Други выборни, казначей и козакы

      * * *

      Диеться в послидних роках минулого (19-го) столиття, колы ще нэ було на Кубань вынной монополии. На сцени вывэдэни звычаи, характэры людэй, одэжа и, особлыво, козацъка чорноморсъка мова, яки булы в ти часы на Кубани.

      * * *

      Сцена уявляе широкый калидор (ходнык) в станышному правлэнии. Справа и злива по двое двэрэй, з прыбытыми над нымы таблычкамы: «Станычный Атаман», «Канцелярия», «Казначей», «Станычный Сбор». Помиж двэрыма стоять коло стины довги дэрэвьяни канапэи (лавы). Прямо проты публикы широки выхидни двэри, розчинэни настиж, дали рундук (крыльце), а за ным выдко площадь и на ний церкву.

      * * *

      Ява 1

      На лави у калидори сыдыть мовчкы днювальный, молодый ще козак, у черкесци, з красными (палэтамы) прыказного на плэчах. Миж ногамы дэржить обома рукамы шапку, з красным вэрхом, схылывшись на рукы головою. У правлэнии тыхо, ничого нэ чуты.

      Днювальный. (Килькы хвылын мовчить, а дали починае розмовляты сам з собою). Людэ одстоялы у церкви службу, попрыходылы додому и сыдять зараз любэнько та обидають, а тут сыды та дожидай, хоч и голодный, як вовк. (Трохы знову помовчавши). А черэз шо? Черэз тэ, шо чорт-мае доброго порядку... И отакэчкы бувае усякый раз, як доводыться служить пры правлэнии на тыжньовий... А по-мойому трэба б так зробыть, шоб змина з тыжньовой була або в суботу увэчери, або у нэдилю рано зутра... Ото був бы порядок и усякому було б добрэ. (Ще трохы помовчавши). Та нэ добэрэш толку, хто в цьому дили прычиною: пысар военный каже, шо усэ в руках у помошныка, а помошнык каже, шо вынуватый нарядчик... А нарядчикови шо? Загадав усим, та й квыт, а колы посходяться, якэ його дило?.. Трэба будэ доложить отаманови, нэхай их трохы прыструнчить, та найдэ миж нымы крайнього. Отаман у цих дилах чоловик ще новый, служить тилькы другый мисяць, так добрых порядкив ще нэ позаводыв... а здаеться, шо вин скоро усим сырыцю намнэ, бо бэрэться добрэ. (Устае, идэ до выхидных двэрэй и дывыться туды и сюды). Нэ выдно на площади ни однисинькой тоби души — наче уси вымэрлы... звисно, обидають людэ... Йидять борщ з бараныною, або з курятыною; пырижкы з потришкою та з сыром; локшину, або кашу з молоком... Молодыци усього понаварювалы та понапикалы, рады праздныка — йиж, хоч розпэрэжись... А тут у пустому животи так торохтыть та нявчить, наче туды коты позалазылы, та завэлысь быться... (Вэрнувся од двэрэй, сив на лави). Трэба хоч закурыть цигарку, чи нэ пэрэбье вона трохы охоту на йижу. (Выймае з кышени кысэт, дистае з нэй махорку и крутыть цигарку). Бувае и такэ, шо отакэчкы сыдыш, покы и звэчерие, а змины тоби усэ нэма та й нэма... И чорты б побылы йихнього батька з отакым порядком! (Устав, прыйшов до двэрэй, запалюе цигарку и пускае дым на двир). Ну, та вже ж такы, Бог дасть, дижду змины, а тоди до другой чергы буду слободный тыжнив на сим, або и на восим ... (Курыть цигарку и позырае туды и сюды). О! Идэ швыдэнько пидпысарый... Поспишае, аж спотыкаеться... а ондэчкы выткнувся и сам пысарь. (Помовчавши). Добрэ им, пообидалы, так зараз прыймуться так за роботу, шо аж пира скрыпитымуть.

      * * *

      Ява 2

      Сходыть по схидцях на рундук, а тоди идэ в калидор пидпысарый, молодый парубок, одягнутый у гарну черкэску, з срибными газырямы и з малэнькым кынжалом у срибний оправи. На голови сира шапка, заломлэна на-бик.

      Пидпысарый. (Здоровкаеться по-военному, прыкладаючи руку до шапкы). Здоров Пэрэпэлычка, мала-нэвэлычка!

      Днювальный. (Вытягаеться, шуткуючи, у хронт и робыть рукою пид-высь). Здравия желаю, господын пидпысарый!

      Пидпысарый. Та шо це? Хиба ты и доси на тыжньовий?

      Днювальный. Та й доси ж бо змины чорт-мае!

      Пидпысарый. Ище и нэ обидав?

      Днювальный. А вже ж шо ни! Хоч бы тоби мала крыхта була в рота!

      Пидпысарый. (Помалу свыстыть). От туды к чортовому батькови!

      Дослужилысь наши козакы! Це поганэ дило! Ось я скажу Пэтрови Сэмэновычу, а вин доложить отаманови.

      * * *

      Ява 3

      Сходыть на рундук и пидходыть до их пысарь, чоловик сэрэдних лит, у черкэсци з срибным кынжалом и газырямы. На голови чорна каракулэва шапка, з красным вэршком и срибными на йому галунамы.

      Пысарь. Здоров був, козаче!

      Днювальный. Здравия желаю, Пэтро. Сэмэновыч!

      Пидпысарый. Ось дывиться, Пэтро Сэмэновыч, якый порядок у военного пысаря! И доси Пэрэпэлычка нэ снидав и нэ обидав, а змины ще нэмае. Колы ж вона будэ, хиба у вэчери?

      Пысарь. (До пидпысарого). Постой, хлопче! Ты ще молодый, а дуже гострый! Яка ж тут вына военного пысаря? Його дило — выдать нарядный спысок козакив, якым дийшла черга на тыжньову; а зибрать их и поставыть на свое мисто, це вже дило помошныка отамана з нарядчиком.

      Пидпысарый. Ну, шо ж, колы нэ пысарь, так помошнык з нарядчиком вынувати, а козакы ось голодни цилисинькый дэнь стоять, дожидаючи змины.

      Пысарь. Яй сам про тэ давно знаю, та усэ нэ було случаю новому отаманови сказать. Ось я йому сьогодни як нэбудь про тэ нагадаю, як шо нэ забуду, так вин другый порядок навэдэ.

      Днювальный. Поклопочить уже, Пэтро Сэмэновыч, дай Бог вам здоровля, — нэ забудьтэ. Бо самому мэни, прызнаться, балакать про тэ з отаманом, якось нэзрукы.

      Пысарь. Добрэ, добрэ. (До пидпысарого). Нагадай мэни сьогодни про тэ, щоб я нэ забув.

      Пидпысарый. Добрэ, нагадаю.

      Пысарь. (До днювального). А шо, чи хто е в правлении?

      Днювальный. Прыйшов помошнык новый, зминыв старого, та дижурни позминялысь, а козакы, яки слободни, пишлы ще зутра додому, пооставалысь тилькы ти, шо на своих постах стоять, а змины усэ нэмае.

      Пысарь. Тай бильш ничого?

      Днювальный. Ни, прыйшов ще казначей, та сходчикив посходылось чоловик з дэсяток, чи й бильше: сыдять у зборний — балакають. Сьогодни, кажуть. сходка будэ, чи шо...

      Пысарь. Та будэ ж сходка, та ще й вэлыка и дуже довга; бо роботы та усякого калмагалу будэ стилькы, шо хватыть до пивночи. Сьогодни будэм кабакы з торгив здавать.

      Днювальный. То ж то я дывлюсь, шо сходчикы почалы рано сходыться, та й думаю: чого воно? Аж воны, бач, зарани нюхом чують, шо довэдэться доброго могорычу выпыть.

      Пысарь. Та то вже як водыться: могорыч сходчикам будэ добрый, як шо здамо поцинно кабакы... А отамана ще нэма в правлэнии?

      Днювальный. Нэмае.

      Пысарь. Стий же на крыльци та добрэ пыльнуй, шоб нэ проглядив, бо скоро и отаман прыйдэ.

      (Пишов з пидпысарым у канцелярию).

      * * *

      Ява 4

      Днювальный. (Остался сам, став на рундуци, за порогом и позырае туды и сюды). От и добрэ, шо нагодывся пысарь. Може такы вин доложить отаманови, а той нэбэзпрэминно зробыть за тыжньову одбучу ынший порядок. Нэхай уже сьогодни оддижурю бильше, чим трэба, так затэ дали будэ лэгше... эгэ... А дома борщ стоить на прыпычку та мэнэ дожидае... ох, як догрэбусь я сьогодни до його, так цилисинькый горщик выйим, до самисинького дна, та добру паляныцю умэтэлю!.. Та дэ й нэ ззысты? Здаеться, цилу б собаку ззив, нэ то паляныцю! (Помовчавши трохы). Так от ыродови души, пэсыголовци, з його козакамы! На крыльце тры чоловикы назначено, так хоч бы одын прыйшов! Уже ж, здаеться, давно пообицалы, так мабуть писля обида вылэжують, махамэты, а шо товарыщ тут стоить зутра нэ йивши, так про тэ им ни гадкы! (Ще помовчавши). Так ось воно шо... будуть кабакы сьогодни здавать на другый рик... добра штука! Оце як бы я нэ скинчив був свою тыжньову, а тилькы сьогодни заступыв, так довэлось бы и мэни добрэ горилкы выпыть. Шкода. (Пыльно прыдывляючись у одын бик) О! Такы правду казав пысарь... Ондэчкы и батько наш выткнувся из попэрэчной улыци... (Стае ривно по-козацькому). Идэ поважно, як слид отаманови, а всэ такы трохы, выдно поспишае, бо аж кытыця коло шашкы тэлипаеться... а в тий кытыци уся отаманова сыла... Гарного отамана обибралы наши батькы... молодый ще чоловик и собою дуже показный... та й розуму в голови, кат його нэ взяв, такы дуже багато. Хто б до його нэ поткнувся, чи з жалобою, чи за совитом, усякому вин толку вставыть... Ось уже вин нэдалэчко, мабуть пора нагукать дижурного, шоб выйшов до його з рапортом. (Пидносыть до рота свысток (сюркало) и трычи сюрчить у його).

      * * *

      Ява 5

      3 канцелярии швыдко выскакуе дижурный, молодый уряднык, у черкэсци и пры шашци. На голови шапка з урядныцькыми галунамы.

      Дижурный. Шо там такэ?

      Днювальный. Идэ отаман.

      Дижурный. Далэко?

      Днювальный. Ни, ось уже блызэнько.

      (Дижурный выходытъ за пориг и стае на мисто днювального, а цей поступаеться назад, у калидор, и стае збоку двэрэй).

      * * *

      Ява 6

      Сходыть по схидцях на рундук и пидходыть до дижурного станышный отаман у чорний черкэсци, красному бэшмэти з кынжалом и шашкою пид сэрэбром и рэвольвэром у кобури. До шашкы прычеплэный срибный офицерськый тэмляк (кытыця). На плэчах погоны (палэты) вахмыстра, на голови каракулэва чорна шапка з галунамы.

      (Ставши одын проты другого, пидносять обыдва по военному руки до шапкы. Тэж робыть и днювальный).

      Дижурный. (Проказуе рапорта). Господын отаман, пры станышному правлэнии усэ состоить благополушно.

      Отаман. Здрастуй, дижурный, и ты, коваче!

      Дижурный и Днювальный. (Разом). Здравия желаю, господын отаман!

      Отаман. (До дижурного). Хиба ж так рапортують, як оце ты? Скилькы уже разив я прыказував и помощныкам и дижурным, а вы нияк и доси нэ понаучуетэсь, шо трэба казать у рапорти!

      Дижурный. (Пидносыть руку до шапкы усякыи раз, як шо отаманови каже). Та нэначе ж я, господын отаман, выказав усэ, шо слид.

      Отаман. Выказав, чого нэ трэба, а шо трэба, того дасть-бог! На якого бисового батька мэни потрибно знать, чи вы тут у правлэнии благополушни, чи вы живи та здорови? Знаю добрэ, шо вас тут гурт вэлыкый, та тилькы дила чорт-ма. Покы я у правлэнии, так уси нэначе и служать, як слид, а як пишов, так або горилку крадькома пьють, або у карты грають.

      Дижурный. Никак нет, господын отаман, горилкы в правлэнии нэмае и заводу, та й карт ни в кого нэмае.

      Отаман. Знаю, шо зараз нэмае, бо ждэтэ в правлэние отамана... Слухай же, шо я тоби казатыму, та добрэ слухай: за благополучие в правлэнии мэни нэ трэба рапортувать, бо я сам тут шо-дня буваю и добрэ знаю, шо тут робыться. Трэба усякый дэнь проказувать у рапорти о благополучии в станыци и в станычному юрти, по тий хворми яку я помощныкам выдав. А колы шо нэблагополушно, так тоди трэба тилько про тэ в рапорти сказать. З такым рапортом трэба выходыть нэ тилькы до мэнэ, а и до усякого начальныка, або офицера, якый прыидэ в станыцю по дилам службы.

      Дижурный. Слушаю, господын отаман. Дозвольтэ доложить: як вы заступылы на отаманство, так сьогодни я оце став на дижурство тилькы упэрвэ. А помощнык мэни ничогисинько за рапорт нэ казав.

      Отаман. Нэ казав?

      Дижурный. Нэ казав ничого.

      Отаман. Як же це так? Вин обовьязан, як заступав новый наряд козакив, усим розтолкувать, яка у кого служба, и чого я, станышный отаман, од усякого трэбую.

      Дижурный. Та нэ знаю, господын отаман, може вин чим заклопотався, та забув про тэ.

      Отаман. Отож-то воно и лыхо, шо одын нэ знае, або нэ чув, а другый чи забув, чи прыказать нэ хоче. Дэ помощнык?

      Дижурный. У канцелярии, коло пысарив сыдыть.

      Отаман. Поклыч його зараз сюды.

      Дижурный. Слушаю. (Узявшись рукою за шапку, швыдэнько, пидстрыбом, пишов у канцелярию).

      * * *

      Я в а 7

      Отаман и днювальный.

      Днювальный. (Про сэбэ). Оце як раз пид стать: трэба мабуть доложить, шо мэни змины нэмае. (Прыкладаючи руку до шапкы). Дозвольтэ доложить, господын отаман!

      Отаман. А шо такэ?

      Днювальный. И доси, господын отаман, нэмае мэни змины, а стою я з самого утра: ище нэ снидав и нэ обидав.

      Отаман. Отака чортова робота! Як же воно так?

      Днювальный. А хиба ж я знаю? Воно пры нашому правлэнии и давно так вэдэться. Як колы, так ждэш у нэдилю змины до саминького вэчора.

      Отаман. Так от хамовой нэвиры порядкы! Ну, хиба це козацька служба? Хиба це добрэ козацькэ товарыство? Це якась чортова свайба, та й годи. Та чи скоро я вывэду усю оцю дурныцю?.. (До днювального). Ну, добрэ, шо ты мэни самому про це сказав. Ось я визьмусь за их з другого боку, бо выдно мало им тилькы прыказувать, а трэба усякого ще й заставыть робыть тэ, шо я хочу.

      * * *

      Я в а 8

      3 канцелярии выходыть помошнык отамана, молодый ще уряднык, у черкэсци, з шашкою и рэвольвэром пры боци На голови шапка з урядныцькыми галунамы. Слидком за ным ще дижурный.

      Помошнык. (Прыкладаючи руку до шапкы). Чого звольтэ, господын отаман?

      Отаман. Здрастуйтэ, помошнык!

      Помошнык. Здравия желаю, господын отаман!

      Отаман. Скажить вы мэни, Бога рады, якый вы мэни помошнык, колы я нэ бачу од вас ниякой помочи?

      Помошнык. Та наче ж я, господын отаман, у всякому дили стараюсь и роблю шо слид?

      Отаман. Якэ тут у чортового батька старання, колы вы нэ выповняетэ моих прыказаний?

      Помошнык. Якых прыказаний, дозвольтэ дознать?

      О т а м а н. (3 сэрцем). Усякых! Шоб я нэ прыказував, ничого того нэ робыться, а у правлэнии така роспущеность, такэ бэзладдя, шо дали никуды! Так дуже уси стараетэсь, так за дило гарно бэрэтэсь, як ото чорт лэтыть, та й ногы звишав! Докы воно отак будэ, я вас пытаю? Помошнык. Нэ можу знать, господын отаман, черэз шо я вам став нэвгодный и чим провынуватывся?

      Отаман. Черэз тэ нэвгодный, шо нэ робытэ того, шо трэба. Чого ось дижурный нэ знае свого рапорта?

      Помошнык. Вынуват, господын отаман! Усим дижурным я постоянно прыказую, а ось цьому нэнароком забув сказать.

      Отаман. Забув? Ото и добрэ! Так от, шоб вы бильше нэ забувалы, я вам прыказую: усякым утром шоб до мэнэ з рапортом выходылы нэ дижурни, а сами помошныкы, и оцю обовьязанность з завтрашнього дня вы починаетэ пэрвый. Дижурни нэхай рапортують другому начальству, кому слид.

      Помошнык. Слушаю, господын отаман.

      Отаман. Так будэтэ мэни рапортувать, покы нэ научитэсь добрэ сами и нэ понаучуетэ усих дижурных.

      Помошнык. Понимаю, господын отаман.

      Отаман. Це одно. А тэпэр скажить мэни, черэз шо оце из самого утра стоить козак голодный, а змины йому нэмае?

      Помошнык. Та ще и доси козакы нэ зибралысь.

      Отаман. Чого ж це так?

      Помошнык. Нэ можу знать, господын отаман...

      Отаман. (Пэрэбывае з сэрцем). Як то «нэ можу знать?» Вы повынни добрэ про тэ знать, бо вы есть старший начальнык усього козацького наряду пры правлэнии!

      Помошнык. Дозвольтэ доложить, господын отаман! Наряд зробыв старый помошнык, шо сьогодни зминывся, а я прыйшов на готовэ. Може наряднык погано загадав, або може козакы розлинувалысь — погано сходяться на службу...

      Отаман. Та по-вашому то воно так, а я ось думаю зовсим по-другому. Мэни здаеться, шо тут ни нарядчик нэ вынуватый, шо погано загадав, ни козакы, шо розлинувалысь и погано сходяться на свою козацьку службу. У всий выни тут одни мои помошныкы!

      Помошнык. Ничого мы нэ можемо, господын отаман, поробыть з нымы — нэ хочуть слухаться.

      Отаман. Та отакых помошныкив, як вы, нихто, звисно, и слухать нэ будэ!

      Помошнык. Колы ж народ дуже роспущенный...

      Отаман. (Пэрэбываючи). Вы ж их и пороспуськалы, бильш нихто!

      Помошнык. Та хто його знае, а тилькы трэба за их добрэ узяться, господын отаман, та батькивською рукою усякому чуба намнять, так отоди и козакы будуть, як козакы.

      Отаман. Так шо ж вы дожидаетэ, покы я за це дило визьмусь?

      Помошнык. Та звисно, господын отаман, на тэ ж вы и батько над цилою станыцею. Як бы вы за их узялысь, як слид, так усякый бы послухав.

      Отаман. Так он воно шо! А я, прызнаться, и доси того и нэ знав! Добрэ, як шо так. Я и сам давно бачу, шо бэз мэнэ вы кулишу нэ зварытэ. Тилькы я найупэрэд добрэ визьмусь за своих помошныкив, шоб воны сами зналы, як трэба служить, так аж тоди, мабуть, уси дила пры правлэнии пидуть на лад, та й козакы будуть добрэ слухаться.

      Помошнык. За воли вашой, господын отаман.

      Отаман. А шо, може це вам нэ до-души?

      Помошнык. Никак нет, господын отаман, — наше дило служить по правди та слухаться.

