КУБАНЬСКА БАЛАЧКА — ЖИВА, ЦВИТУЧА ТА МОДНА



  • главная
  • бал.-рус.
  • рус.-бал.
  • бал.-адыг.
  • бал.-арм.
  • уникальные слова
  • сленг
  • старовына
  • частушки
  • юмор
  • юмор-2
  • юмор-3
  • юмор-4
  • юмор-5
  • юмор-6
  • поговорки (А-Ж)
  • поговорки (З-Н)
  • поговорки (Н-С)
  • поговорки (С-Щ)
  • поговорки (Э-Я)
  • тосты
  • кино
  • травник
  • ссылки на сайты
  • ссылки на сайты-2
  • тексты песен
  • кухня
  • побрехеньки
  • скороговорки
  • приметы
  • колядки
  • тексты
  • тексты-2
  • стихи
  • стихи-2
  • мульты и игры
  • списки
  • закачки
  • сказки
  • Горб-Кубанский Ф.И.
  • Гейман А.А.
  • Доброскок Г.В.
  • Курганский В.П.
  • Лях А.П.
  • Яков Мышковский
  • Варавва И.Ф.
  • Кокунько П.И.
  • Кирилов Петр
  • Концевич Г.М.
  • Куртин В.А.
  • Шевель И.С.
  • Мащенко С.М.
  • Мигрин И.И.
  • Воронов Н.
  • Золотаренко В.Ф.
  • Бигдай А.Д.
  • Лопух Я.И.
  • Попко И.Д.
  • Мова В.С.
  • Первенцев А.А.
  • Скубани И.К.
  • Кухаренко Я.Г.
  • Серафимович А.С.
  • Канивецкий Н.Н.
  • Пивень А.Е.
  • Радченко В.Г.
  • Рудик Я.К.
  • Трушнович А.Р.
  • Филимонов А.П.
  • Чепурной С.И.
  • Щербина Ф.А.
  • Воронович Н.В.
  • Жарко Я.В.
  • Дикарев М.А.
  • Якименко Е.М.
  • Руденко А.В.

  • Лопух Яков Иванович


    Скачать книгу автора в формате PDF бесплатно тут


    • Козача могыла
    • Кубанская старина и новина
    • Родина
    • По над Чорным морэм
    • Дощечки
    • Весна
    • «Казачки виноваты»
    • Пауки
    • Я.И. Лопух
    • Я.И. Лопух на сайте slavakubani.ru




    • Козача могыла

      Давно — ще був я хлопчиком малэнькым — на толоци Старомышастивськой станыци чорнилы дви могылы. Одна, шо була дальше од станыци, могылою «Высокою» называлась, а друга, шо поблыжче, «Козачою» могылою прозывалась. По-биля ных широкый шлях лэжав, по котрому гурты скота з Катэрынодара у Ростов, а дали до Москвы, купэць пронырлывый ганяв. По тим шляху стовпы повэрстни в ряд стоялы, поштови станции булы; курьеры на тройках скакалы, и тыхо рухалысь чумацкии возы.

      Вэсна! С Козачой любуюсь я стэпным простором. Кругом всэ нижно зэлэние, горыцвит по миж травамы жовтие и дэ-нэ-дэ и воронэць вже червоние. На нэби сонэчко сияе и тэплый витэрэць тыхэнько повивае. Кущанкы и черэды пасуться по трави; а дали в стэп, як молоком облыти, цвитуть тэрны высоки та густи. Як скло, вода блыщить в топылах; а в нэби, в лазурний вышини, лэтять, курлычать журавли, а там далэко, дэ нэбо сходыться з зэмлэю «святый Пэтро овэць ганяе» (так называют в Черномории волнистое движение воздуха в теплый, ясный день). Козача писня по стэпу лунае и, замыраючи в далэчини своим широко-жалибным напивом, про волю и славу козакив, про старыну напомынае. И слухав бы ту писню бэз кинця, бо писня та и тыхый жаль и радисть в сэрци вызывае. Станыця — як гай той зэлэние, вся купаеться в садках, тилькы дэ-дэ стина, або дымарь билие, блыщать хрэсты и главы на церквах. У край станыци дяка Вихрицького витряк стоить, а биля його гний пидпалэный курыть.

      В станыци дзвин гудэ вэлыкый. Зьизжаються на площу козакы, а за нымы йидуть дивчата, хлопци, молодыци, стари бабы и старыкы. На площи стил стоить накрытый, а на столи евангэлие и хрэст лэжать; кругом стола хоругвы, золотом розшити, стари козаченькы дэржать (то всэ дары святому храму служивших ранише козакив, шо попрыносылы з собою з баталионив и полкив).