      Отаман. Ну, гаразд. Колы есть охота служить та слухаться, так от же слухайте добрэ, шо я зараз казатыму. Строго и нэодминно прыказую вам: новый наряд козакив и усих служащих пры правлэнии на другый тыждэнь загадать зарани, а в суботу, як задзвонять у церкви до вэчерни, шоб уси булы тут, як одын. Хто у показанэ врэмя нэ прыйдэ, прытягты сылою, и за тэ в наказание будэ вин служить дви нэдили пид ряд. Нэхай нарядчик отак загадае усим, та шоб и сам вин у суботу був тут з новым нарядом. Старого наряду из правлэния нэ пуськать, шоб уси булы на мистах. Колы новый наряд збэрэться, зробыть йому пэрэклычку и тоди уже доложить про тэ мэни. Я сам новому нарядови прыкажу и розтолкую уси його обовьязанности, а писля того уже вин зробыть змину старому нарядови. Отакый порядок шоб був кожного тыжня, для чого я дам вам мое рукопыснэ прыказание и вси помошныкы нэхай на йому роспышуться. Якый помошнык нэ зробыть так, як оце я прыказав, будэ тэж служить пры правлэнии дви нэдили пид ряд, умисти з тымы дижурнымы та козакамы, яки поганою службою, чи якым ослушанием того зароблять. Чи добрэ вы усэ розибралы, шо я прыказую?

      Помошнык. Розибрав чисто усэ, господын отаман.

      Отаман. Шо ж, як воно вам здаеться?

      Помошнык. Та усэ так добрэ, шо лучче и выдумать нэ можна. Пидогналы у саму точку!

      Отаман. Глядить же, шоб и вы усэ пидогналы у точку, а то лыхо вам будэ!

      Помошнык. Постараюсь, господын отаман.

      Отаман. Побачу на дили, якэ у вас буде старання. Ну, а ось днювальный всэ ж такы стоить голодный. Чи есть у правлэнии хоч одын вэрховый козак?

      Дижурный. Одын есть, господын отаман, тилькы шо заявывся з конэм на одынарну службу; а стари чисто уси в розгони.

      Отаман. Добрэ. Пиды ж прыкажи йому, нэхай зараз сядэ на коня та пойидэ загадае завдругэ тым козакам, яки назначени на днювальство отут у калидори. Та нэхай нэ прозьбою их просыть, а прямо в потылыцю гоныть.

      Дижурный. Понимаю, господын отаман. (Идэ у канцелярськи двэри).

      Отаман. (До днювального). А ты, козаче, пидожды уже, будь ласка, покы прыйдэ тоби змина. (Дистае з кышени гаман, выймае гроши и дае днювальному). Ось тоби на табак за добру службу.

      Днювальный. Покорно благодарю, господын отаман.

      (Отаман идэ у свою кимнату, а помошнык у канцелярию).

      * * *

      Ява 9

      Днювальный. (Одын). От cпacыби йому, дай Бог здоровья!

      (Дывыться на гроши). Каже — на табак. Та тут нэ то на табак, а и на горилку будэ — цилых двадцать копийок дав. (Выймае кысэт з табаком и кладэ туды гроши). Нэбэзпрэминно набэру горилкы, идучи додому, та выпьем удвох из жинкою за його здоровья... (Сидае на лави и курыть цигарку). Трэба мабуть закурыть, шоб дома нэ журылысь... (Трохы помовчавши). От отаман, так отаман! Уже ж и розумна голова! Направыв у калидори таку кумэдию, шо аж любо було слухать... Як узяв же на цугундэр дижурного за рапорт, a тоди як прыскипався до помошныка, так той тилькы: тули-мули, тули-мули, та нэ зна, як и выкрутыться. Та куды ж йому було и крутыть, колы вин кругом у всий выни! Тилькы и речи у його, шо «нэ можу знать», та «вынуват», та «за воли вашой»... А отаман одно його шкылюе, та на вси бокы шпэтыть!.. Прямо кумэдия, ий же ты Богу! (Смиеться). Га- га-га-га!.. А нэ даром такы я сьогодни отут простояв пивдня. Одно, шо заробыв своею службою од отамана на могорыч, а другэ, — шо своими ушамы почув новый прыказ за тыжньову одбучу. Та уже ж и до дила склав свий прыказ отаман, — прямо як сокырою вытэсав! Розумнише и сам бы царь Салимон нэ выдумав!.. Як задзвоныть, каже, у суботу до вэчерни, так шоб ycи булы тут, як одын!.. Оце по- мойому! Оце прыгнав у саму точку!

      * * *

      Ява 10

      Из зборной выходыть у калидор одын за другым чотыри чоловика сходчикив. Уcи з сывыми та з билыми бородамы, у старэнькых черкэсках давнього покрою, з высокыми дэрэвьяными газырямы з затычкамы. У двох чи трьох на грудях высять мэдали та хрэсты за службу на Кавкази. Сидають рядом на лави, шо стоить коло двэрэй.

      1-й выборный. (До днювального). Сыдилы-сыдилы у зборний, та захотилось покурыть, а там, бач, отаман курыть нэ дозволяе.

      2-й выборный. Эгэ. Це нэ тэ, шо раниш було — куры, дэ хочеш, чи в зборний, то и в зборний.

      3-й выборный. А може воно и тут курыть нэ можна? Днювальный. Чом там нэ можна? Адже ж ось я курю.

      4-й выборный. Hи, у калидори можна. Я сам тут килькы разив курыв и отаман бачив, так ничого нэ каже. А шо в зборний забороняе, так то й добрэ. Бо раниш було як понакурюють, так и нэ продыхнэш.

      3-й выборный. Звисно, шо так воно и трэба. Нашому братови тилькы дай волю, так и у церкви почнуть курыть.

      1-й выборный. Та це правда. Трэба, шоб хто-нэбудь кой-колы народ осмыкував та пидтягав.

      2-й выборный. А цей отаман такы добрэ пидтягае за всячину. 4-й выборный. Эгэ. Тягнэ, аж комиp трищить.

      Днювальный. Та ось и зараз така у калидори була кумэдия, шо аж и доси мэни чудно.

      3-й и 4-й выборный. (Разом). Яка кумэдия? А шо такэ?

      Днювальный. Отаман xибa так роспикав дижурного та помошныка!

      1-й выборный. За шо ж то так?

      Днювальный. Заробылы. Одын нэ знае, шо в paпopти казать, а другый так добрэ стараеться, шо и дocи новый наряд козакив нэ зибрався. Ось и мэни з самого утра змины нэмае.

      2-й выборный. От туды к чортам собачим!

      1-й выборный. Эгэ, це дослужилысь до краю — дали никуды!

      3-й выборный. Та за це мало тилькы вылаять, а прямо быть трэба батькивською рукою, шоб зналы свое дило!

      4-й выборный. Та воно може скоро и до цього дийдэ, як отак служитымуть. Козакив як нэ лаять та нэ быть, так чорт-матымэ з их толку. Пропадэ тоди козачество ущент.

      1-й выборный. Я ж кажу, шо такы трэба комусь нашого брата осмыкувать та пидтягать, бо бэз того козак так розлинуеться, шо й на козака нэ будэ схожий. А бийка у цьому дили найщвыдче пидсобляе, особлыво нашому чорноморцеви.

      2-й выборный. А хиба наши чорноморци яки? Дурни, чи шо?

      1-й выборный. Та чого ж там воны дурни?

      2-й выборный. А шо ж ты кажеш?

      1-й выборный. Та то, бач, мэни згадалось, шо сын мэни колысь росказував, як из службы був прыйшов.

      2-й выборный. Шо ж вин росказував?

      1-й выборный. Служив вин, бачиш, у такий сотни, шо було в ий половына козакив чорноморцив, а друга половына — линэйцив. Ну, вы ж сами добрэ знаетэ, яки оти линэйци, або, як их дражнять, — лэнчакы: языкы у их довги и на усяку брэхню воны дуже здатни, а наш чорноморэць бильше мовчить. От одын раз стоить мий сын коло командира сотни на вистях, а той вэдэ балачку з молодым хорунжим, та отак його навчае: «ты, каже, як хочеш колы у козакив правды допытаться, так ось як робы: лэнчаку, каже, давай волю, нэхай бильше брэше; так вин дурным языком и сам сэбэ уплэтэ и усих своих товарышив уплутае. Тоди, як дознаеш правды, набый им добрэ зубы. А чорноморцеви нияк нэ давай балакать, а зараз починай быть його по морди так може чого-нэбудь и допытаешся. Бо як дасы йому балакать, так вин и сэбэ выкрутыть и усих своих товарышив одозволыть, — так ничого у их и нэ дознаеш».

      Уси (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      Днювальный. Господа старыкы! Вы нэ дуже тут гагакайтэ!

      3-й выборный. А хиба шо?

      Днювальный. Отаман прыказуе, шоб у калидори було тыхо.

      4-й выборный. А балакать же можна?

      Днювальный. Та балакайтэ соби, скилькы хочетэ, тилькы смийтэсь нэ дуже в голос.

      1-й выборный. Ну добрэ, шо хоч балакать можна, а рэготать мы бильше нэ будэм. Бо справди, як почуе отаман, так шоб и нам нэ прочитав якого-нэбудь «отче-нашу» навыворот.

      3-й выборный. Та як же його и нэ засмияться, колы ты, кумэ, дуже чуднэ выдумав про наших козакив.

      1-й выборный. Так хиба ж то я выдумав? То мий сын колысь отакэ росказував... Як нэ вирыш, так хоч сам його поспытай!

      3-й выборный. Чом там нэ вирю, колы воно так и е... А я и соби, як ты росказував, нагадав був про одно давнэ дило, як колысь оддила отаман Чернык та быв у одний станыци отамана. Кумэдия и там була нэ мала!.. Забув уже, хто про тэ росказував, а тилькы знаю, шо росказував прылюдно на базари, а мы, слухаючи, прямо животы булы порвалы од рэготу... Хто його знае, чи воно правда була, чи може брэхня... А вы про тэ ничого нэ чулы?

      1-й и 2-й выборный. (Разом). Ни, нэ чулы. Як роскажеш, той почуемо..

      3-й выборный. Та росказать нэ довго, цур тилькы нэ рэготаться дуже!

      2-й выборный. Та ни, мы помалу.

      3-й выборный. Ну, та вы ж уси добрэ знаетэ, якый був Чернык сэрдытый та скаженый, як був оддила отаманом?

      1-й выборный. Чом там нэ знаемо! Дався вин усим у знакы!

      4-й выборный. Ище б пак нэ знать! Та я його добрэ знаю, як ще у Аршавському дивизийони служив. Вин и там був такый клятый!

      3-й выборный. Я пак и забув, шо ты служив у Apшави. Так вин и там вас добрэ колошкав?

      4-й выборный. Ого! Аж пирья з нас лэтило!

      1-й выборный. Та росказуй уже, кумэ, шо почав, про Черныка!

      3-й выборный. Так ото, бачиш, такэ було дило... Самэ тоди выйшло новэ положение: замисто уизду, став у нас Ейськый оддил; замисто уизного началныка прыслалы до нас оддила отаманом полковныка Черныка...

      2-й выборный. Та знаемо про тэ добрэ, — росказуй дали!

      3-й выборный. А ты колы слухаеш, так слухай, — нэ забывай мэни бакы!

      2-й выборный. Та кажи уже, я мовчатыму!

      3-й выборный. Ну, так ото, значить, як прыихав Чернык у Ейськый город, так зараз и почав заводыть по всиx станыцях усэ по-новому положению... От одын раз пыше вин отаманови... забув уже, якой станыци... чи Старощербынивки, чи Старомынськой, чи може якой другой... нэ буду казать, якой, шоб часом нэ вбрэхаться... пыше вин тому отаманови про якэсь дуже головнэ дило, и шоб нэодминно тэ дило обсудылы на станышному сходи. Эгэ. Пыше вин отакэчкы раз, пыше и вдругэ, пыше и втрэтэ, а отаман усякый раз йому одпысуе, шо так и так: нэ хочуть, каже, нияк сходчикы зробыть того, шо вин пыше...

      1-й выборный. Мабуть, шось дуже круто намалював, колы цилому сходови бач, прыйшлось навпопэрэк.

      3-й выборный. Та може. От писля того якось скоро трапылось Черныкови йихать черэз ту станыцю. Завэртае вин з дорогы до правлэния, шоб пэрэпрягты конэй, колы дывыться, аж на площади станышна сходка. А була, значить, самэ нэдиля. Звэлив вин пидйихать прямо до сходу, злиз з коляскы, та й ще в сэрэдыну до отамана. Прыняв од його рапорт, поздоровкавсь, а тоди и пытае його: «А шо? Чи зробыв ты, каже, на сходи отэ дило, про якэ я тоби скилькы paзив пысав?» А той каже: «Hи, ще нэ зробыв». — «Так чого ж ты, каже, хамлэт, дожидаеш од мэнэ, xибa оцього» Та зараз змаху тьоп, отамана по мармызи!..

      2-й и 4-й выборный. (Разом) О такой прэсвятой! Отаки та ще и лучче!

      3-й выборный. А станычный отаман, кажуть, сам був чоловик сэрдытый и на руку такы дуже важкэнькый. Так вин нэ довго думаючи, повэрнувся до схидчикив, та як крыкнэ: «Черэз вас, сяки- таки души, мэнэ началство бье, а вы тилькы дывытэсь?» Та тоди зараз крайнього хряп по зайдах! А за ным другого, а там трэтього, та й пишов скризь пидряд кулака до пыкы прыкладать...

      Уcи. (Зтыха рэгочуть) Га-га-га-га!

      3-й выборный. А сходчикы бачуть, шо лыхо, пидобралы свои полы та врозтич... куды хто попав...

      Уси. (Трохы дужче). Га-га-га-ra!

      3-й выборный. Зосталысь на мисти тилькы Чернык та отаман з пысарэм.

      (Уси дэяку хвылыну зтыха смиються).

      1-й выборный. Уже ж и чудна твоя брэхня, кумэ, ий же ты Богу! Га- га-га-га! Як бы нэ в правлэнии, так прямо кышкы б порвалы од рэготу.

      4-й выборный. Оце так брэхня, прямо — кумэдия, та й годи!

      2-й выборный. Та хто його знае, чи брэхня, чи може и правда була!

      4-й выборный. Та колысь може и правда була, та тилькы тэпэр уже зачерствила!

      1-й выборный. Ну, а шо ж, кумэ, дали було?

      3-й выборный. Та шо ж дали? Похвалыв, кажуть, Чернык, отамана за службу та й каже: «отак бы ты и давниш зробыв, так уже давно було б дило готовэ. Тэпэр, каже, поклыч сходчикив, так воны и супротывнычать нэ будуть, — зараз дило тэ зроблять»...

      1-й выборный. Шо ж, зробылы?

      3-й выборный. Та звисно, зробылы. Проты началства, брат, ничого нэ вдиеш, — на тэ воно прыставлэнэ, шоб над намы командувать...

      * * *

      Ява 11

      Одчиняються з отаманськой кимнаты двэри и выходыть у калидор станышный отаман. Днювальный и ycи выборни устають з лавы.

      1-й выборный. (На бик). Оце як раз! Заробылы! Вылае нас зараз, як скурвых сынив!

      3-й выборный. (На бик). Эrэ. Ще як бы и в холодну нэ посадыв!

      Отаман. Здравствуйтэ, господа старыкы!

      Уси (Разом). Здравия желаем, господын отаман!

      Отаман. (Вэсэло и прывитно). А я чую, шо у вас тут у калидори дуже вэсэло, та й думаю: пиду послухаю, про шо воны там так гарно балакають?

      4-й выборный. Та дэ там гарно! Як раз, господын отаман, и балачка у нас, як на тэ, така пуста выйшла, шо и слухать ничого, бо нэма ничого путнього... Згадалы трохы про старовыну, та й стало ycим нудно... Звыняйтэ, як шо може вам якэ бэзпокойство зробылы...

      Отаман. Та ничого, ничого. Я самэ скинчив був свою роботу, колы чую, аж у вас тут такый вэсэлый гомин... Воно, звисно, у калидори такы и нэ слид дуже cмияться, бо бувае у правлэнии началство, та й пысарям од того noмиxa в ихний роботи... ну, а так, зтыха чом нэ побалакать?.. А хотив бы я усэ такы знать, про яку ж таку старовыну вы згадалы, шо аж смияться почалы?

      1-й выборный. Та нэ яка и старовына, господын отаман, — дило було нэ дуже давно. Ось кум росказував, як оддила отаман Чернык у якийсь станыци ударыв на сходи отамана по щоци за тэ, шо той из сходчикамы нэ захотилы якогось дила зробыть. А отаман той та був сам чоловик сэрдытый. Так вин засукав рукава, та й заходывсь ycиx сходчикив пидряд быть, a ти побачилы, шо дило навспряжкы поганэ, та давай на вси бокы тикать.

      Отаман. (Рэгоче). Га-га-га-га! Оце так брэхня! Та й выдумають же людэ отаку дурну нисэнитныцю!

      2-й выборный. А може воно, господын отаман, и справди отак було?

      Отаман. Та ни, яка там правда! Чернык хоч и сэрдытый був пан, а всэ ж такы розумный и диловый чоловик. Отак прылюдно вин бы николы нэ ударыв отамана, та й сходчикив нэ дозволыв бы быть... Як то можна!.. Та вин же и сам чорноморськый козак, так xибa вин захотив бы отак глумыться над своими козакамы та ще и на станышному cxoди? Hи, це простисинька брэхня, та й бильш ничого!

      3-й выборный. А всэ ж такы, господын отаман, кой-кому и Чернык давав понюхать своей панськой долони...

      2-й выборный. Ого, ище як! Бувало тэ часто и густо!

      3-й выборный. Та ось, прымирно сказать, ycи мы добрэ знаемо, як вин колысь нашого казначея Семена Пиддубського ляснув по пыци, колы нэ хватыло було у його в сундуци грошей пьятнадцять, чи симнадцять копийок... «Дэ ты, каже сякый-такый, их дивав? Пропыв?» Та зараз тьоп його по мармызи!

      Отаман. Так то ж зовсим другэ дило! На тэ Чернык, сказать по правди, нэ дуже скупый був, и як хто заробыть, так швыдко було добудэ од його доброго ляпаса... А тилькы, всэ ж такы, нэ отак прылюдно на сходи, а дэ-нэбудь у кимнати... Черэз тэ його ycи отаманы, пыcapи та казначеи так дуже боялысь, шо кажный прямо из кожи лиз, та на своему дили старався...

      1-й выборный. Та це правда. А дэ страх, там, кажуть, и Бог.

      4-й выборный. Уже шо страшный був пан, так куды там! Було прямо ycи трэпэчуть, як дожидають його прыйизду. А у правлэнии зробыться так тыхо, шо нихто и нэ шамаркнэ, тилькы одни пыcapи пэрамы скрыплять.

      Отаман. А ось прыгадайтэ вы добрэ, шо було в наших станыцях доброго, ще до Черныка, и шо стало упосли, як вин проатаманував шось годив з дэсяток. Покы його нэ було, так ycи станыци булы прямо голисинькы, ни на шо и оком було зкынуть; а як зачав вин батькувать, та добри козачи порядкы заводыть, так усяка станыця обрядылась, прямо як пысанка.

      Уси. (Разом) Эгэ. Це так! Так воно и було!

      Отаман. Та як же? Я хоч и далэко за ycиx вас молодчий, а добрэ знаю, шо отут робылось у правлэнии, як ище було у нас уизднэ начальство. Я тоди був парубком и цилый год ходыв дэсятныком пры правлэнии, так добрэ прыдывывся до усього... Кажный дэнь було, з утра до вэчера, у правлэнии одно могорычи пьють; а на столи у пысарни, замисть каламарив, бильше шкалыкы шклянни стоять, та пляшкы з ropилкою. Людэй було сюды усякых натовпыться, та разных баб нашевкаеться; понаносять бублыкив, осэлэдцив, сала та цибули, та й хороводяться отут цилисинькый дэнь: пьють, йидять, крычать та лаються, а як колы, так ще и писни заспивають. А нас, дэсятныкив, одно тилькы ганяють було у кабак по горилку...

      2-й выборный. Було, було! Отакэчкы и було, господын отаман!

      Отаман. Понапываються було пьяни: и отаман, и пыcapи, и ycи судди, прямо аж гыдко було на их и дывыться, а шоб колы дило якэ путнэ робылы, так я того за цилый год мало и бачив... А шо було доброго у нас у обчестви? Ничогисинько! Правлэние мистылось нэ в xaти, а в якийсь прямо зэмлянци; за школу правыла нэвэлычка старэнька хатка з розбытыми шыбкамы, а у двори в правлэнии, замисто усякой хозяйськой справы, тилькы одни колючкы рослы...

      3-й выборный. Так це так! Про тэ мы добрэ знаемо, господын отаман! Чорт-мало порядку, чорт-мало и дила, — тилько одно пьянство.

      Отаман. Ну, а тэпэр послухайтэ, шо я скажу дали. Колы заступыв полковнык Чернык отаманом оддила, так я тоди уже почав козакувать, та вин же и вырядыв наш эшелон з Кислякивськой станыци на службу за Кавказ. Шо ж бы вы думалы? Як прослужив я чотыри годы та вэрнувся додому, так прямо нэ вгадав cвоей станыци! Дывлюсь,— на площади стоить новисинькэ гарнэ правлэние, нова вэлыка школа, церква, хоч и стара, та обмальована усякою краскою... Скризь, куды нэ глянь, усэ в станыци наче обрядылось у нову одэжу. Нашо уже улыци? И ти сталы чисти та rapни, — ни бурьяну, ни колючок нэмае и заводу! А як прыйшов я у правлэние, так ще бильше здывувався на тэ, шо там побачив: усякому е свое мистo, усякый робыть свою роботу, — ни гульбыща, ни пьянства, ничого того и нэ побачиш! А у правлэнському двори прямо благодать господня: дэ раниш тилькы колючкы рослы, бурьян та булыголова, там стоять нови capaи та конюшни, а в иx повно конэй, тарантасив и усякой збруи та утвари. А шо найбильше мэнэ зачудыло, так це справа на случай пужарю: на углу двора, лыцем на площадь, стоить вэлыкый сарай, а в йому выставлэни рядком бочонкы на тачках з водою, дрогы з крюччамы, драбынамы, бычовою та видрамы, и усяка там друга справа, а сэрэд иx стоить новисинька пужарна машина з вэлыкою кышкою...

      2-й выборный. Эгэ, господын отаман, це ж и я того году довирэнным був и yмисти з отаманом йиздылы у Ростов купувать оту пужарну машину.

      Отаман. Так от бачитэ, як? И усэ оце зроблэно було за чотыри годы, а черэз шо? Черэз тэ, шо Чернык позаводыв скризь по станыцях добри порядкы, заставыв ycиx служить, як слид, на добро та на корысть станышному обчеству... Понаходыв та повыдумував усяки доходы у обчеську касу, a гроши бэриг, нэ дозволяв пропывать, красты, або тратыть бэз дила...

      1-й выборный. Эгэ. Диловый був чоловик, шо и казать, и хоч дуже був, сэрдытый, так затэ щирый козацькый отаман и батько, — научив нас ycиx, як трэба хозяйнувать та усякэ дило робыть...

      Отаман. От хоч бы взять, напрыклад, сьогодняшнэ дило: торгы на кабакы... Колы це дило повэлось? За Черныка! Покы його нэ було, так и кабакы нэ давалы обчеству доброй корысти, а тэпэр кажного году обчество кладэ у свою касу тысяч восим або и дэсять, як одну тоби копийку.

      1-й выборный. Так сьогодни кабакы будэм здавать, господын отаман?

      Отаман. Эгэ.

      1-й выборный. Он воно шо! А я доси про тэ и нэ знав.

      3-й выборный. Чи воно упьять забэрэ кабакы Ларыон Сахно?

      4-й выборный. Та звисно забэрэ! У його, брат, хватэ грошей на сорок кабакив!

      Отаман. Та то уже такэ дило: хто бильше на торгах обчеству заплатыть, той и визьмэ.

      1-й выборный. И докы вин будэ наши кабакы дэржать?

      2-й выборный. A xибa шо?

      1-й выборный. Шо? Xибa ты нэтутэшний, чи шо? Усим про тэ добрэ звисно, шо Сахно хоч и добри гроши обчеству заплатыть, а тилькы потим цилый год будэ продаваты нам нэ горилку, а просто саму воду...

      3-й выборный. А вже ж шо так! Правду кум каже! Купыш у кабаци пляшку горилкы, понюхаеш, — нэначе горилкою и воняе, а станэш пыть, так никоторой сылы в ий нэмае,— прямо вода, та й годи! Його, оцього Сахна, господын отаман, нэ слид и у правлэние пускать, нэ то шо! Як бы на мэнэ, так я його, бэсурського сына, давно б и з самой станыци вытурыв, з усим його чортовым кублом, шоб нэ поив нас водою, та нэ высмоктував из нас кров як та пьявка!

      Отаман. Та це так. Я сам хоч и мало горилкы пью, а давно про тэ чую од людэй, та й сам добрэ усэ знаю. Як шо упьять здамо йому кабакы, так трэба будэ заставыть його отут на сходи шоб дав обчеству обовьязок продавать цилый год добру горилку.

      3-й выборный. Воно, господын отаман, усякый год отак бувае. Як визьмэ Сахно кабакы, так прямо божиться на сходи шо будэ продавать добру горилку, а тоди цилый год водою нас напувае, а станышнэ правлэние мовчить, мов бы йому заципыло... По-мойому, так прямо нэ дать йому кабакив, та й усэ!

      1-й, 2-й и 4-й выборный. (Разом). Оце так! Отак и зробыть! Нэ дать, та й усэ!

      Отаман. Мэни и самому того хочеться, а тилькы нэ можна так, шоб зовсим нэ допустыть його на торгы, трэба, шоб була на тэ яка-нэбудь явна прычина.

      3-й выборный. Та якой ж ище трэба прычины, господын отаман, колы ycи мы добрэ знаемо, шо вин цилый год нас обманюе, та даром гроши бэрэ? Моталыга вин, пройдысвит — от шо! Одно слово — кабаччик! Будуть його за тэ на тим свити чорты гарячою водою напувать!

      1-й и 4-й выборный. (Разом). Уже ж нэ як! Так йому и трэба, махамэтови!

      Отаман. Добрэ, колы так. Я и сам сьогодни цилый дэнь про тэ думаю. Мабуть мы ось як зробымо. Идить вы у зборну, та добрэ про тэ балакайтэ з другыми сходчикамы, бо трэба, шоб увэсь сход на це був у згоди, як одын чоловик. Порадьтэсь добрэ з тымы, шо уже прыйшлы, а тоди з другымы, яки упосли пидийдуть. Колы ж збэрэться увэсь сход, так мы пэрэд торгамы навэдэм нэвэлычкэ слидство, пидставымо свидчикив, запышем усэ у протокол, а тоди цилым сходом и постановымо, шоб Сахна на торгы нэ допустыть, та й квыт!

      Уси. (Разом). Добрэ! Оце добрэ! Так и зробымо!

      3-й выборный. А тилькы, господын отаман, есть помиж намы и таки братчикы, шо будуть за Сахном руку тягты, бо давно уже од його могорычи забралы.

      Отаман. Чув я и про тэ. Та ничого, мы их угадаемо! Кажить им од мэнэ зарани, шо я иx за тэ выставлю супротывныкамы цилого обчества, так шоб упосли нэ каялысь. Колы забралы могорычи, так нэхай лучче мовчать, бо лыхо им будэ!

      1-й выборный. От спасыби вам, дай Бог здоровья! Добрэ будэ, господын отаман, як мы Сахнови до хвоста чайнык прычепым!

      3-й выборный. Эгэ. Укрутым йому хвоста, колы дуже довгый!

      Отаман. Ну, так ото ж идить, та добрэ побалакайтэ, шоб було у нас це дило напоготови.

      (Отаман идэ у свою кимнату, а сходчикы у зборну).

      * * *

      Я в а 12

      Днювальный. (Одын). Эгэ. Мабуть такы урвалась Caxнови удка... Цей отаман колы за шо визьмэться, так уже докаже на бубни.. Бач, каже, спэрва слидство зробым, та у протокола запышем, а тоди — за хвист та на сонце! Хытрый... И усякэ тоби дило знае, як за його узяться и куды його повэрнуть... Розумна голова, шо и казать! (Сидае на лави, дистае кысэт и крутыть цигарку). Мабуть закурыть цигарку, а то нэ йивши, та нэ курывши, прямо аж уха попухлы. (Устае, идэ до двэрэй и запалюе цигарку). Довго нэмае змины... Ну, та вже нэбагато ждать — скоро хтось заявыться... затэ, хоч и выголодаюсь добрэ, так набэру горилкы та выпью за здоровье отамана... (Ходыть килька разив по калидору од двэрэй до публикы и назад до двэрэй, курыть цигарку и балакае сам з собою). Тэпэр прямо гарно стало и служить пры правлэнии... Цей отаман раз-у-раз шо- нэбудь выдумае... и усэ так до-дила, шо аж душа paдие... ну, та й цупко вин бэрэться за усячину и усэ, бач, навэртае на свою руч...

      * * *

      Ява 13

      Колы днювальный повэртае од двэрэй и помалу идэ до публикы, зараз слидом за ным, у одну мыть, входыть, крадучись, босый хлопэць, швыдко кладэ черэз nopиr у калидор вэлыкого рака, з прывьязаным до клэшни у конвэрти пысьмом, чи якою прозьбою, а тоди зараз же повэртае назад и зныкае. Рак помалу лизэ по калидору и тягнэ за собою прывьязаный конвэрт з прозьбою.

      * * *

      Ява 14

      Днювальный. (Одын. Доходыть до публикы и повэртае назад. Побачивши рака, стае здывованый и дывыться, як той од двэрэй прямуе до його). Тю-рю-рю-рю!... Дывысь! Рак лизэ... Видкиля вин узявся?... Так от, чорты б побылы його батька... Чи ты ба? Ще и пакэт якыйсь за собою тягнэ... выдно з прозьбою до отамана... От тоби и нова кумэдия! Прямо чудасия завэлась у правлэнии, та й тилькы! (Прыгнувся до рака и розглядае його). Ище и мокрый, мабуть нэдавно з ричкы... (Пидводыться). Шо ж його робыть? (Думае). Трэба выдно гукнуть дижурного, нэхай шо зна, тэ з ным и робыть. (Выймае сюркало и сюрчить помалу одын раз).

      * * *

      Я в а 15

      Из канцелярии выходыть дижурный.

      Дижурный. Шо тут такэ?

      Днювальный. Та тут ось кумэдия, господын дижурный.

      Дижурный. Яка кумэдия?

      Днювальный. Та подывиться самы (Показуе на рака). Рак ось прыйшов з прозьбою до отамана.

      Дижурный. (Углядивши рака) Тю-тю на кутю! Ты глянь — рак! Ще й

      пакет за собою тягнэ! (Смиеться). Га-га-га-га! Так от чортовой нэвиры робота!.. (До днювального). Дэ ж ты його узяв?

      Днювальный. Та я и сам нэ знаю, видкиля вин узявся: чи його хто прынис, чи сам може улиз...

      Дижурный. А ты ж дэ був?

      Днювальный. Та дэ ж? Тут же и був! Иду по калидору од двэрэй ось сюды, повэртаю назад, глядь — рак лизэ...

      Дижурный. И ничого нэ бачив? Може хто його прынис?

      Днювальный. Та кажу ж, шо ничогисинько нэ було! Як бы хто хоч ногою ступнув, так хиба б я нэ почув?

      Дижурный. Це дыво, брат ты мий, шо ж його тэпэр робыть?

      Днювальный. Та уже ж, колы вин прылиз з прозьбою, так выдно до отамана... трэба отаманови про тэ сказать.

      Дижурный. Стрывай, я поклычу спэрва помошныка, — побачим, шо вин скаже... (Одчиняе двэри у канцелярии). Господын помошнык! А идить лыш сюды на-час! (Чутно голос помошныка: «А чого там?») Та идить-бо, самы побачитэ!

      * * *

      Ява 16

      Выходыть из канцелярии помошнык отамана.

      Помошнык. Ну, шо тут у вас такэ?

      Дижурный. Ось гляньтэ, господын помошнык. (Показуе на рака). Якый ось здоровэнный рак прылиз з прозьбою до отамана...

      Помошнык. (Дывлячись на рака). Та шо воно? Тю-у! Справди рак з пакэтом... (Смиеться). Га-га-га-га! Хто ж це йому прычепыв?

      Дижурный. Та хто ж його знае... Ось днювальный каже, шо вин и з калидору нэ выходыв, а хто його сюды впустыв нэ знае и нэ бачив.

      Помошнык. (До днювалъного). Як же воно так?

      Днювальный. Мабуть крадькома хтось поклав, як я по калидору ходыв.

      Помошнык. Эгэ, матэри його ковинька!.. И выдумае чортовыну, капосный народ, а нам тэпэр клопоты з ным... По-мойому, выкынуть його к бисовому батькови на двир, та й усэ!

      Дижурный. Як же його выкынуть, господын помошнык, колы вин з пакэтом? Може там шо и путнэ напысано?

      Помошнык, Як бы шо путнэ, так нашо б його до рака чиплять, та отаку кумэдию правыть?

      Дижурный. А всэ ж такы, як на мою думку, так трэба нэбэзпрэминно отаманови доложить... бо хто його знае, хто воно цього рака прынис и шо в тому пакэти напысав?

      Помошнык. Та звисно, воно нэ штука и доложить, та тилькы як бы отаман за це ycиx нас нэ вылаяв.

      Дижурный. За шо ж вин будэ нас лаять? Чим мы тут прычиною? Нэхай лае того, хто цю кумэдию прыстроыв!

      Помошнык. Та чорт же його шельму батька знае, шо воно там у пакэти? Може хто самого отамана лае, або шо-нэбудь ще и гирше?

      Дижурный. Та то уже нэхай читае, — трэба ж йому и про тэ знать!

      Помошнык. (Чухае потылыцю). Так от, биc його батькови, якых клопит наробыв, чортовой души рак!... Та мабуть трэба такы сказать отаманови, бо вин часто прыказуе: «Як шо случилось, та нэ знаетэ, шо робыть, так зараз мэни дайтэ про тэ знать»... (Одчиняе двэри до отамана). Господын отаман, дозвольтэ доложить... ( Чутно голос: «Кажить, шо такэ?»). Та ось тут, звыняйтэ за бэзпокойство, рак до вас прылиз з прозьбою... (Голос отамана: «Якый рак? Шо вы там выдумалы?»). Справжный рак, господын отаман, лизэ по калидору, ще й пакэт за собою тягнэ... (Голос отамана: «Шо за выдумкы отаки? Ну, ось я зараз!»)

      * * *

      Ява 17

      Выходыть у калидор станышный отаман.

      Отаман. Дэ ж вин, той рак?

      Помошнык. Осьдэчкы-о, господын отаман, дывыться: ще й пакэт до клешни прывьязаный...

      Отаман. Отака чортова робота! (Смиеться). Га-га-га-га! Оце добрэ хтось выдумав!... А я такы и ждав сьогодни якойсь штукы, та тилькы нэ знав, як воно будэ... Ну, тэпэр я догадуюсь, хто цього рака сюды прыслав и для чого... И трэба ж було отакого здорового пиймать, а тоди ще й прозьбу напысать... Це справжна кумэдия, — прямо хоч у газэтах пэчатай... А хто його прынис? Чи бачив хто з вас?

      Помошнык. Нихто нэ бачив... днювальный тут сам був, так каже, шо по калидору ходыв, та й нэ углядив, видкиля вин и узявся.

      Днювальный. Так тошно, господын отаман.

      Отаман. Та розумиеться, шо так! Я и сам знаю, шо це крадькома зроблэно. (До днювального). А ну, визьмы, козаче, цього рака у рукы, та подэрж, а я розкрыю пакэт, та подывлюся, шо в йому е.

      Днювальный. Так вин ущипнэ, господын отаман, за руку хоч мэнэ, а хоч и вас!

      Отаман. Знаю, шо ущипнэ, — на тэ вин и рак! А ты його визьмы за клэшни гарнэнько, та й дэржи добрэ.

      Днювальный. (Бэрэ з помосту рака и прыказуе до його). Постой, братэ, постой нэ щипайся... дай мэни твои клэшни узять... отакычкы — о!.. Ну, тэпэр бэрить, господын отаман, пакэт, а я його дэржатыму.

      Отаман. (Бэрэ в рукы пакэт, роздырае його збоку и выймае прозьбу) Ну, так я и знав... (Розгортае лыста и дывыться у його). Напысано по форми, як и слид. (Читае про сэбэ и одразу смиеться). Га-га-га-га! Так от, чортив сын, як выдумав добрэ! (Читае голосно) Уповномоченый од обчества ракив з ричкы Нетеки... га-га-га-га!... Рак-нэборак — иззаду-очи... га-га-га-га! (Уси смиються разом з отаманом, а вин читае дали про сэбэ, усмихаеться и крутыть раз-у- раз головою). Ну, це вин напысав, тэпэр я добрэ знаю.

      Помошнык. А хто ж то такый, господын отаман?

      Отаман. Знаю, шо вин, та тилькы зараз нэ слид казать, — нэхай я упосли скажу, як будэ можна. (До днювального) А ты всэ-такы дэржи рака — нэ пускай.

      Днювальный. Та чого ж? Я дэржатыму, господын отаман.

      Отаман. Дэржи, аж покы нэ побачуть його усэ хто е в правлэнии, та нэ почують, шо вин у своий прозьби пыше. (До помошныка и дижурного). А вы идить, та зараз мэни поклычтэ сюды пысарив, сходчикив и усих, хто тут е.

      Помошнык и Дижурный. (Разом). Понимаю, господын отаман! Слушаю, господын отаман!

      (Помошнык идэ в канцелярию, а дижурный спэрва у зборну, а тоди видтиль выходыть, та идэ в казначейську).

      * * *

      Ява 18

      Отаман и днювальный.

      Отаман. (До днювального). А шо, тэбэ рак ище ни разу нэ вщипнув?

      Днювальный. Ни, господын отаман, я узяв обыдви його клэшни у жмэню, та й дэржу.

      Отаман. Ну дэржи, та гляды нэ задавы його, шоб вин живый був. (Бэрэ пакэт, шо высыть биля раковой клэшни, и засовуе в його просьбу на мисто, дэ вона и раниш була).

      * * *

      Ява 19

      Выходять з канцелярии помошнык отамана, пысарь з пидпысарым и дэ-килька другых козакив. Из зборной выходыть чоловик з дэсяток сходчикив (выборных), а з казначейськой дижурный з казначеем.

      Пысарь. Чого звольтэ, господын отаман?

      1-й выборный. Нашо трэбувалы, господын отаман?

      Отаман. Та тут ось, господа, таку хтось кумэдию направыв у нашому правлении, шо прямо хоч у газэтах пэчатай.

      Пысарь и 1-й выборный. (Разом). Яку кумэдию? А шо ж такэ?

      Отаман. Ось послухайтэ, як воно було дило. Ходыть днювальный тут одын по калидору, колы дывыться лизэ рак и тягнэ за собою пакэт, прывьязаный йому до клэшни. Нихто, каже, у калидор нэ входыв, а видкиля узявся рак, нэ знае, — нэначе з нэба упав, або сам знадвору улиз.

      Пысарь и 1-й выборный. (Разом). Он бач, якэ дило! Отака ловысь!

      Отаман. Так оце я и звэлив поклыкать вас ycиx, шоб гуртом дознать, шо цей рак у своему пакэти пыше, та розибрать гарнэнько, шо воно и до чого. (До пысаря). Bизьмить, Петро Семенович, ось у пакэти. ракову прозьбу, та прочитайтэ йи голосно, шоб ycи почулы. Я трохы в нэй заглядав, а тэпэр подывиться ще и вы.