      Старэнькый пип выходыть з церквы и тыхым голосом почав напутствэнный молэбинь правыты на службу йидучим козакам. Стыхлы вси. Пип Дудык молытвы читае, дякы (Вихрицький и Шульга) те, шо положено, спивають, а Кырнис тэж им пидтягае. Святою водою покропывши, Хрэстом усих благословывши, у церкву пип соби пишов; а козакы и з нымы вся ридня: и старыкы, бабы, дивчата и парубкы, гуртом выходять за станыцю и прямо до могылы идуть: и тут уже биля Козачой могылы жинкы и матэри (нышком и дивчата) прощальни сльозы ллють; а старыкы сынив благословляють, на служби щастя им бажають, та по чарчини выпывають, шоб, бачиш, був гладэнькый путь.

      Пора... на конэй козакы сидають, з Козачой прощальный погляд станыци посылають и идуть в далэкии крайи.

      Нэ рик, нэ два робылося отак, а рокив сорок (може и бильш) и це тому «Козачою» прозвалась та могыла, а нэ ынш.

      * * *

      Пройшло з пивсотни лит. Воды багато утэкло в Кубани; нэмало вытэкло и в Кочатях. Багато дэ чого старовыны нэ стало, багато и новыны явылося в козачих куринях. Там, дэ шлях лэжав широкый — чавунка с посвыстом лэтыть, а дэ булы тэрны высоки — пшэныця золотом блыщить.

      Станыця розрослась и вздовш и вширш. Лэвады панськи, шо колысь далэко за станыцею булы, уже в станыци сталы; гробкы стари окациею, бузком та вышняком позаросталы и тэж застроени планамы хазяинив-козакив молодых, шо оддилылысь од батькив и выйшлы на простир новэ хазяйство будуваты.

      Гай, гай! А дэ ж Козача славна та могыла? Высока мрие за станыцею. А дэ ж Козача дилась? Вона уже помиж новых планив, як сыротына там стоить. Старым козаченькам про молоди лита напомынае, а молодым, як наче вже и мишае; бо из-за нэи прышлось планы давать нэ в ряд, а выдилыть куток и для могылы. Ну, та ничого. Шо ж будэш тут казаты? Нэ можна ж могылу розкопаты? Вона ж Козача?! Така в старовыну була козача вдача: як дило старыкы ришать, того вже молодым нэможна пэрэроблять.

      Прыйшла вэсна злощастного висимнадцятого року. По Кубани той рик вэснянок нэ спивалы, бо замисць спивив гарматы гулы, трищалы кулэмэты и ризалы браты одын другого «за власть народа трудового».

      Странныком убогым скытавсь я по Кубани. Прыйшлось в свою станыцю завэрнуть (уже в станыци панував товарыш-большевык).

      Аж гульк — Козачу ту могылу роскопуе... Та хто ж? Мужик-городовык!

      В очах у мэнэ потэмнило; схылывшись на ципок, понык я головою; од жалю сэрце защемило; думкы таки пишлы, шо и згадаты их боюсь, а сльозы из очей лылысь на мий вже билый вус...

      10 февраля 1929 года

      журнал «ВК»

      № 29

      стр. 6





      Кубанская старина и новина

      Заговенье на Великий пост, или, как говорят у нас на Черномории «прощальна нэдиля». Небольшая деревянная церковь станицы Старомышастовской полна народу. В толпе мальчишек и девочек я стою впереди всех прямо против царских врат. Из алтаря выходит старый священник со свитком в руке; подходит к аналою и, осеняя себя крестным знамением, твердо и ясно произносит:

      «Во имня Отця, и Сына, и Святого Духа».

      Пауза. Все приближаются к амону. Тишина. Священник разворачивает свиток и поднимает его правой рукой.

      — Бачите, шо це такэ?

      На лубочной картине изображен громадный зеленого цвета змий, вверху картины Иисус Христос на белом коне, окруженный ангелами, трубящими в трубы; а внизу — ад с ярким пламенем, среди которого корчатся грешники и туда же черти тянут еще толпу грешников, окруженных цепью; причем впереди идут цари, архиереи, купцы, а сзади — мужики в лаптях, которых черти подгоняют дубинами (к моему детскому удивлению и радости там не было ни одного казака).

      Картина была окружена, как бы виньеткой, маленькими картинками, на которых были изображены грешники; стоящие по пояс в котлах с кипящей жидкостью; лижущие раскаленные сковороды; были подвешенные на крючьях и т. д.; словом так, как описывает адские мученья Котляревский в своей «Энэиди».