      Пысарь. Слушаю, господын отаман. (До днювального). Дэржи ж рака добрэ, шоб вин мэнэ нэ ущипнув. (Выймае из пакэта прозьбу).

      Днювальный. Нэ бийтэсь, Петро Семенович, нэ ущипнэ. Вин и сам грамотный, знае, кому йи в рукы давать.

      1-й выборный. Кумэдия, ий же ты Богу!

      3-й выборный. Це прямо чиста катавасия, як диякон наш каже.

      Дэ-хто. Та дэ ж пак нэ кумэдия, колы рак та з самой ричкы прозьбу прытяг! (Уси помалу смиються).

      4-й выборный. А ну, цитьтэ лыш! Послухаем, шо вин пыше.

      Пысарь. (Розгорнувши лыста, дывыться у його). Эгэ, бисовой бэстии рак! Напысав так добрэ, шо и чоловик так нэ напыше... слухайтэ ж ycи, я зараз читатыму.

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае). Господыну N.....ському Станышному Отаманови. Жалоба-прозьба. Пыше и подае оцю прозьбу уповномоченый од обчества ракив з ричкы Нетеки, на прозвання Рак-Нэборак — ззаду- очи.

      Уси. (Смиються зтыха). Га-га-га-га!

      1-й выборный. Бач, аж из ричкы Нетеки сюды прыплэнтав!

      3-й выборный. Та воно ж и наша ричка Нетека, бо вода в ий нэ бижить, а стоить.

      2-й выборный. А прозвання, бач, у його настояще: Рак-Неборак та ще ззаду очи!

      Уси. (Смиються трохы дужче). Га-га-га-га!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае). Наша pичкa Нетека никуды нэ тэче, бо вода у ий стоить на мисти. Черэз тэ мы, ракы, живэм у оций ричци споконвику: тут жили наши диды и прадиды, тут живэм и мы з своими жинкамы та диткамы. Життя наше з давних-давэн було тыхэ и спокийнэ, бо нихтo нам ниякой шкоды нэ робыв. Тилькы ыноди бувало, шо котрый- нэбудь дурный рак заскочить у волок, шо людэ тягають, так чим же йому пособыш, колы той рак — дурак. (Смиеться). Га-га-га-га!

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае дали). Добрэ нам отак жилось, добрэ йилось и пылось, аж покы нэ заявывся у нашу станыцю отой пройдысвит, отой лыходий-кабаччик Ларыон Сахно. Як став вин кабакы аж на дэсять станыць закупать, як став у горилку багато воды пидлывать, так за дэсять лит усю чисто воду з ричкы вытягав. Зосталось воды тилькы на самому дни, — старому ropoбцеви нэ будэ и поколина... (Смиеться). Га-га-га-га!

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае дали). Колы ще хоч на год здадуть Caxнови кабакы, пропадэм мы ycи на вични-вики, — нэ останэться од нас ни плоду, ни заводу. Отак мы у ричци живэм-пропадаем, а всэ ж такы думаем- гадаем, шо козакы в станыци нэ дурниши за нас, шоб бэз кинця-краю воду з pичкы пылы, a Caxнови за тэ гроши платылы... (Смиеться). Га- га-га-га!

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      1-й выборный. Та нэ бисовой собакы и рак! Як же ж такы и добрэ доказуе!

      4-й выборный. Та мабуть вин правду каже, як шо нэ брэше!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае дали). Черэз тэ просю я господына отамана оцю нашу прозьбу на станышному cxoди прочитать, Ларыона Сахна из станыци втрышия прогнать и тым нас — ракив од нэмынучой смэрти обрятувать. А за тэ будэ вам — козакам вэлыка дяка од ycиx нас и од самого найпослиднього рака. (Смиеться). Га-га-га-га!

      Уси. (Рэгочуть). Га-га-га-га!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Пысарь. (Читае дали) Оцю прозьбу склав и своею клэшньою пидпысав уповномоченый од обчества ракив з ричкы Нетеки, на прозвання Рак-Нэборак — ззаду-очи.

      (Уси смиються).

      1-й выборный. Чи оце вже и кинэць?

      Пысарь. Оце и кинэць.

      1-й выборный. От казка, так казка, — зроду я такой гарной нэ чув!

      3-й выборный. Та чи казка, чи брэхэнька, а тым вона гарна, шо настоящу правду выказуе.

      2-й выборный. Эгэ. Тилькы чудно якось выходыть, шо ракы бильше знають у води, чим людэ на зэмли. Бач, прямо пышуть: выгнать Сахна втрышия, та й квыт!

      Дэ-хто. Та й давно б пора, та усэ було никому!

      4-й выборный. Та одын чоловик, звисно, нэ выженэ, бо дуже Сахно у вэлыку сылу увийшов, та у rpoши убывся, а станышнэ обчество, як захоче, то й Сахна выженэ!

      3-й выборный. Из станыци може и нэ выженэ, а кабакив нэ дасть, та й усэ!

      1-й выборный. Э, як кабакив йому нэ дадуть, так тоди його и выганять нэ трэба: вин сам из станыци утиче!

      Отаман. (До ycиx). Ну, тэпэр и я хочу кой-шо вам сказать...

      Помошнык. А ну, смырно!

      Отаман. Оце ж вы ycи прослухалы ракову прозьбу... Як же вам здаеться? Правду рак пыше, чи ни?

      Уси. Та звисно, шо правду, господын отаман!

      1-й выборный. Правду пыше, та по правди и доказуе.

      Отаман. А як вы думаетэ? Чи слид оцю ракову прозьбу прочитать на cxoди?

      Уси. А як же! Нэбэзпрэминно трэба прочитать!

      3-й выборный. Трэба, трэба! Нэхай увэсь сход оций правды послухае, та тоди по правди и зробыть.

      2-й выборный. Авже-ж нэ як! Сход як дознае, шо уже и ракы з прозьбамы надокучають, так Сахна нэ то шо на торгы, а и на двэри нэ пустять.

      Уси. Авже-ж! Так воно и будэ! Нэ пустыть и на nopиг!

      Помошнык. А ну, смырно!

      Отаман. Ну, гаразд, — так мы и зробымо. Пидождэм, покы збэрэться увэсь сход, а тоди запросымо рака у зборну, положим його на столи, шоб ycи сходчикы бачилы, а тоди прочитаем його прозьбу.

      Уси. Оце так! Оце добрэ, господын отаман! Отак и зробыть! (Дэ-хто смиеться).

      Отаман. A тоди, як шо сход здасться на ракову прозьбу, так мы Сахна на торгы нэ допустым, а здамо кабакы комусь другому.

      Уси. Добрэ! Добрэ! Проженить його, хамлэта, у потылыцю! Шоб и духу його тут нэ було!

      Отаман. Та ни, проганять нэ можна, бо на торгы мы запрошували ycиx, хто хоче, то звисно и Сахно на тэ мае право. А мы спэрва зробымо слидство про тэ, шо вин продавав горилку з водою, запышем у протокол, a тоди сход зробыть постановление, шоб Сахна на торгы нэ допустыть... Тэ постановление мы йому прочитаем и писля того на торгы його уже нияк нэ допустым... Отак воно будэ як слид, — по закону. Писля того Caxнови тут ничого будэ робыть, так вин и пидэ з правлэния к бисовому батькови гэть!

      Дэ-хто. Эгэ. Отак воно добрэ будэ! Спэрва по закону, а тоди — хоч и в потылыцю!

      3-й выборный. Робить, господын отаман, як лучче, лыш бы кабакив йому нэ дать!

      Отаман. Та тэпэр похоже на тэ, шо кабакив Сахнови нэ дамо. Тилькы вин, звисно, подасть начальству жалобу, так трэба усэ зробыть так добрэ, шоб жалоба його осталась бэз послидства. (До сходчикив). Ото ж вы, господа старыкы, постарайтэсь добрэ на сходи, шоб уси булы в згоди проты Сахна... Та за одно пидшукайтэ и такых, хто може буты свидчиком, шо купував горилку и вона була з водою. А мы з пысарэм зробым тоди усэ, шо будэ трэба...

      Выборни. Постараемось, господын отаман!

      Отаман. Ну, а тэпэр, господа, можна розийтысь усим — кажному на свое мисто.

      Помошнык. А ну, розходьтесь по мистам!

      (Уси розходяться — кожный у ти двэри, з якых выйшов).

      * * *

      Ява 20

      Отаман, помошнык, дижурный и днювальный.

      Отаман. (До днювального). Чи рак у тэбэ ще живый?

      Днювальный. Та ще живисинькый, господын отаман!

      Отаман. Ну добрэ... трэба, шоб вин був живый, покы зийдуться уси сходчикы.

      Днювальный. Та я б и раднишый, господын отаман, хоч и до вэчора сыдить от тут з раком, та колы ж я ще нэ обидав...

      Отаман. Так це тоби и доси змины нэмае?

      Днювальный. Та нэмае ж, господын отаман! Чорт йи сьогодня дождэться...

      Отаман. (До помошныка и дижурного. 3 сэрцем). Ну, шо це за чортови порядкы отаки? Колы вы дастэ слободу чоловикови?.. Послалы вы вэрхового козака за новым нарядом?

      Дижурный. Так тошно, — послалы, господын отаман.

      Отаман. Дэ ж вин? И доси нэ вэрнувся, чи шо?

      Дижурный. Та ще и доси нэмае, господын отаман.

      Отаман. Отака чортова робота! Ну чого ж вин там застряв, хамовой нэвиры козак? Як ты йому прыказував?

      Дижурный. Прыказував добрэ, як ото вы и сами звэлилы: шоб швыдко загадав и шоб зараз з козакамы и назад вэрнувся.

      Отаман. Ну яки ж оце козакы, бодай их чорты удушилы, шо нэ хочуть слухать прыказаний? Це — хамы, а нэ козакы!

      Помошнык. Ото ж, господын отаман, правду я вам казав, шо козакы нияк нэ хочуть слухаться ни дижурных, ни помошныкив...

      Отаман. Та тэпэр я и сам бачу, шо на тэ похоже... (Ходыть сэрдытый по калилору, заклавши рукы за спыну и балакае, мов бы сам з собою). Э, ни, хлопци, отака ваша служба ни к чорту нэ годыться... Чи выдалы дэ отакых козакив?.. Постойтэ, ось я за вас визьмусь та заставлю служить, як слид... Бач яки, махамэты!.. Ни, я з вас прямо шкуры поздыраю, а научу слухаться... (До помошныка). Слухайтэ сюды! Як тилькы оцей вэрховый заявыться з козакамы, зараз же, бэз розговора, посадить их пид строгый арэшт, кажного на двое суток, на хлиб та на воду... це за тэ, шо нэ слухають прыказаний... а тоди як одсыдять, нэхай заступлять на тыжньову службу и, за нэявку у свое врэмя, будуть служить дви нэдили пид ряд...

      Помошнык. Понимаю, господын отаман.

      Отаман. Та шоб вы сами булы з козакамы, як строгый начальнык, а нэ так, як якый-нэбудь кум, сват, або панибрат.

      Помошнык. Слушаю, господын отаман.

      Отаман. Та трэба зминыть оцього днювального... Зараз мэни давайтэ на його мисто якого-нэбудь козака... та швыдко!

      Помошнык и дижурный (Разом). Слушаю, господын отаман.

      (Идуть обыдва у кацелярськи двэри).

      * * *

      Ява 21

      Отаман и днювальный. Отаман одчиняе двэри и хоче иты у свою кимнату.

      Днювальный. Дозвольтэ доложить, господын отаман.

      Отаман. Кажи, шо такэ?

      Днювальный. Та я хотив сказать вам, господын отаман,за оцього рака... шо покы сходчикы збэруться, так вин до того часу и здохнэ... Отаман. От бач! Добрэ, шо нагадав... а я за цього рака уже и забув... Погано будэ, як вин здохнэ, а другого зараз трудно пиймать... шоб його зробыть такэ, шоб вин живый був? Хиба вкынуть у видро з водою?

      Днювальный. Подозвольтэ мэни, господын отаман, додому його взять!

      Отаман. На шо?

      Днювальный. Та я ж живу биля самой ричкы... Так ото як прыйду я додому, так зараз набэру з ричкы у видро воды, тай положу туды рака, — от вин у тий води и живый будэ... А як пообидаю, так накладу йому у воду хлиба и кисток од мняса, шоб вин нэголодный був, та й прынэсу тоди з видром у правлэние.

      Отаман. Оце гарно ты надумав, спасыби тоби за добру службу. Днювальный. Рад стараться, господын отаман.

      Отаман. Та бач такы и трэба, шоб ты був тут на сходи бо выборни схочуть побачить того козака, якый пэрвый цього рака углядив.

      Днювальный. Так шо ж? Колы трэба, то я тут и буду... Ось пиду тилькы пообидаю, а тоди зараз прынэсу у видри рака та й сам тут буду...

      Отаман. Ото будэ добрэ. Заробыш вирною службою ище на могорыч. Ну, так иды ж, пообидай, та зараз и прыходь... Та гляды, шоб рак був живый!

      Днювальный. Постараюсь, господын отаман, — будэ живый. (Отаман идэ в свою кимнату).

      * * *

      Ява 22

      Днювальный. (Сам). Аж оце мабуть кинэць будэ усий оций кумэдии... Прямо чистый калавур з нэю... насылу диждався краю... (Знымае з килочка козацьку торбу и надивае на сэбэ) И чорты б побылы ихнього батька... Тут змины нэмае, а тут оця кумэдия з раком, дэ вин узявся на мою голову... (Пиднимае рака вгору шоб його бачила публика, и сам балакае до його). А ну, господын повномоченый, сухый ты зараз — нэнамоченый... на-прозвання Рак-Нэборак... ходим мабуть удвох додому... Нэхай йому чорт з циею кумэдиею... Може кому вона и навдывовыжу, а нам з тобою николы, бо мы ж голодни, як собакы... (Кладэ рака в торбу). Ось заховайся лышень у торбу гарнэнько, шоб нихто тэбэ нэ бачив... Та пидэм добрэ пообидаем... та ще й по чарци выпьем... (Знимае шапку з головы и кланяеться до публикы).

      Прощавайтэ, добри людэ! Звыняйтэ, як шо мы з раком дуже вам надокучилы... а колы ще нэ набрыдло вам отут сыдить, так пидождить трохы, мы зараз вэрнэмось, тоди може почнэться нова кумэдия (Як вин отак балакае зависа помалу спускаеться).

      ЗАВИСА

      25-Х1-1929 г. Югославия




      Надходыть пора: збирайтэся вси до двора

      Ходькевич - Сапсай
      (псевдоним Пивня А.Е.)
      Надходыть пора: збирайтэся вси до двора

      Багато наш Батько вживае клопоту,
      Бо трэба зробыты вэлыку роботу:
      Всэ вийсько козацькэ до гурту зибраты,
      Шоб бачить, хто будэ наш Край рятуваты.

      Вин клыче - гукае,
      До гурту склыкае:

      — Чи чуетэ, диты? Надходыть пора:
      Збирайтэся швыдче уси до двора!

      По цилому свиту козацтво блукае,
      Важкою роботою хлиб зоробляе;
      Багато такых е, шо вже далы маху —
      Давно уже збылысь з козачого шляху:

      Тыняють, блукають,
      Дорогы шукають;

      А дэ-хто сховалысь — сыдять по тэрнах,
      Або розишлысь по ворожих кутках.

      * * *

      И знову Походный Отаман гукае:
      Эй, хто там иззаду оставсь — шкандыбае ?
      Яки там ще й доси сыдять по тэрнах?
      А нутэ, выходьтэ мэрщий на свий шлях!

      Чого вы злякалысь?
      Чого там сховалысь?

      Чи чуетэ? Знову кажу вам — пора:
      Пора нам зийтыся усим до двора!

      (журнал «Вольное казачество» №203 стр. 9)



      Воскрэсны, пидвэдыся, встань, — моя прэкрасная Кубань

      (Ходькевич-Сапсай)

      1.

      Бэз миры я люблю Тэбэ, моя кохана,
      Мов любу дивчину, що вся квитамы вбрана;
      Молюсь и думаю про Тэбэ всякый дэнь,
      Моя Кубань, — мий Краю славы та писэнь!
      Ты и в нэволи ще крипка, як тая крыця,
      Моя прыборкана, могутняя Орлыця;
      Ще й гнизда цили, дэ мы вси колысь рослы,
      Дэ й зараз выростають козакы-орлы.
      Тэбэ нэ мають мочи ворогы прыспаты,
      Ты й зараз маеш сылу, щоб на ногы статы, —
      Воскрэсны ж, пидвэдыся, встань,
      О, Богатырю мий. — прэкрасная Кубань!

      2.

      Давно колысь Москва Тэбэ сэстрою звала.
      Та сонным зиллям, зрадывши, навик прыспала;
      И черэз тэ одвичнэ соннэ забуття
      Нэ бачила Ты в свити доброго життя.
      Заковану Тэбэ, мов вэлэтня Самсона,
      Цари усэ дэржалы коло свого трона;
      И никому було зи сна Тэбэ збудыть,
      Щоб Tвоим дитям у добри й свободи жить.
      Та тилькы годи ворогам Тэбэ прыспаты!
      Ты набула вже сылы, шоб на ногы статы, —
      Воскрэсны ж, пидвэдыся, встань,
      Мий Вэлэтнэ, — бэзсмэртная Кубань!

      3.

      Нэмае в свити зла, щоб нэ диждалось кары;
      Прыйшлы и на Москву нэзгода, лыхо й чвары:
      Упав и розвалывсь навикы царськый трон,
      Загынула дынастия, порфыра и виссон.
      Колы Росия вся пожаром запалала,
      Ты, мов дытя малэ в колысци, мырно спала;
      Та скоро докотывся и до нас циклон
      И розбудыв важкый Твий виковичный сон!
      Нэмае зараз сылы, щоб Тэбэ прыспаты,
      Ты знаеш тэпэр добрэ, як на ногы статы, —
      Воскрэсны ж, пидвэдыся, встань,
      Мий Божий раю, — вичная Кубань!

      4.

      Для Тэбэ тилькы я хотив бы в свити житы!
      Мэни так радисно Тэбэ одну любыты!
      Я знаю, що Кубань моя тэпэр нэ спыть:
      Вона эбудылася и будэ вично жить!
      Хоч тяжко ворогом Ты в кайданы закута,
      Та скоро мы гуртом розибьем важки пута
      И загорыться в Тэбэ помста й гордый гнив
      На ворогив Твоих одвичных — чужакив!
      Нэмае в свити сылы, щоб Тэбэ прыспаты!
      Ты розумиеш добрэ, як на ногы статы,
      Воскрэсны ж, пидвэдыся, встань,
      Моя Ты горда, пышная Кубань!

      10 января 1938 года



      Чого мое сэрце нудьгуе?

      Живу я на свити, a й сам я нэ знаю,
      Чого ще бажаю...
      Mэни вже старому нэ трэба ничого,
      Kpим хлиба святого,
      Во згаслы давно вси вэсэли бажання
      И души порывання;
      Нэ хочу и людськой лукавой славы,
      Hи втихы-забавы,
      Xибa тилькы мыру и покою б хотило
      Старэ мое тило,
      Щоб тыхо, бэз жалю, як смэрть визьмэ сылу,
      Лягты у могылу...
      Чого ж мое сэрце покою нэ чуе,
      Горыть та бунтуе?
      Воно рэпэтуе, воно стогнэ и плаче,
      Що правды нэ баче,
      Що бидни там люды живуть у нэволи,
      Голодни та голи,
      A cвит скризь вэлыкый на тэ нэ вважае,
      Хоч добрэ всэ знае;
      Бо выдно од жиру вси люды попухлы,
      Та мов бы поглухлы...
      Мовчи ж, мое сэрце! Чого важко нудыш?
      Глухых ты нэ збудыш!
      Он слухай: давно вже заковани люды:
      Ворушаться всюды,
      Лыш трэба им доброй помочи даты,
      Кайданы зламаты,
      Toди вси добудуть щаслывую долю
      И выйдуть на волю.

      1962 год
      Напысав старый Кубанськый пысар Александр Пивень





      По материалам Чумаченко В.К.

      журнал «Родная Кубань»

      2002 год

      № 4

      стр. 122-123

      О «пысарювании» в Павловской стоит сказать особо. В 28 лет с молодой женой, дочерью екатеринодарского чиновника Серафимой Кандаловской и сыном-первенцем Александр Ефимович возвращается в родную станицу. Вскоре его избирают станичным атаманом. За два года он проявил себя рачительным хозяином и прекрасным организатором. В 1901 г. под его руководством было построено большое двухэтажное здание, в котором открылась гимназия. По его инициативе организован большой базар, на который атаманом специально приглашались купцы из Ростова-на-Дону, Ейска, Армавира. Перед Областным правлением Пивень исходатайствовал право на проведение трех больших ежегодных ярмарок: Благовещенской, Петропавловской и Покровской. Все это настолько увеличило станичную кассу, что позволило возвести трехэтажную маслобойню, обслуживающую несколько окрестных станиц. Во время его атаманствования было построено много кирпичных домов, станица стала заметно хорошеть.

      Станичные богатеи не однажды пытались переманить популярного среди простых казаков атамана на свою сторону, «купить» его. О неподкупности атамана до сих пор рассказывают легенды. Однажды при разделе земли, на особо удобные и плодородные участки которой претендовали станичные богатеи, на имя атамана в станичное правление было прислано несколько сотен рублей, в то время большие деньги. Он мог спокойно положить их в карман, но вместо этого приказал казначею:

      — А ну-ка, заприходуй эти деньги в кассу!

      Потерпев первое фиаско, «хозяева станицы» не сдались. Вечером в дом атамана явился «некто» и уже наедине предложил большую взятку. Но и эта попытка была с позором отвергнута. В решающий день атаман выехал в поле, где его уже ждало новое искушение — повозка, доверху нагруженная всяческой снедью и выпивкой (от якобы неизвестных лиц); четверти с горилкой, жареные гуси и окорока, дорогая копченая рыба и прочее. Казаки обступили атамана, «зацикавлэно дывлячись на нього» и ожидая приказаний.

      — Бэрить уси оци четвэртыны, — говорит атаман, — та быйтэ их об зэмлю!

      — Та як же, господын атаман, — це ж горилка! Та ще добра горилка!

      — А я вам кажу: быйтэ их.

      Однако никто не решился на такое «святотатство». Тогда атаман подходит к возу, берет одну четверть с горилкой: бах об землю! Берет другую, третью: бах, бах, бах!

      Долго потом говорили по станице об этом происшествии. Многие вслух хвалили своего атамана, но кое-кто втихомолку ругал его ругательски: «Як же так?! Це ж горилка!»





      Як будувалы Остапови нову хату

      Мартын Забигайло

      (Пивень А.Е.)

      Жив соби на свити одын чоловик. Звалы його Остап. Займався вин хазяйством та хлиборобством. Чоловик вин був дуже трудячий та хазяйновытый. Покы був молодый, так робыв за трьох, непакладаючи рук: вставав рано, ще до сонэчка, а лягав пизно; у дэнь нэ гаяв часу, нэ досыпляв ночей, та й прыдбав соби вэлыкыми трудамы чимало усякого добра. Тилькы и оддыхнэ, було, трохы, як у празнык, або в нэдилю пидэ до церквы: помолыться Богови мылосэрдному, та подякуе Йому, шо посылае йому здоровля, прыбавляе вику, та помагае в його важкых хазяйськых трудах.

      От и послав Остапови Господь гарну у свити долю та благословыв його усякым щастям. Нэ вчувся, нэ углядив вин, як у його, дуже якось скоро, выросло аж сим сынив; та уси повдавалысь крипки та здорови, смырни та слухьяни. Скоро вин поженыв их одного за другым, забрав у двир гарных та здоровых нэвисток, а там, нэзабаром, диждав и онукив.

      Отак потроху выросла у Остапа и стала дуже вэлыка симья: було кому и дило робыть, и по хазяйству скризь справляться; свои булы робитныкы и робитныци, погонычи, товарчии чи пидпаскы. А сам Остап тилькы за хазяйством прыглядав, та усим добрый порядок додав. Як выйдэ, було, ранэнько из хаты, та поглянэ скризь хазяйськым оком, так аж душа в його радуеться, дывлячись, як навколо його симэство мэтушиться, мов ти бджолы коло улика.

      Пидэ Остап потыхэньку скризь, шоб на усэ подывытыся, або и помогты у чому-нэбудь, та дэ там! Тилькы визьмэ у рукы выла, або грабли, зараз тут и пидскоче до нього якый-нэбудь из онукив:

      — Та шо вы, дидусю? Покыньтэ! Хиба мы бэз вас нэсправымось?

      Та и одбэрэ у дида грабли, чи выла. А за ным и сын якый озвэться:

      — Та й правда, тату! Одробылы вы вже свое — будэ з вас!

      Та жив соби Остап, та шо-дня утишався и своим симэйством, и добрым, вэлыкым хазяйством. И чим дали, рик за роком, усэ дужче став вин розживатыся, та бильше богатыты.

      Богато прыдбав соби Остап усякого достатку; було для симэйства шо йисты и пыты, у шо зодягтысь и зобутыся; та й грошенят наскладав вин чимало, про запас, на усяку хазяйську потрэбу; бо вин жив из своим симэйством по простому, по старосвитському, новых порядкив нэ заводыв и копийку дарма нэ розкыдав, а бэриг про чорный дэнь. Настроив вин багато и усякой хазяйськой постройкы, и скризь по дворыщу стоялы у ряд, та у хазяйськый лад, вэлыки, огряднии вынбары, сараи, повиткы та половныкы — усэ з дэбэлого, крипкого лису, та укрытэ зализом, або черэпыцею. На це дило Остап, правду казаты, був щедрый, нияк грошей нэ жалив и усэ так крипко робыв, шоб йому николы и вику нэ було.

      На одно тилькы нэ хватало у його хазяйськой вдачи: нияк вин нэ думав и нэ хотив спромогтысь, шоб построить соби нову хату, а усэ жив из своим симэйством у старий, шо поставыв ще його покийный батько, з нызэнькыми стинамы, та дуже малэнькыми викнамы. Прывык до нэи Остап та ще и добрэ такы памьятав, шо у ций хати вин родывся, вырис и звикував свий довгый вик, и черэз тэ любыв вин старэ батькивськэ гниздо, мов бы ридну матир.

      Хата хоч була и стара, а тилькы дуже крипка: стояла прямо и нидэ на бик нэ хылылася. Вона була добрэ укрыта комышем, з довгою та нызькою стрихою, а кругом хаты була зроблэна гарна, широба прызьба, на який добрэ було усякому нэ тилькы систы, а як шо трэба, то и лягты.

      Сказаты правду, шо з выду хата була нэ дуже показна, так за тэ литом у ний було прохладно, а зымою тэпло; вона була вэлыка и простора.

      Покы симэйство було нэ дуже вэлыкэ, так у хати було просторо, а як поженыв Остап усих сынив, стало тиснувато. От и зачалы сыны частэнько нагадуваты батькови, шо пора уже им поставыты вэлыку нову хату, шоб симэйству було житы просторнише; та тилькы Остап жалив грошей и нэ хотив дуже утрачатыся. — Покы я ще живый, — казав вин дитям, — так проживэм и у старий хати; а як станэтэ сами бэз мэнэ хазяйнуваты, та набэрэтэсь бильше розуму, так тоди и зробитэ соби хату, яку схочетэ.

      А шоб для симэйства було у хати просторнише, Остап накупыв дощок, стовпив та цеглы, навозыв глыны и писку, тай надумав прыробыты збоку до старой хаты одну, або и дви кимнаты.

      Одного разу, у празнык, чи в нэдилю, сыдыть соби Остап пид хатою, на прызьби, та оддыхае; колы дывыться, прыйихало до його двору багато якыхсь людэй, та й клычуть його до сэбэ. Пидийшов вин до ных, поздоровкавсь, а воны и зачалы йому зараз розказуваты, шо уси воны дуже учени майстри, шо звуться по ученому артитэхторы та жинжинеры, и шо хочуть воны узятыся, шоб построиты йому нову вэлыку хату.

      Бачить Остап, шо воны дуже чисто, по панському одягнути, уси з часамы, та з золотыми на руках пэрстнямы, а балакають нэ по нашому, а по московському, чи то-б-то по руському, от вин и подумав соби: «зроду я нэ бачив, шоб отаки паны та булы майстри. Чи нэ брэшуть, часом. або чи нэ здумалы поглузуваты над старым дидом?»

      А воны прыступылы до його блыжче. та й зачалы йому доказуваты:

      — Ну, хиба, можна, — цвэнькають воны по московському, — житы людям у такий хати, як оце у тэбэ? Це нэ хата, а — свынюшнык! Трэба зробыты таку хату, як от и скризь тэпэр роблять у добрых людэй; шоб булы высоки стины, вэлыки викна. чисти дэрэвьяни, а хоч паркэтни полы, та галанськи пэчи. У такий хати будэ багато воздуху та свитла, будэ тэпло, чисто та гарно.

      Як узялысь воны гуртом коло Остапа, як узялысь балакаты, доказуваты, та усяки планы показуваты, так чисто забылы йому паморокы. Бачить вин, шо це народ справди здорово ученый и на балачку дуже слызькый: ничого з ным нэ зговорыш! От и стало йому пэрэд нымы чогось соромно, шо вин довго жив у такий поганий хати. А тут ще и сыны вступылы в балачку:

      — Скилькы раз, тату, мы вам казалы, шо давно уже трэба нам поставыты нову хату.

      Подумав трохы Остап, а дали и каже:

      — Правда ваша, я и сам добрэ знаю, шо пора давно зробыты мэни нову хату; та и симэйство мое частэнько про тэ мэни набрыдае. Ну, шо ж, як шо вы дуже тямущи у цих дилах, так визьмиться, спасыби вам, та й зробить мэни таку хату, як ото вы и сами кажетэ. Я уже и лису и цеглы трохы прыдбав, та й грошенята е про запас: чого будэ трэба, зараз усього и выстачимо.

      — Добрэ, — кажуть ти людэ, — мы згожуемость зробыты тоби таку крипку та гарну хату, якой ще нидэ на свити нэмае. Тилькы уговор будэ такый: за роботу мы ничого з тэбэ нэ визьмэмо, бо мы — трудовыкы и з трудового народу ничого за тэ нэ бэрэм; а тилькы харчи для нас и для робочих шоб булы твои. Та ще ось шо: хату мы будэм строиты по инженерському плану и усячину будэм робыты и прыганяту у саму, як кажуть, точку; а черэз тэ, колы шо у роботи будэ здаватыся тоби нэ так, як трэба, або як тоби хотилось бы, так шоб ты ни в шо нэ вмишувався и нэ ставав нам на пэрэшкоди. Бо звисно, воно тилькы спэрва будэ так здаватыся, а дали, як побачиш нашу роботу, так тоди час-од-часу усэ бильше будэш радиты, та шо-дня нам дякуваты.

      — Чи так, то й так! Робить усэ, шо слид и як трэба, — каже Остап, а сам думае: «Добрэ було б, як бы так. Одно тилькы мэни чудно, шо хоч и дуже воны людэ учени, а бач — дурни! Дэ ж такы выдно, шоб хтось з майстрив за роботу грошей нэ брав! Ну, та ничого, — думае вин дали, — як добрэ зроблять, то я добрэ и заплатю, — даром чужой праци нэ схочу».

      Як зробылы уговор и про усэ, шо трэба, як слид умовылысь, зараз кынулысь майстри по дворыщу, сталы скризь миряты та планы наводыты, а дали и кажуть до Остапа:

      — Твоя стара хата стоить в найкращому мисци. Трэба йи нэбэзпрэминно розвалыты, а на тому мисци нову хату будуваты.

      Заболило у Остапа сэрце: дуже нэ хотилось йому ламаты батькивськой хаты. Так майстри твэрдо стоять на своему, а тут и сыны до ных прыстають. Бачить вин, шо нэ пэрэважить их та й каже:

      — Ну, шо ж, ничого робыты: колы трэба то й розваляйтэ! Тэпэр вэсна, мы зробымо сэрэд двору куринь, або и два; на кабыци будэм пэкты и варыты, а вы, дасть Бог, до осэны поставыты нову хату.

      Тилькы успив Остап про тэ казаты, колы дывыться, аж у двир сунэ вэлыкэ товпыще робитныкив та справжних майстрив; бо у кожного у руках, колы нэ лом зализный, так вэлычезна сокыра, або ж здоровэнный зализный гак. Видкиля воны взялыся, вин и сам нэ знав: мов бы з нэба упалы. Идуть воны у двир, та ще и другых за собою клычуть: «Ванька да Хролка. Никишка да Николка», звисно — чужакы. Кынулысь уси воны прожогом до старой хаты и давай йи ламаты! Ломамы бьють, сокырамы рубають, та крюччамы на вси бокы розтягають. Тилькы и чуты, як кругом хаты выгукують: «Навались, Ванька, навались! Ташши, Николка, ташши!»

      Нэ вспив Остап и прыдывытыся добрэ, як воны уже и крышу розтяглы, и стины розвалялы, а дали, нэзабаром, и пич розкыдалы.

      «Оце так! — думав соби Остап, — швыдка робота: ничого сказаты! Выдно, шо ламаты та розтягаты воны дуже вэлыки майстри! Побачимо, яку то воны нову хату зроблять!»

      Важко йому було дывытыся на розвалэнэ батькивськэ гниздо, жалко було старой хаты, так вин пишов аж у садок, сив там, тай зажурывся. Та тилькы нэ довго вин там сыдив. Скоро поклыкалы його майстри на пораду: як и колы начинаты постройку и по якому плану йи строиты. Сыдять уси главни майтри кругом столу, и пэрэд кожным лэжить розвэрнутый план; та тилькы кожный свий план дуже хвалыть, а другого — гудыть. Довго воны балакалы, та доказувалы одын одному, а дали зачалы миж собою спорыты.

      Ничого нэ розбэрэ Остап, про шо воны спорять; тилькы и розибрав добрэ, шо постройку воны зативають дуже вэлыку, алэ, здаеться йому, нэ таку як слид. От Остап и каже до ных:

      — Ничого нэ второпаю я у оцих ваших планах. Та мэни дэ-дали однаково: яку построитэ хату, така и будэ, бо мого вику уже нэбагато зосталось. А от моим сынам довэдэться у новий хати цилый вик житы; так вы, спасыби вам, их попытайтэ, з нымы совит дэржить, шоб воны упосли на мэнэ нэ рэмствувалы.

      Зараз нагукалы и склыкалы до столу усих сынив и онукив, а потим майстри скоро з нымы столкувалысь, колы, як и шо робыты. Загадали дали майстри купуваты та возыты: цеглу, лис, писок, звьостку и усэ, шо трэба для постройки, а на другый дэнь, як прочистылы мисце, дэ була стара хата, узялысь воны для хундамэнту ямы копаты. Копають воны дэнь, копають — другый, копають и трэтий; и накопалы уже таки глыбоки ямы, хоч мэртвякив ховай, а усэ нэ кыдають роботы. Нэ утэрпив Остап, та й пытае:

      — На шо вы так глыбоко копаетэ? На мэртвякив, чи шо?

      А майстри засмиялысь, та й кажуть:

      — Ты, хазяин, в наший роботи, як выдно, ничого добрэ нэ розбыраеш, так черэз тэ отак и пытаеш. Мы узялысь построиты тоби таку крипку та гарну хату, шоб ий николу и вику нэ було; а тэпэр по новым правылам, трэба хундамэнт усэ углыбляты, бо чим выкопаемо глыбше, тым хата будэ крипше. Трэба зробыты тоби таку хату, шоб нам за нэи дякувалы: и твои сыны, и онукы, и правнукы, и усэ потомство. Хата будэ вэлыка и дуже простора, и усякому будэ у ний вэлыка свобода: хто шо схоче, тэ в ний и робытымэ.

      Ничого нэ сказав на тэ Остап, тилькы рукою махнув та й пишов од ных; бо вин уже добрэ розибрав, шо це будэ нэ хата, а вэлыка на гроши утрата. Вин бы тэпэр и майстрив з двору повыгоныв, так бачить, шо сыны их слухають и дуже на их вирять. А сынам спэрвоначалу такы дуже кортило, шоб швыдче була нова хата.

      Отак и пишла робота коло новой хаты дэнь за днэм. Ходыть мовчкы Остап, прыдывляеться и до майстрив, и до постройки; робота нэначе идэ шо-дня своим ходом, а тилькы дило, здаеться, усэ стоить на одному мисци. Багато майстри уклалы у той хундамэнт цеглы, щебню та звьостки, а нияк тых ям нэ закладуть. Та й роблять воны якось чудно. Оце зразу визьмуться гуртом, и робота нэначе аж кыпыть, аж горыть, та тилькы нэнадовго. Дывысь, уже бросылы, уже зибралысь на якыйсь совит. Тай совит у их нэ такый, як у людэй, а так чорты-батька зна-шо! Збэруться уси в одну кучу, постановлять посэрэдыни стил, а тоди злизэ на його хто-нэбудь, та й крычить до усих, выгукуе, та рукамы розмахуе. Тилькы скинчае одын балакаты, лизэ другый и тэж крычить и доказуе, а за ным лизэ трэтий, а там — четвэртый, и кожний сам сэбэ выхваляе, а другого гудыть; добалакаються до того, шо усэ, шо на свити е, усэ им здаеться нэ такэ, як слид; и шо як бы малы воны сылу, так и увэсь свит пэрэвэрнулы б до горы ногамы.

      «Эх, — думае Остап, — багато у вас ума, та мало толку: ум за розум заходыть!»

      Слухае-слухае вин, наслухаеться так добрэ, шо аж нудно йому станэ, а тоди плюнэ з сэрця, та й пидэ гэть! Досадно йому шо збирають усих на совит, одрывають од роботы, а выходыть нэ совит, а одна дурна балачка. И ще б ничого, як бы та балачка була похожа на дило. а то вэрзуть такэ, шо и на голову нэ надинэш. Так як набалакаються уси так добрэ, шо аж похрыпнуть, так тоди, дывысь, кынуться уси до того мисця, дэ уже заклалы хундамэнт, та зачнуть його роскыдаты, та упять зэмлю копать.

      Отак хоч и роблять майстри кожный дэнь, а дило усэ стоить на одному мисци; а тут уже кинчаеться вэсна, та заходыть лито. Журыться Остап, дуже журыться, та нэ знае, як дилови пособыты.

      — Це нэ майстри, — каже вин сам соби, — а вэлыка напасть, наказание Господне! Ну, дэ воны у чортового батька взялысь на мою голову? Як бы нэ чужакы, то ще б такы ничого: из своим чоловиком и роспытатыся можна швыдче, и шо вин у договори сказав, тэ и зробыть; а з цими прямо одно лыхо: ынший раз ничого нэ второпаеш, шо вин и бэлькоче, а найгирше тэ, шо каже одно, а робыть зовсим другэ. Нэ даром ще диды та батькы наши казалы: «из чужаком ниякого дила нэ зачинай, а краще полы урижь, та тикай».

      Добрэ бачить Остап, шо нэ выстроять воны йому хаты, а тилькы пэрэвэдуть багато грошей и усякого добра. А найбильше прыпикае йому аж до пэчинок, шо и сыны його одбываються од хазяйськой роботы, ходять часто до их на совит слухаты, шо воны балакають, а як колы, так ще и сын котрый нэбудь вылизэ на стил, та й соби почнэ балакаты.

      Довго журывся Остап, а дали заспокоився, та поклав усю надию на Бога мылосэрдного: «нэхай, — думав вин, — сыны до их прыслухаються та прыдывляються: скоро и воны их добрэ розбэруть».

      Так воно и выйшло, як Остап думав. Чим дали, майстри сталы бильше командуваты и вэрэдуваты: и тэ нэ так, и другэ нэ гаразд, и харчи нэ добри. Давай им бильше масла та смэтаны, вары шо-дня варэныкы, та шоб багато було мняса, бараныны, або курятыны. А до роботы уже нэ дуже и кыдаються, а одно бильше балакають. А одын раз поклыкалы до сэбэ на совит Остапа и усих сынив з онукамы, та й кажуть, шо воны надумалы зробыты таку вэлыку и простору хату, шо и сами уси зостануться з нымы у тий хати житы и будуть гуртом усякэ хазяйськэ дило робыты. И шо тоди усэ будэ у их заодно, и уси будуть однакови та ривни; черэз тэ и зваться усэ будуть нэ людэ, а якись товарыши, а хата уже будэ нэ хата, а якась комуния.

      Слухав Остап, шо воны брэшуть, та й думае: «Отуды к чортовому батькови! Добалакалысь, бисови чужакы, як раз до краю! Нэ даром сказано: посады свыню за стил, а вона и ногы на стил».

      Та й сыны Остапови писля такой балачки зразу зрозумилы, куды чужакы стриляють.

      Ище и давнише у двори, та в хазяйстви Остаповому майстри робылы, шо сами хотилы, мов бы у своему доброму. А тэпэр, писля цией балачки, зачалы воны направляты свою комунию, та ще гирше сталы самоправнычаты: хлиб из винбаря скилькы хочуть, стилькы и бэруть; скотыну та овэць, колы здумають, тоди и рижуть; роботу свою уже зовсим покынулы, зачалы пьянствуваты, у карты граты, та з погаными жинкамы водыться.

      — Оце вам и комуния, — казав Остап своим дитям. — Довго вы их слухалы, а тэпэр добрэ на их дывыться, та й соби навчиться, як на свити житы. Одно нам тэпэр остаэться зробыты: вытурыты их усих з нашого двору, шоб и духу их тут нэ було. Нэхай идуть у свою родыну та там и правлять оцю бисову комунию, чортам на радисть, — а нам вона нэ з руки. Тэпэр я бачу добрэ, шо чужакы выдумалы комунию на свою голову: пиднимэться и устанэ протыв их усякый народ, якый на свити е, та й будэ од того чужакам вэлыкэ лыхо! Ну, шо ж! Катюзи по заслузи! Давно сказано: лыха искра увэсь свит пидпалыть, та й сама пощезнэ! Писля того сталы Остапови сыны до усього докопуватыся, та указываты майстрам, шо воны погано роблять, та даром усякэ добро пэрэводять, так ти пиднялы крык, зачалы дуже по чорному лаятыся, а дали дийшло уже и до бийки. Кынулысь, було Остапови сыны выганяты их со двору, та нэ выженуть: багато их нашилось у двир, та ще и уси дуже гладки та здорови. Мучилысь воны з нымы отак шось довго, та якось ноччу, як ти пьяни поукладалысь спаты, дэ хто попав, зибрав сам Остап усю свою симью, забралы у рукы выла, грабли, кийкы та дрючкы та й зачалы даваты чужакам такого доброго чосу, шо ти сами кынулысь тикаты из двору. За двором учинылась миж нымы добра бийка, мов бы справжня вийна, и всэ ж такы, хоч чужакив було и дуже багато, а Остапова симья узяла вэрх, та й протурыла их гэть далэко од свого займыща.

      Трохы оддохнув, було, Остап из сынамы од дьявольськой комунии, и од чужинського духу, и уже було узялысь воны у хазяйстви свои порядкы направляты, та тилькы нэнадовго. Скоро чужакы вэрнулысь до их знову из вэлыкою сылою, заплинылы Остаповэ симэйство, заволодилы усим хазяйством и сталы порядкуваты тут знов по свойому, проживаты та пэрэводыты чуже добро, а Остапа з сынамы повэрнулы у своих робитныкив.

      Довго тэрпив Остап из своим симэйством отаку чортову напасть, набрався нэмало усякого лыха, та насылу уже, покоштувавши гиркого життя, додумавсь старою головою, шо своими сылами тут ничого нэ вдиеш, а трэба запобигты помочи од другых людэй.

      Надумав отакэ Остап та й змовывся из своими давними сусидамы, у котрых тэж вэрховодылы чужакы та нэ давалы им доброго життя; зибралысь воны уси з вэлыкою сылою, та й выгналы чужакив из своих зэмэль так далэко, шо ти уже до их николы бильше нэ вэрталысь, бо и поткнутыся туды боялысь.

      Зостався Остап из своим симэйством бэз хаты, у уже стала осинь заходыты. Живуть воны кой-колы бэз борщу, а як колы, так и бэз хлиба, бо нивчому ни спэкты, ни зварыты. Тэпэр сами сыны частэнько згадують та й кажуть, шо зараз воны булы б дуже ради старий дидовой хати, та горэнько, шо и слиду йи нэмае, нэ прыгадаеш, яка вона и була. А замисць новой хаты, шо чужакы бралысь зробыты, зосталысь у двори багато глыбокых ям, закладэных до половыны цеглою та щебньом. Поробылы воны соби из тых ям зэмлянкы, шоб як-нэбудь пэрэзымуваты до вэсны.

      Збираеться Остап из своими сынамы строиты вэсною сам соби нову хату. Думають воны зробыты хату вэлыку и простору, шоб симэйству у ний гарно жилось, добрэ йилось и пылось.

      Та тилькы тэпэр воны уже нэ хочуть шукаты дуже розумных майстрив из чужого народу, бо есть и свои гарни майстри, котри зроблять добру хату бэз выдумок, а як раз таку, яку забажае сам Остап та його сыны.

      Тэпэр воны добрэ знають, шо краще в свити житы своим розумом, якый Бог дав, ниж чужим — позыченым.

      А за чужакив Остап нэ хоче ничого и слухаты. Колы ж нэнароком зайдэ про их у симэйстви яка балачка, то вин визьмэ пэрэхрыстыться, та й каже: «Бороны нас Господы од всякой напасти, а найпаче од тых вражих чужакив».

      10 января 1929 года

      журнал «ВК»

      № 27

      стр. 3-6






      Вбувайтэсь, козакы, у свои чоботы!

      Мартын Забигайло
      (Пивень А.Е.)

      Робыв чужак аж дэсять рокив,
      Та прымиряв, бач, з усих бокив
      Для «матушки России» конституцию;
      А потим дэсять лит старався,
      Мов чорт у пэкли, побывався, —
      «Бэзкровну», бачиш, правыв рэволюцию.
      Мало кому була подобна,
      Та для народу нэспособна
      Такы ота куценька конституция;
      Ой, та ще гирше всим набрыдла,
      Осточортила и остогыдла
      Трыклята душогубна рэволюция!
      Ждэм-дожидаемо мы краю
      Тому большовыцькому «раю»,
      Шо бильше вин пэклом называеться;
      Дэ тилькэ всякый злодияка,
      Вор, душогуб та сибиряка
      У тому раю живэ-наживаеться.
      Булы нам з чужаком клопоты,
      Як його пушкы та пулэмьоты
      Пид станыцею було стоять-бухають;
      А народ з усих улыц сунэ
      До тий чортовой трыбуны, —
      Стоять, брэхунив «товарышив» слухають.
      А ти крычать: «Прыйшла слобода
      И власть трудового народа!
      Смэрть усим палачам-буржуям з кадэтамы!
      Тэпэр в станыцях добрэ будэ;
      Будуть «товарыши» уси людэ,
      Та скризь наши совиты з комитэтамы».
      Дали вэрзуть з тии трыбуны,
      Шо зроблять ще якись «коммуны»,
      Абы дэржалысь вси за рэволюцию;
      А як народ чого нэ схоче,
      Так пулэмьот и затуркоче,
      А тоди ще и накладуть контрыбуцию.
      Чи нэ добро було народу?
      Дэржись за чортову «слободу»,
      А на совити знай мовчи та слухайся;
      Оддай свий хлиб, оддай коняку,
      Шашку, сидло, ще й товаряку,
      А посли сыды, в потылыци чухайся.
      А супэрэчить — боронь Боже!
      Тут и «слобода» нэ поможе:
      Прощайся тоди з жинкою та диткамы!
      Ще и трэба у комыш тикаты,
      Та комарив там годуваты,
      А дома забэруть добро з пожиткамы.
      Така чужинська та «слобода»
      И «власть трудового народа»,
      Шо гыдко и тэпэр про тэ нагадувать;
      Зазнав козак из нэю лыха,
      Нэ захыстыла и ридна стриха, —
      Довгэнько будэм «товарышив» згадувать,
      Бодай нэ знаты того часу!
      Наколотыв, бач, чужак квасу,
      А досталось и нам його росхльобувать...
      Як хочем мы Кубань побачить,
      Нэ трэба з чужаком куначить,
      Шоб нэ прыйшлось ще гиршого попробувать
      Збирайтэсь козакы до кучи:
      Покынэм лапти та онучи,
      Та давайтэ вбуваться в свои чоботы!
      Чи нэ достанэм мы слободу
      За для козацького народу,
      Чи нэ побачим швыдче ридни слободы?

      25 сентября 1928 года
      журнал «ВК»
      № 19-20
      стр. 25-26





      Российськый аршын

      Глузують, кэпкують
      Уси з козака,
      Шо вдача козача
      Нэгарна, брыдка;
      Козак-самостийный,
      Козак — «грубиян»,
      Стоить — нэ рухнэться,
      Як той «истукан»;
      Нэ зна, колы систы,
      Колы трэба встать
      И як трэба «пана»
      Як слид прывитать;
      Забув як и рукы
      Дэржаты «по швам»
      И як «козыряты»
      «Вэлыкым панам».
      Нэ так вин и ходыть,
      Нэривно й лэжыть;
      По стэжци нэ прямо,
      А крыво бэжыть;
      И ростом нэвдатный,
      И выдом гыдкый;
      Одным вин нэлюбый,
      Другым вин брыдкый,
      Хытрують, мудрують
      Уси, як одын,
      Шоб змирять козацтво
      На «вирный» аршын.
      Колы хтось высокый,
      Уныз шоб прыгнувсь;
      Колы хтось нызэнькый,
      Увэрх шоб попнувсь;
      Дэ хочэ вин бигты,
      Шоб рачкы там лиз;
      Колы ж идэ тыхо,
      Лэтыв шоб, як бис;
      Надумае спаты,
      Шоб ривно лэжав
      И ногы шоб прямо —
      Аршыном дэржав.
      Удача козача
      Для всих нэтака, —
      На свий хочуть змирять
      Аршын козака;
      Шоб був вин на миру
      Одын у одын, —
      На той «православный»
      Российськый аршын.
      Козак нэ од того,
      Нэхай будэ и так, —
      На всякую миру
      Удався козак.
      Козак нэ злякався,
      На всэ вин ришивсь,
      Та лыхо, шо вирный
      Аршын загубывсь.
      Шукалы аршын той
      Российськи паны:
      И Дума и министры,
      И всяки «чыны»;
      Шукалы, блукалы
      И былы у дзвин:
      Дурна була праця, —
      Пропав дэсь аршын!
      Взялыся министры
      Зробыты новый,
      На всю шоб Росию
      Був добрый — зручный;
      Старалысь, хваталысь
      Та — дэ правду дить?
      За дило так бралысь,
      Як мокрэ горыть.
      А Керенский кынувсь
      Усим помагать,
      Шоб дило тэ швыдчэ
      Гуртом змахлювать;
      Крычав, биснувався,
      Та злазыв на вэрх,
      (Бо вин жэ прэмьэр був,
      Та ще и главковэрх),
      Та як нэ вовтузивсь,
      Як дужэ нэ прив,
      А тилькы аршын той
      У их нэ вкыпив;
      В кинци заходывся
      Зробыть його сам,
      Та шось пэрэбачыв, —
      Пишло всэ к чортам!
      Обтяпав «товарыш»
      «Народный» аршын, —
      Божывсь, выхвалявся,
      Дьяволив сын,
      Шо тилькы у його
      Та мира справжна,
      Шо правду и свободу
      Усим дасть вона;
      Шо правды в аршыни
      Шистнадцять вэршкив,
      И будэ вин добрый
      Для всих козакив;
      Шо всих вин провирыть
      На миру свою,
      И жыты вси будуть,
      Нэначэ в раю,
      Козак мов бы и вирыть,
      А думка своя:
      «Чы цэй будэ вирный,
      Чы — у буржуя?».
      Колы ж сталы мирять,
      Всэ выйшло нэ так,
      До чого издавна
      Прывык наш козак;
      Багато в тий мири
      Нэправды и гриха,
      Та ще й на козацькэ
      Добро зазиха.
      Ой, дорого стоив
      Козачэству вин —
      Отой большэвыцькый
      Прэвражый аршын!
      Казать про тэ довго, —
      Ввэсь свит добрэ зна,
      Яка з того выйшла
      Кривава война.
      Аршын був на цурку
      Козак поломав;
      «Товарыша» в шыю
      Далэко прогнав;
      Та выдно судылась
      Нэдоля гирка,
      Бо лыха ще бильшэ
      Було в козака;
      Взялысь коло його
      Други мудрувать, —
      Досталось багато
      Ще мукы зазнать.
      Побачыв вин дали
      Ще й другых «старшын»,
      Шо мирять хотилы
      На свийськый аршын;
      Шо сылою бралысь
      Зривнять козака,
      Татарына, горця,
      «Хохла» и мужыка;
      А шо з того выйшло,
      Усим выдно нам:
      Згубылы народ свий
      В корысть ворогам!
      Сказать бы всю правду,
      Та нашо чипать?
      Для чого козачи
      Болячкы довбать?
      Одно сказать трэба:
      Вэлыкый то грих,
      Як мирять хто хочэ
      По-своему всих;
      Колы хто мудруе,
      Як той большэвык,
      Шо мучыть народ наш
      Дванадцятый рик;
      Нэ хочэ дать людям
      Ни жыть, ни дыхнуть,
      Шоб разом в комуну
      Усих повэрнуть...
      Тэпэр козак знае,
      Побачыв давно,
      Шо лыхо нэ в двэри,
      А влизло в викно;
      Дознавсь, розибрав вин,
      Видкиль шо взялось,
      В козацькэ як тило
      Тэ лыхо впылось;
      А тут, в самотыни,
      В чужому краю,
      Заглянув вин в сэрцэ
      И в душу свою;
      И сэрцэ сказало
      Из самых глыбын,
      Шо всим у напаску
      Российскый аршын!

      09. 04. 1932 г.
      Торба смеха и мешок хохота
      Краснодар, 1995
      стр. 189-194





      Як горилка забывае людям паморокы

      (по Григоровичу)

      Усякый, мабудь, добрэ знае, шо от горилкы вэлыкэ лыхо бувае. Чого тилькэ нэ наробыть пьяный чоловик! У якэ поганэ та гыдкэ дило нэ вскочыть! Якого вэлыкого сорому соби нэ добудэ!

      И, здаеться, трэба б йому писля того шануваться та стэрэгтысь, шоб знову пьяному нэ напыться, та тилькэ — ни! Нэ так бувае у людэй... Розскажу я вам, добри людэ, для прымиру, про тэ чуднэ дило, як колысь два кумы кожух пропылы. Можэ хто посмиеться, а хто мовчкы прочитае, а гляды — найдэться такый, шо и на вусы намотае...

      Цэ було у ту давню. та добру старовыну, шо як згадаю про нэи, так тилькэ рукою махну! Жылы соби у одний станыци два казакы, два ридных кумы: Гордий та Овсий. Жылы воны, пожывалы, у будэнь хозяйство нажывалы, а в празныкы горилку попывалы. Бувалы часто пьянэнькы, кой-колы одын другого в пыку былы, нэ раз чэрэз тэ и в холодний сыдилы, а всэ нэ каялысь...

      Одын раз йшлы кумы у двох из города до дому, у свою станыцю. Дило було зымою. Ишлы воны довгэнько и дужэ поморылысь. З утра було холодно, мороз та витэр, а к пивдню стало тэпло та соняшно. Одын из йих був нэ дуже удягнутый, а другый убэхався у ватяну одэжу, та ще й кожух звэрху здоровый надив, так йому иты було дужэ важко, нэ пид сылу; а чоловик вин був сырый та товстый.

      — Ох, кумэ Овсию, як же ж и важко! — кажэ вин, чэрэз сылу дыхаючы. — Оцей кожух усю сылу з мэнэ вымотае!

      — А вы б, кумэ Гордию, узялы та той кожух скынулы!

      — Та я и сам так думав, та дэ ж його динэшь? Аджэ ж всэ равно трэба його нэсты!

      — Та давайтэ, я понэсу! У мэнэ одэжа лэгка, а вы бач як одяглыся, шо и нэ пидийдэтэ.

      — От спасыби вам, кумэ Овсию, за вашу ласку! — кажэ той. Скынув вин кожух та й оддав кумови.

      Идуть воны та й идуть, колы ось над дорогою кабак стоить, шо добри людэ з дорогы захотять пэрэгриться, та чарку горилкы выпыть з морозу.

      — Эх, добрэ б було, як бы оцэ з дорогы чарку горилкы выпыть, та трохы спочынуть, — промолвыв кум Гордий, важко зитхнувшы, — та тилькэ грошей кат-ма, як на той грих.

      — Та ничого. Хочь и грошей нэма, а такы в кабак зайдэмо, — добавыв кум Овсий.

      Зайшлы. Посидалы на лавы, а кум Овсий и кажэ до шынкаря:

      — А ну, лышень, усып нам пивкварты горилкы, та чого-нэбудь закусыть подай, бо, прызнаться, мы такы дужэ голодни.

      Той подав йим горилкы и кой-якой стравы.

      Выпылы воны горилку, закусылы добрэ, а кум Овсий упьять гукае на шынкаря:

      — А налий нам ищэ пивкварты!

      Зачалы воны упьять пыть горилку, а дали кум Гордий и пытае кума Овсия.

      — Чы у вас жэ, кумэ, гроши е?

      — Нэма.

      — Ну, и в мэнэ ж нэма! Чим жэ платыть будэм?

      — Ничого, кумэ, нэ журыться, чым е заплатымо! Мовчыть лышэнь! Я сам про тэ нэ знаю. Найдэмо шось лышнье, та шынкарю и заставымо, а колысь, як будуть грошы, вэрнэмо назад.

      Нэ разчовпав кум Гордий, шо йому плэтэ кум Овсий, та й одмовыв:

      — Чы так, то й так! Ну, так выпьем, кумэ!

      Выпылы воны и другу пивкварту, та потрэбувалы трэтю.

      Скоро обыдва кумы поробылысь пьянии, обнявшысь на лави, спивалы писню. Чэрэз якый час и трэтя пивкварта була пуста, а кумы попростягалысь пьяни, одын — на лави, другый — на доливци и харчалы, як коты, на ввэсь кабак.

      Довгэнько воны спалы, бо на двори уже извэчэрило.

      Кум Овсий прочумався пэрвый. Схопывся вин, пидийшов до шынкаря та й оддав йому Гордиев кожух за страву та за выпыту горилку. Выпросыв вин за той кожух ищэ одну пивкварту, шоб похмэлыться, та тоди збудыв и кума Гордия. Выпылы воны и цю пивкварту, похмэлылысь добрэ, та й пишлы тоди до дому. Идуть, та й идуть. Изразу кум Гордий забув про свий кожух, так горилка забыла йому паморокы. А дали, як пройшлы воны чымало и сталы наблыжаться до своейи станыци, згадав вин про кожух, та й пытае:

      — Кумэ Овсию! А дэ ж цэ мий кожух?

      — Якый?

      — Та мий собствэнный!

      — Нэ знаю.

      — Та як жэ нэ знаетэ? Аджэ ж мы сьогодня з вамы из города йшлы?

      — Йшлы.

      — И до кабака дийшлы?

      — Дийшлы.

      — Мэни ж стало жарко?

      — Жарко.

      — Я ж кожух из сэбэ зняв?

      — Зняв.

      — И вам оддав?

      — Оддав.

      — А дэ ж вин?

      — Та хто?

      — Та кожух мий?

      — Якый?

      — Та мий же риднэсэнькый! Той шо на мэни був!

      — Та нэ знаю.

      — Оцэ, лыхо! Як вы нэ знаетэ?

      — Та так, — нэ знаю!

      — Та вы, кумэ, знаетэ, та тилькэ забулы! Ось постойтэ, слухайтэ сюды: аджэ ж мы из города йшлы?

      — Та йшлы.

      — И до кабака пидийшлы?

      — Та пидийшлы.

      — Мэни ж стало жарко?

      — Жарко.

      — Я ж кожух из сэбэ зняв?

      — Зняв.

      — И вам оддав?

      — Ну, а дэ ж вин?

      — Та хто?

      — Та кожух мий!

      — Та якый?

      — Та мий же собствэнный! Той, шо на мэни був?

      — Э-э... Пострывайтэ, кумэ... Я шось забув... Дайтэ подумать... Дэ, справди, мы його дивалы?

      — Заходывсь кум Овсий думать, спыну та потылыцю чухать, а дали пидийшов до кума Гордия, та як крыкнэ:

      — Тэпэр знаю дэ кожух!

      — А дэ?

      — Зараз вам скажу. Аджэ ж мы, кумэ, до кабака дийшлы?

      — Дийшлы.

      — И в кабак увийшлы?

      — Увийшлы.

      — Вам жэ, кумэ, выпыть з дорогы захотилось?

      — Захотилось.

      — Мы ж там йилы и пылы?

      — Йилы и пылы.

      — И пьяни булы?

      — Та й пьяни булы!

      — А грошей за горилку мы ж нэ оддалы?

      — Ни, нэ оддалы.

      — Та знаетэ, кумэ, шо?

      — А шо?

      — Ото ж мы, кумэ, и нэ вчулысь, як, мабудь, ваш кожух пропылы!

      Марта 14 дня 1911 года

      Станица Незамаивка, Кубанской области

      Торба смеха и мешок хохота

      Краснодар, 1995

      стр. 130-133






      Васыль та Наталка

      (Нова козацька дума на старый кобзарськый спив)

      I

      Ой, то ж нэ орэл сызокрылый
      В ясним нэби литае,
      По-над широкым стэпом кругляе,
      У трави звиря-птаха пидглядае, —
      То козаченько жвавый, молодэнькый,
      Мов той сокил быстрэнькый,
      Свий батькивськый двир покыдае,
      Из станыци у чистэ полэ выизжае;
      На-бакир шапочку заломывши,
      Головоньку на правый бик схылывши,
      У военный похид выступае,
      До вийська славного козацького,
      Ридного Кубанського
      Идэ — поспишае.
      Пид ным добрый коныченько,
      Його вирный Дружко гнидэнькый,
      Грае-выграе та басуе,
      Бо далэку дориженьку чуе.
      Ой, то ж нэ горлыця-голубонька
      У зэлэному вышнэвому садочку
      Жалибно стогнэ-туркоче,
      Наче б то плаче,
      Шо свого дружка-голубка нэ баче, —
      То козакова люба-мылэнька,
      Його вирна дружинонька,
      Молодая молодыця,
      Чорнява-билолыця,
      Свого чоловика за ворота выпроважае,
      Гирко плаче-рыдае.
      Рученькы били угору здиймаючи,
      Косы чорни з жалю роспускаючи,
      За коныком бижить-поспишае,
      Рученькамы за сидэлэчко хватае,
      Жалибно-голосно промовляе:
      — «Соколыку, мий мылый,
      Васылэчку, мий любый-коханый!
      Та куды ж ты знову выизжаеш?
      На кого мэнэ, молоду, покыдаеш,
      З малымы диточкамы зоставляеш?
      Ой, вэрнысь, вэрнысь, Васылэчку,
      Бо в тоби вся моя сылэчка,
      Вся ж моя надиечка!
      Годи вже тоби воюваты,
      Годи чужую крв пролываты,
      А свою вирну дружиноньку
      Дома зоставляты!
      Ой, шо ж то за вийна такая,
      Шо нэма йи ни кинця ни краю?
      То вона ж Богом и людьмы проклята,
      Колы вы убываетэ брат-брата!
      Мабудь, ты вже мэнэ нэ любыш,
      Вирно нэ кохаеш,
      Колы так часто покыдаеш
      Одну-одинисиньку коло хаты
      Дэнь и ничь бэз тэбэ сумуваты.
      Ой, послухай мэнэ, Васылэчку, останься,
      На гирьки сльозы мои зглянься:
      Болыть, ох. болыть мое сэрдэнько,
      Шось воно вищуе, —
      Выдно лыху нэвзгодоньку чуе!
      Та й кинь пид тобою,
      Ты глянь, аж два разы спиткнувся,
      Хыба ж колы бувало,
      Шоб козак писля того вэрнувся?
      О, Боже мий, Боже!
      Знаю я тэпэр, добрэ знаю,
      Шо послидний раз тэбэ выпровожаю;
      Черэз тэ оттак гирко й плачу,
      Шо николы вже, николы
      Живого тэбэ нэ побачу!» —
      Плаче молодыця, вбываеться,
      Дрибнымы сльозамы вмываеться;
      Тужно-гирко голосыть,
      Слизно рыдае,
      Та козацькэ сэрдэнько
      Жалэм-болэм
      На шматкы крае-розрывае.
      Глянэ козак, поглянэ
      На свою дружину кохану,
      Коныченька тыхо спыняе,
      Та схылывшись на-бик до нэи,
      Широ-прывитно одмовляе:
      «Дружинонько моя, Наталочко,
      Сызокрыла моя галочко!
      Ой, нащо ж ты мэнэ докоряеш,
      Колы сама добрэ знаеш,
      Шо я тэбэ люблю и кохаю,
      Та волэнькы своеи нэмаю!
      Хыба ж ты николы нэ чула,
      Нэ-вже ж ты и доси нэ знала,
      Як наша козацька сыла
      У ций вийни даром пропадала?
      Цилых тры довгых рокы,
      За живого ще царя Мыколу,
      Козакамы вийну зачиналы,
      Козакамы йи й кинчалы.
      Дэ салдат од ворога тикае,
      Дэ лапотнык пьятамы накывае,
      Туды козакив посылають,
      Та уси диркы нымы затуляють.
      Цилых тры довгых рокы
      Козакы дэнь и нич воювалы,
      За Москву та за Росию
      Свои головы складалы;
      Оддавалы усю свою сылу,
      Свою зброю, кони и всю справу,
      А для сэбэ тилькы й прыдбалы,
      Шо одну козацьку славу
      А тэпэр ось бэз царя трэтий рик воюем,
      Та нияк вражих чужакив нэ вгамуем.
      Ой, нэ думалы ж мы, нэ гадалы,
      Шоб мужикы ворогамы нам сталы,
      Чэрэз тэ за свою нэньку ридну,
      За нашу Кубань бидну
      Ничогисинько и доси нэ дбалы!
      Трэба ж нам — козакам
      У похид тэпэр выступаты,
      Ридный край обороняты;
      Трэба соколив — лютых ворогив,
      Отых «товарышив»-брэхунив,
      У свою зэмлю нэ пускаты.
      Чы ты ж забула, шо воны робылы?
      Як булы нас одурылы,
      Та вси наши станыци заплинылы?
      Здавалось нам, шо воны наши другы-браты,
      А тэпэр бачым, шо лыхи супостаты;
      Здавалось, шо булы православни хрыстиянэ,
      А тэпэр сталы гирши, ниж басурманэ!
      Од Бога и всих святых одриклыся,
      Анцыхрысту запрысяглыся;
      Хочуть знову наш край заплиныты,
      Козачэство из свита згубыты,
      А усэ нажытэ нашымы трудамы,
      Нашымы дидамы и батькамы,
      У комуну опрыдилыты!
      Та вже, шо Бог прызначыв,
      Того нэ мынуваты;
      Одын раз матинко родыла,
      Одын раз и помыраты;
      А тилькы прэвражый комуни
      У козацькой крайини
      Во викы-вични нэ буваты!
      Оставайся жыва-здорова,
      Моя мыла-чорноброва:
      Нэ плач, марно нэ вбывайся,
      А мэнэ з козацького походу,
      Як на тэ мылость Божа,
      То й до дому сподивайся!» —
      Ой, як свыснув козак на коныка,
      Аж курява за ным встала,
      А молодыця дэ стояла,
      Мов нэжыва, там упала...

      II

      Ой, то ж нэ чорна страшна хмара
      Яснэ нэбо обгортае,
      Свит сонця затуляе;
      То нэ выхор рэвэ-крутыть,
      Пылом очи засыпае, —
      То врэвража большовыцька комуна,
      Бэзбожна, окаянна,
      Мов татарська орда погана,
      Сунэ-наступае,
      Кубанськый край козачый
      Сылою прэвылыкою облягае.

      * * *

      То Москва тая гаспыдська-люта,
      Шо хочэ усэ козачэство
      Закувать у вэлыкэ пута.
      Вэдэ вона вийська добрэ змуштровани,
      Вэзэ гарматы прэвэлыки-лаштовани,
      Хочэ козачэство у-пэнь рубаты,
      Жинок-дитэй у нэволю забыраты,
      А станыци вэсэли козацьки,
      Церквы Божи-хрыстиянськи
      Нэщадно руйнуваты.

      * * *

      Ужэ всю Украйну шыроку
      И Дин козачый заплиныла;
      Зосталыся ий трохы, —
      Зовсим нэбагато:
      Одну тилькы Кубань добуты,
      Шоб увэсь мыр хрэщэный,
      Увэсь люд православный
      У анцыхрэстовэ царство повэрнуты!
      Застогнала Кубань бидна,
      Тяжко зажурылась,
      Шо така нэдолэнька ий случылась!
      Досталося ий нэмало
      З нимцэм-турком воюваты,
      Славы козацькой добуваты;
      Ище бильшэ посли довэлося —
      Чы так судылось, чы прыйшлося, —
      Красну нэчисть быты-рубаты,
      Братам-козакам на помичь ставаты...
      Та нэ думала Кубань,
      Николы нэ гадала,
      И у ви-сни того нэ выдала,
      Шоб одна однисинька,
      Як той палэць,
      Протыв комуны тэпэр стала!
      Ой, нэгаразд, нэгаразд
      Нашэ козацтво вчыныло,
      Шо пид Орэл на Москву ходыло.

      * * *

      Кращэ було б — спокийнишэ
      У сэбэ дома сыдиты,
      Та свою козацьку зэмлю,
      Ридный стэп шырокый,
      Од вражого большовыка бороныты.
      Ой, трэба було козакам,
      Трэба б було добрэ шануватысь,
      И старым, и малым за вынтовкы взятысь,
      Та на своий козацькый гряныци
      Живою стиною статы,
      Шоб того ворога-лыходия
      У свий край нэ пускаты.
      Сталы б добрэ, в одну спилку,
      Дин, Кубань и вся Украйна;
      За рукы, як ридни браты, побралысь,
      Та мицно зъедналысь.
      И була б у их така снага,
      Така прэвэлыка сыла,
      На яку ворог нэ одважывсь бы ходыты,
      А колы б и пишов,
      То був бы тяжко и бэз миры бытый.
      Ой, нэгаразд, нэдобрэ
      Нашэ козацтво вчыныло,
      Шо даром свою сылу згубыло;
      Та нэ так выннэ козацтво,
      Як ти владари-командыры,
      Шо спэрэду и ззаду воювалы,
      Сами пид собою сук рубалы;
      Покы сторч головою,
      На вэлыкый глум та сором,
      Додолу нэ впалы!
      Багато було на их виры,
      А щэ бильшэ було дано им сылы,
      Та тилькы на вэлыкэ лыхо,
      Булы воны вовчой натуры,
      Нэ жалилы чужой шкуры,
      Шо трэба, того нэ зробылы,
      Та, з лыхою головою,
      Нэ чувшы гриха за собою,
      Бидный народ занапастылы!
      Зажурылась Кубань бидна,
      Тяжко застогнала,
      Шо за всих вона распыналась,
      Усим помочи давала,
      А тэпэр одна-одынцэм
      За всих в отвити стала!
      Ой, крипкого козацьтво заводу,
      Нэ боялось воно щэ зроду
      Ни вийны, ни смэртного бою,
      Ни страшной смэрты з косою,
      А тилькы бачыть воно,
      Сэрцэм своим чуе,
      Шо комуны зараз нэ звоюе,
      А протыв ридного краю
      Тилькы бильшэ роздратуе;
      Бачыть козачэство, знае,
      Шо трэба Кубань бросаты,
      Злым ворогам-супостатам
      Бэз бою оддаваты...

      * * *

      Ой, закувала та сыза зозулэнька
      И в зэлэному садочку,
      И в тэмним лисочку, —
      Рано на вэсни закувала,
      Сумно-важко застогнала.
      — Ой, чого ж ты, сыва зозулэнько,
      Так рано закувала,
      Чого жалибно застогнала?
      — Ой, того ж я рано закувала,
      Того сэрцэм я засумувала,
      Шо мою нэньку ридну,
      Мою Кубань бидну
      Лыха нэзгодонька спиткала;
      Шо покыдають йи ридни диты,
      Наши козаченькы-квиты,
      Зоставляють батькив старэнькых,
      Жинок, диточок малэнькых;
      Идуть воны горамы-лисамы,
      Глыбонькымы ярамы,
      Идуть — оглядаються,
      А козацькэ сэрдэнько
      З вэлыкого жалю
      Кровью облываеться...

      III

      Чы то чаечка чубатэнька
      Сызокрыла стэпова нэнька,
      Над дорогою стогнэ-кыгычэ,
      Своих диточок клычэ?
      Ни — то Васылэва молодыця,
      Його Наталочка билолыця,
      Одна з диточкамы своимы,
      Малэнькымы-дрибнымы,
      Шо-дня нудьгуе та голодае —
      Гирьки сльозы пролывае.
      Як та рыбонька об лид бьеться,
      Мов былыночка гнэться,
      Нияк свого Васылэчка
      Додому нэ диждэться.
      Ой, сыдила раз Наталочка,
      За столом сыдила,
      Билый лысточок пысала,
      Та й на далэку чужыноньку,
      До свого мылэнького
      Слизно промовляла:
      — Васылэчку, мий мылый,
      Голубчыку сызокрылый!
      Чы ты на край свиту полынув?
      Чы ты мэнэ навикы покынув?
      А я ж тэбэ шо-дня дожидаю,
      Мов та зозулэнька гукаю:
      Ой, прылынь, вэрныся
      З далэкого краю!
      Ой, прылынь, прылынь,
      Козачэньку мылый,
      Голубчыком сызокрылым,
      Улэты в мое виконэчко,
      Та впады на мое сэрдэчко!
      Осушы ты мои сльозы,
      Прожэни наши злыдни;
      Ты ж мий Васылэчко,
      Моя ж ты сылэчка, —
      Вся моя надиечка!
      Ой, нэ маю ж я бэз тэбэ
      Ни мочэнькы, ни сылы,
      Бо дужэ нас вражи чужакы обсилы;
      Однялы всих конэй,
      Забралы худобу
      И всю хазяйську справу;
      Ничым мэнэ хлиба обробляты,
      Нэ знаю, чым диток годуваты,
      Одно тилькы и зосталось,
      Шо з голоду помыраты.
      Усяк дэнь и всяку ничэньку
      За тобою плачу,
      За дрибнымы слизонькамы
      И свита билого нэ бачу;
      Та ничого я тым нэ прыдбаю,
      Ничого доброго нэ вдию;
      Плачэм поля нэ выорю,
      Сльозамы нывы нэ засию.
      Ох, як бы я шо почула,
      Або од кого дознала,
      А хоч звисточку од тэбэ достала,
      Шо ты вэрнэшся
      Жывый-здоровый,
      Так и плакать бы пэрэстала!
      А Васыль лысточок той добувае,
      Плачэ-читае,
      Та до вирной дружынонькы
      Такымы словамы одмовляе:
      — Наталочко, моя мыла,
      Лэбэдочко била!
      Ой, рад бы я до тэбэ вэрнутысь,
      До сэрдэнька твого прыгорнутысь;
      Прывитаты тэбэ, мылуваты,
      В рэчах душу вылываты,
      А малых диточок
      Тишыть-забавляты, —
      Та далэко я дуже прожываю,
      Аж у тому Сербському краю!
      За шырокымы, глыбокымы морямы,
      За высокымы до нэба горамы,
      За лисамы тэмнэнькымы,
      Та за ричэнькамы
      Довгымы-быстрэнькымы!
      Ой, полэтив бы я до тэбэ
      Дужым орлом быстрокрылым,
      Та крылэць ище нэ маю;
      Поихав бы коныком воронэнькым,
      Та дориженькы нэ знаю;
      Пэрэкынувся бы я рыбкою швыдэнько,
      Та поплыв бы хвылэю-водою,
      Та завэлася скризь щука зубата,
      Шо ловыть-хватае нашого брата!
      Ой, як выростуть у нас на чужыни
      Дужи крыла орлыни,
      Як збэрэться во-едино
      Вся козача прэвэлыка сыла,
      Отоди-то побачыть
      Свого козачэнька
      Моя Наталочка мыла!
      Важко тоби, мое сэрдэнько,
      Жыты в обидраний хати,
      Знаем мы, як вас катують
      Ворогы наши кляти;
      Багато ты тэрпила,
      Потэрпы ж ищэ трохы;
      Диждэмо мы Срэтэння,
      Або святой Евдохы;
      Тоди зустриваеться,
      Кажуть, лито з зымою,
      Чы нэ зустринэмось, сэрдэнько,
      И мы з тобою?
      Есть у нас, моя лэбэдочка,
      Нова козацька мрия;
      Запала нам глыбоко в сэрце
      Крипка, нэрушыма надия,
      Шо нэ будэ николы пэрэводу
      Славному козачому роду,
      Шо добудэм мы
      Для нэнькы-Кубани
      Справжню козачу свободу!
      Ой, нэ даром мы воювалы,
      Та свою кров пролывалы;
      Нэ даром на чужий-чужыни
      Скилькы лит блукалы-пропадалы;
      Научыла нас лыха нэдоля,
      Пишла нам у руку;
      Добуло наше козацтво
      Найкращу од того науку;
      Знаем мы тэпэр добрэ,
      З ким трэба хлиб-силь дилыты,
      А кого трэба бэрэгтыся
      Та, як ворога, быты!
      Дэнь од дня стае мицниша
      Наша козача сыла;
      Одростають прыборкани
      Орлыни козацьки крыла;
      А там... добудэм мы пороху
      Повни порохивныци,
      Нагострымо шашкы, достанэм рушныци, —
      Оттоди справди побачать
      Нас козацьки станыци!
      Нэ плач же, моя Наталочко,
      Та марно нэ журыся,
      А краще с малыми диткамы
      Шо-дня Богу молыся;
      Бо як нэ будэ Його святой воли,
      Нэ побачыш ты мэнэ николы!
      Та я и сам усю надию
      Тилькы на Господа складаю;
      На Його святую волю
      И днэм, и ноччу уповаю;
      Та я ж нэбагато и просю,
      Одного тилькы и благаю:
      Ой, дай, Господы,
      Та пошли, мий Боже,
      До ридного свободного краю!

      12 ноября 1928 года
      Торба смеха и мешок хохота
      Краснодар, 1995
      стр. 195-206


      Ходькевич-Сапсай
      (Пивень А. Е.)

      На дэнь славного дэсятылитнього ювылэю нашого журналу «Вільне козацтво»

      1.
      Гэй, усим тэ на увази,
      Як у чеський славний Прази,
      Ось мынуло дэсять лит, —
      У суботу, сэрэд будня,
      Дэсятого числа грудня
      Наш журнал побачив свит.

      2.
      Выйшов гарний, поряднэнькый,
      У брошури голубэнькой,
      Звэрху напыс навкосяк:
      Журнал «Вільне козацтво»;
      За старых та й за юнацтво, —
      Шоб читав його усяк.

      3.
      А рэдактор його Билый,
      Та Фролов (давно покийный), —
      Наши славнии козакы:
      Той з Кубани, другый з Дону,
      Наробылы скризь трэзвону, —
      Всим далыся у знакы.

      4.
      Шо було скризь лайкы и крыку!
      На Европу всю вэлыку
      Вэрэщалы ворогы: —
      Самостийныкы — нэ людэ!
      Розигнать их трэба всюдэ, —
      Постынать всих до ноги! —

      5.
      Bси з журналу насмихалысь,
      Самостийности цуралысь
      И такый далы прысуд: —
      Мы гуртом його здолаем,
      Заклюем и заштовхаем,
      Будэ враз йому капут!

      6.
      Так проходыв рик за роком.
      Наш журнал, споважным кроком,
      Прожив мырно дэсять лит;
      Скризь про волю вин спивае,
      Добру и правди научае,
      И став славен на ввэсь свит.

      7.
      А ycи oти журналы,
      Шо бэз толку вэрэщалы,
      Дэ воны? —
      Давно нэма!
      Bcиx взяла нэчиста сыла,
      Смэрть косою пидкосыла,
      И покрыла всэ питьма!

      8.
      Гэй, складэм мы вси пошану
      Рэдактору и отаману,
      Шо козацькым батьком став;
      Шо про вcиx вин пиклувався,
      Дэнь и нич робыв, старався,
      Ще й пэрнач у руки взяв.

      9.
      Подай, Боже, йому сылы,
      Та шоб вси його любылы,
      Ще й козацькый довгый вик;
      А у Вийську и на походу,
      У совити та в poбoти —
      Журавлыный дужий крык!

      25 декабря 1937 года
      журнал «ВК»
      235-й номер
      стр. 6




      Неизвестные письма казачьего фольклориста А.Е. Пивня к Ф.А. Щербине


      Письма А.Е. Пивня Ф.А. Щербине и его секретарю С.А. Федорову

      Письмо 1

      22.VII. 1931

      Iugoslaviiy, Вальево, село Петница

      Глубокоуважаемый Федор Андреевич!

      Прошу заранее извинения в том, что я вынужден беспокоить Вас настоящим моим письмом и просить удостоить меня Вашим добрым вниманием и сочувствием. Вскоре после Пасхи, когда у меня скопилась некоторая сумма денег (помощь от казачьих организаций), я отправился в ближайшую грязелечебницу для лечения моей болезни ног (ишиас), которая меня ужасно мучила, От такого лечения боли в ногах скоро утихли, и я получил возможность свободно ходить, чего раньше не мог делать в течение многих месяцев. К сожалению, моих скудных средств не хватило довести курс лечения до конца, и я был вынужден вернуться обратно в свое захолустье. Перед отъездом доктор предупредил меня, что мой ишиас возник на ревматической почве и потому, будучи недолеченным, может скоро вернуться снова. В этом случае он советовал приехать в лечебницу еще на 2–3 недели, после чего ишиас будет окончательно излечен. Недавно слова доктора оправдались: болезнь действительно вернулась снова и стала меня мучить по-прежнему. За эти 5–6 недель, когда я был свободен от этой мучительной болезни, я все-таки успел написать несколько хороших стихотворений, чего раньше не мог делать больше полгода. Стихи будут помещены в очередных №№ журнала «В[ольного] к[азачества]». Однако сейчас болезнь так связала меня, что не только писать стихи, а нет сил глядеть на свет божий, почему мне крайне необходимо поехать в лечебницу для вторичного лечения ваннами.

      Стыдно мне снова обращаться за помощью к казакам путем печатного воззвания (хотя мой приличный возраст в 60 л., а эта болезнь отчасти и служит некоторым к тому извинением), почему я решил написать отдельные письма тем лицам и организациям, которые и раньше отнеслись к моему тяжелому положению с сердечным сочувствием, и в том числе посылаю настоящее письмо и Вам. Я теперь твердо уверен, что после вторичной поездки буду здоров и способен к труду и тогда получу возможность жить и работать, не прибегая к общественной помощи.

      Ввиду изложенного, усердно прошу Вас, глубокоуважаемый Федор Андреевич, не посчитать настоящую мою просьбу неуместной или слишком докучливой (поверьте, если бы не было мне так слишком тяжело от болезни и материальных невзгод, я никогда не посмел бы докучать Вам), но еще раз отнестись ко мне с добрым казачьим сочувствием и помочь мне долечить мою болезнь и стать твердо на ноги. Я знаю, что и у Вас имеются свои нужды, но мое положение, среди чужих людей, в глуши, при такой болезни, какая не дает возможности двигаться, такое безвыходное, что если никто на эти мои письма не отзовется, то просто хоть пропадай, да и только.

      Буду вспоминать о Вашей доброте и отзывчивости с чувством глубокой благодарности.

      Я никому в Прагу об этом не пишу, так как на большое количество писем не хватает средств (написал только редактору И. Билому), а Вам решил написать потому, что Вы имеете большие связи и знакомства, что Вас особенно уважают и что всякое ваше слово перед кем-либо из кубанцев о моей нужде будет мне на пользу.

      Надеюсь, что эта вторая поездка принесет мне выздоровление, а если бы, паче чаяния, и это мне не помогло, тогда в дальнейшем решил пропадать молча и никого уже не беспокоить своими просьбами. Но у меня надежда твердая, да иначе и не может быть: ведь мне так необходимо выздороветь и так еще много нужно написать для нашего казачества, что моя надежда должна осуществиться во что бы то ни стало.

      Дай Бог Вам усього найкращого!

      С искренним казачьим приветом и уважением А. Пивень

      Письмо # 2

      Iugoslaviiy, Вальево, село Петница

      10.IV.1932 г.

      Глубокоуважаемый Федор Андреевич!

      Сердечно благодарю Вас за Ваше особенное внимание и очень доброе отношение к моей нужде и безысходному материальному положению. Я такого внимания ничем не заслужил. Живу я сейчас прямо впроголодь и едва дождался весны. Только на днях у нас растаял снег и появилось первое тепло. 27 марта (по-старому) на «теплого Олексія», когда высохла земля, я начал понемногу шевелиться, чтобы засадить огородные растения: лук, картофель, бураки и всякую другую зелень. На огородные продукты у меня единственная надежда.

      С большим вниманием прочитал Ваше большое и очень содержательное письмо в день его получения, а потом и еще читал его всякий следующий день, и от этого чтения у меня появилась некоторая надежда на выход из нужды, хотя эта надежда очень маленькая и шаткая: я мало верю в этих американцев, т.к. мне еще в прошлом году писали из Франции и Чехословакии (и еще не помню откуда) и предлагали списаться с Терещенком в Нью-Йорке относительно передачи всяких документов за время русской революции, а также просил других написать, но из этого ничего не вышло и до сих пор никто мне еще не сообщил, был ли где случай продажи таких материалов и документов и получил ли кто за это деньги? Документов у меня, конечно, никаких нет, а воспоминания написать мог бы и даже очень ценные, например, о восстании 10 станиц против (т.е. вокруг – В.Ч.) города Ейска в апреле 1918 года, где я был и очевидцем и участником (я в то время жил в хуторе Широчанском, убежавши туда от (большевиков – В.Ч.). Конечно, я буду понемногу писать о Ейском восстании, но скоро его закончить не могу, нужно мне спешить с огородом, чтобы к Пасхе его закончить, а силы у меня слабые и ноги плохо служат. Если бы я добыл какую-либо службу, тогда я, имея каждый день кусок хлеба и теплый угол, ежедневно вечерами писал бы об этом. Но после огородной работы так устаю, что писать никак не могу. Сейчас пишу, пользуясь праздничным отдыхом.

      Написал о Вашем предложении Я. Лопуху и получил от него уведомление, что он будет писать свои воспоминания, однако тоже не обещает скоро написать, т.к. служит в семинарии в Софии и столяром, и птицеводом и пасечником, да еще хуторс[ким] атаманом и свободного времени совсем не имеет. Пишет, что встает в шесть часов утра ежедневно, идет на работу, а возвращается в свою комнату вечером уставшим и разбитым и рад скорее лечь в постель.

      Мог бы писать и для фильма что-нибудь интересное из жизни нашего казачества, хотя не имею понятия о такой работе и совсем не знаю, как пишутся эти сценарии для фильмов. А ведь эта работа совсем не будет похожа на какую-нибудь драму, и я вообще не представляю себе, как я ее напишу, когда для кинематографа совсем не нужны диалоги и монологи, а только одни немые движения? Если бы Вы были так добры прислать мне указания, как нужно писать, или образец какого-либо сценария, чтобы я мог понять и видеть, как нужно работать для фильма. Вообще я готов бы сейчас взяться за такой труд, сидеть и писать, если бы получил за труд хоть понемногу, чтобы иметь каждый день кусок хлеба.

      Крепко жму Вашу руку.

      С глубоким уважением А. Пивень.

      Глубокоуважаемый Федор Андреевич!

      Я Вас тоже хочу просить дать мне более подробное уведомление о том, какая именно может быть плата за написание воспоминаний, случаи, эпизоды и проч. из жизни казачества, когда и откуда ее можно получить, какая может быть плата за работу для фильма, в чем и в какой форме и виде она заключается и проч[ее].

      А я с охотой и усердием занялся бы подобной работой, но нужно хоть понемногу получить плату вперед для покупки одного хлеба и канцел[ярских] принадлежностей.

      Вообще я согласен был бы писать воспоминания и, пожалуй, написал бы много ценного материала из жизни нашего казачества, но не могу работать голодным, без должности, без дела, не имея ни копейки даже на хлеб. Мог бы писать, если бы за эту работу получал гонорар хоть понемногу, каждые две-три недели хоть по 200 динар. Тогда я имел бы, за что купить хлеба и оплатить квартиру, и работал бы, ожидая в будущем более ценного за труд вознаграждения. А работать так, без копейки денег, и ждать гонорар из-за океана, – Бог его знает, когда его дождешься!

      Письмо # 3

      Сергей Алексеевич!

      Прилагаю и эту вырезку из журнала, может, быть вы найдете нужным послать и её в Львов, как доказательство, что я писал еще и на Кубани и имею много серьезных и крупных произведений, хотя подробно их припомнить не могу.





      Вэсэли писни-4

      Побрэду, побрэду,
      По колина в лободу
      Аж до тий дивчины,
      Шо хороша па выду.
      Хорошая дивчина,
      Хорошого стану,
      А хто ж йи любыть будэ,
      Як я перестану!
      Ой, рад бы я любыть,
      Так товарыш нэ вэлыть,
      Як побачу; то й заплачу,
      Аж живит заболыть.
      Изийду, изийду.
      На гору крутую,
      Чы нэ йидэ, чы нэ йидэ,
      Чы нэ пэрэчую?
      Ось идэ, ось идэ,
      Ступае дрибнэнько,
      Чом нэ парень, чом нэ браный,
      Дывысь, моя нэнько!
      Нэнька виры нэнняла,
      За нэлюба оддала.
      Та щэ к тому прыказала,
      Шоб я його шанувала.
      А я ж його шаную,
      Як собаку рудую;
      На прыпони прыпынала,
      З помыйныци напувала,
      Прывьязала до стола,
      А вин зубы выскаля.
      Скаль, скаль, бисив сыну,
      Покы найду хворостыну;
      Хворостыны нэ найшла,
      Тай одсэрдылася,
      Та на свого мылэнького
      3мылосэрдылася!
      И шумыть и гудэ,
      Дрибный дощык идэ;
      Над ричкою. по бэрэжку
      Чорноморэць идэ.
      Ой, здорова, дивчино,
      Чы ты любыш мэнэ?
      Чы ты мэнэ вже забула,
      Та другого прыгорнула?
      Я чорнявого люблю,
      За русявого пиду,
      А чорнявого пидважу,
      У болото запроважу.
      Сыдыть чорный, ще й гада,
      Из болота выгляда,
      А я з його посмиялась,
      До русявого пишла.
      Ой, мий мылый, русявый,
      Якый же ты та й бравый!
      Чорни бровы, як смэтана,
      Кучерявый, як свыня!
      Полюбила русявого,
      Така доля моя.
      Я ж думала — кучерявый,
      Аж и чуба нэма!
      Одна була волосына
      Та й ту гныда откусыла;
      А голова — як кавун,
      Ох, ты мылый мий джыгун!
      Полюбила я такого,
      Шо нэмае й вуса,
      Вин на мэнэ кывнэ-моргнэ.
      А я й засмиюся!
      Кучерявый джыгун,
      Чом ты вчора нэ був?
      Я б и вчора прыбув,
      Так чобит нэ добув;
      А в братовых нэ пишов.
      Бо нэмае пидошов,
      А в батьковых нэ хочытьця.
      Бо устилка волочытьця.
      Борозэнка узэнька —
      Нэуляжемося,
      Тэпэр ничка нэвэлычка—
      Нэнаграемося!
      0й, я награвся,
      Я и нагулявся,
      Як у саду соловэйко,
      Та й нащебэтався!
      А у саду соловэйко
      Щебэче ранэнько,
      А моему мылэнькому
      Гулять вэсэлэнько.
      Зэлэнэнькый барвиночку:
      Стэлыся ще ныжче,
      А ты, мылый-чорнобрывый
      Прысунься ще блыжче!
      Цнлував мэнэ дяк
      Чорты-батька зна як!
      А тэпэр мэнэ цилуе
      Чорноморськый козак!
      Такый дуб молодый,
      Такый зэлэнэнькый,
      Такы був, ночував
      Козак молодэнькый!
      Такый дуб молодый,
      А вже дуплэватый,
      Таки був, ночував
      Козак биснуватый!
      Ой, на гори витэр
      Мак потолочыв,
      Козак своий дивчыни
      Шось наурочыв.
      Ой, хоч урокы,
      Хоч нэ урокы,
      А тилькэ та дивчина
      Узялась у бокы!
      Ой, до мэнэ сим ходыло,
      Та й ничого нэ зробыло,
      А тэпэр одын ходэ,
      ІІоясочок нэ заходэ.

      Козацьки жарты та смихы
      Стр. 37-41




      Вэсэли писни-5

      Ой, оддала мэнэ маты замиж,
      Дала мэни постиль билу зараз,
      Дала мэни и корову рябэньку,
      Та й ще и дала дийныцю новэньку.

      До коровы трэба рано встаты,
      А я люблю до снидання спаты.
      Ой, оддала я сусидци драпку,
      Нэхай дое коровоньку зранку.

      Як вырву я дубову хлудыну,
      Та поженю корову в долыну,
      Я ж думала, шо музыкы грають,
      А ж то вовкы корову тягають!

      Ой, здорови диточкы, из постом!
      Ззилы вовкы корову из хвостом!

      Козацькы жарты та смихы
      Вэсэли писни
      Стр. 37




      Н. Боровлев «На смерть Пивня А.Е.»

      Умер народный поэт Кубани А. Е. Пивень.

      За несколько дней перед Светлым праздником Воскресения Христова я получил из города Дармстадта (Германия) от нашего старика Казака Донского Войска Емельяна Федоровича Кочетова открытое письмо, в коем он поздравлял меня с праздником Воскресения Христова и в конце своей открытки он сообщил мне печальную весть кратко так: «7 -IV-62 года А. Е. Пивень умер».

      Не имея у себя хотя бы краткой биографии покойного Александра Ефимовича Пивня, я всё же считаю своим долгом отмстить посмертное воспоминание о нашем уважаемом казачьем поэте и писателе.Покойный Александр Ефимович написал мне свое письмо 30-го декабря 1961 года, которое мною было получено 2-1-62.

      Он написал из города Дармстадта так: «Дорогой земляк господин Борозлев! Получил твое письмо, а вскоре и денежный перевод на 5 марок и сердечно благодарю тебя за такую Христианскую доброту ко мне, — очень старому твоему земляку, которому скоро (в будущем году 16-го июня) исполнится 90 лет старческой жизни. Постарел я и очень поглупел и вот даже забыл твое имя-отчество, за что ты на меня не гневайся, а прости мне великодушно. Поздравляю тебя с наступившим Новым 1962 годом, а также с скорыми нашими православными праздниками Рождества Христова и Нового Года и сердечно желаю провести их в добром здоровье и благополучии. Обнимаю тебя крепко заочно и много целую, по праздничному и по Кубанскому-Казачьему; Твой земляк — Кубанский казак А. Пивень».Отрадно мне было читать строки вышеозначенного письма, так как в нем чувствуется искренняя и сердечная теплота, исходящая от нашего долголетнего Казачьего поэта и писателя.

      Пусть же Господь Бог упокоит душу раба Своего АЛЕКСАНДРА в Своем Царстве Небесном. Земля же Немецкая для Александра Ефимовича да будет пухом. До сего дня лежало и еще пусть лежит в моей папке письмо покойного Александра Ефимовича от 26-ХI-1957 года, которое мною иногда читалось, буду же по временам и еще читать то, что он писал мне. Письмо его мною было получено 28-ХI-57. Для увековечивания памяти покойного, воспроизвожу ниже сего что он из Фарели написал мне. Вот что: «Глубокоуважаемый дорогой Никифор Константинович! Уведомляю Вас, что мы с Емельяном Федоровичем еще живы и здоровы: он по праздникам бьёт в колокол, призывая православных христиан в нашу лагерную церковь, на втором этаже под крышей, а я ... (неразборчивое слово) постарел в свои 85 лет, что своими слабыми ногами подниматься высоко не могу, так как больше лежу и понемногу по ровному хожу, а потому могу помолиться и внизу , в своей маленькой комнатухе. Приближаются праздники Рождества Христова и Нового Года, дай нам, Господи, Милосердный наш Создателю, дождаться этих прекрасных праздников и провести их в добром здоровье и благополучии!»

      На обороте же своего письма покойный Александр Ефимович своей рукой написал: «Небольшие краткие стихи к праздникам:

      1) Если путь твой мрачный, тёмный

      И нависли облака,

      Бурь не бойся , - над тобою

      Божья сильная рука.

      Если горе и заботы

      Угнетают твой покой,

      Обратись к Тому, Кто может

      Облегчить твой путь земной.

      Верь Ему, Творцу вселенной,

      Хоть и узок здесь твой путь,

      Твёрдо стой средь искушений»

      Верным до конца пребудь.

      «С вами во все дни Я буду!»

      Обещал Спаситель нам.

      Уповай, надейся твёрдо,

      Верь Его святым словам!

      * * *

      2) В земных предметах нет отрады,

      Они все вянут, тлеют, мрут,

      И даже царств великих грады

      Ушли во прах и впредь падут.

      Одно лишь только Слово Божье

      Жило, живёт и будет жить,

      Бороться будет с злом и ложью,

      Чтобы навек их низложить.

      Спаситель дал нам обещанье:

      Он небо, землю обновит,

      Не будет там печаль, страданья

      . Блаженство будет там царить.

      Забудем там мы все гоненья,

      Под сенью Бога будем жить

      И мы без страха и сомненья

      Там будем Господу служить.

      Под сими стихами покойный Александр Ефимович написал так: «Простит дорогой Никифор Константинович, за такие слабо изложенные стихи; в них мало складу, ко за то они написаны от чистого сердца старой казачьей рукою. Чтобы хоть немного развеселить Вас, мой дорогой, прилагаю к этому письму открытку, на которой изображена малая деточка, играющая на скрипке, а её окружили маленькие птички и в тон скрипки поют своими птичьими голосками...»

      Подпись: «Ваш земляк Александр Пивень».

      Покойный Александр Ефимович заслуживает большее посмертное воспоминание, нежели то, что написано мною.

      Город Гамбург, 4 мая 1962 года.

      * * *

      Журнал «Казачье единство»

      № 61

      Июнь 1962 года




    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5юмор-6поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстытексты-2стихистихи-2мульты и игрыспискизакачкисказкиГейман А.А.Горб-Кубанский Ф.И.Доброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Куртин В.А.Шевель И.С.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Скубани И.К.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Лопух Я.И.Якименко Е.М.Рудик Я.К.Чепурной С.И.Руденко А.В.