      — Це Страшный Суд, — продолжает батюшка. — По преданью, Страшный Суд почнэться зараз писля прощальной нэдили. А колы? Про це тилькы одын Бог знае. Так от Свята Церква и установыла, шоб мы готовылысь до цього страшного дню постом и молытвою. Прощалы б одын другому образы, говилы, сповидалысь и прычащалысь. Ось, бачитэ, — гришныкы гарячу сковороду лижуть языкамы?! Це так будэ брэхунам.

      — Одарко! — Обращается вдруг священник к стоявшей в стороне молодой казачке: — Ты набрэхала на Приську, шо вона в тэбэ гусэй покрала и позывала йи! А гусы потим знайшлысь у Рашпиля в ставку? Пиды зараз ударь 20 поклонив.

      И Одарка беспрекословно шла к иконе отбивать поклоны.

      — А це бачитэ, — повишани на гаках? Це ти, шо дивчат обдурюють. Вэлыкый це грих!

      — Васыль! — Обращается опять священник к молодому казаку: — Шоб ты мэни писля Вэлыкодня сватав Гапку. Бо я бильш ни з кым тэбэ винчаты нэ буду. Я всэ знаю! Иды, ударь 10 поклонив.

      И т. д.

      И всем было понятно и ясно; и Одарка остерегалась уже «брэхать», и Василь на Красную Горку стоял под венцом с Гапкою, у которой, хотя была слишком полна талия, но зато сияющее счастьем лицо.

      Давно это было. Было это больше, чем 50 лет тому назад. Старик священник — казак той же станицы Старомышастовской Дудык; это был последний из выборных священников. В молодости, как мне потом говорили, он, в числе других, пас табун генерала Котляревского. И вот, лежа в степи на бурке, при помощи какого-то грамотея, он, почти самоучкой, выучился читать и писать. Учился он по старинной еще азбуке; буки аз — ба; слово, он, люди, ерь — соль; да по псалтыри. В тридцать лет он уже читал и пел на клиросе и писал грамотки. По избрании его станицей в пастыри, был командирован в Лебяжий монастырь, где и пробыл около года, изучая устав и другие церковные книги. Из монастыря поехал в Екатеринослав (Черномория была тогда причислена к Екатеринославской епархии) продолжать свое богословское образование, где через полгода и был рукоположен в сан иерея. В своей станице он священствовал до конца своей многолетней жизни. Это был глубокого ума человек. Знал он в своем приходе всех и каждого. Знали и его все, и со всяким горем обращались к нему — своему избранному пастырю. Он и советы давал, он и судил, он и мирил, он и наказывал. Он понимал и знал паству свою и народ понимал и уважал его. Слово его было законом, и не было в станице никаких сектантов.

      Прошло 20 лет. Черкесы были окончательно усмирены. Окончилась война 1877 года и край начал быстро богатеть. И потянулись из России священнослужители с семинарскими аттестатами на богатые приходы, с фамилиями на « -ов».

      Один из таких студентов семинарии, отец Александр Молчанов, был назначен в станицу Челбасскую. В этот же самый день, то есть в «прощальну нэдилю» выходит он говорить проповедь о Страшном Суде. Говорит по всем правилам богословия; долго и с чувством.

      Наконец, видя, что слушатели заинтересовались, но устали, он заканчивает проповедь следующими словами: «...Итак, православные, я на этом заканчиваю. Кто желает услышать еще подробнее, приходите к вечерне, я нарисую более яркую картину Страшного Суда Божия. Аминь».

      Зазвонили к вечерне. Народ, к удивлению пастыря, валом валит в церковь. После вечерни вышел на амвон отец Александр и вновь начал говорить на ту же тему. Говорил о мучениях душ в загробной жизни пробудившейся совестью, приводил много цитат из священного писания; словом, изложил все, чему его учили в семинарии и что он почерпнул сам из духовной литературы. Окончил. Снял облачение и собрался уходить из церкви, а народ стоит.

      — Что же вы стоите, православные? Я уже окончил.

      — А вы ж, батюшка, казалы, шо будэтэ рисувать картыну Страшного Суда!

      Как видите, народ не понимал пастыря, а пастырь не понимал народа. Служители церкви постепенно обращались в чиновников. И пошли на Кубани плодиться разные секты: хлысты, субботники, новопральцы и т. д.

      Прошло еще 20 лет. В 1907 году с полиции была снята обязанность вести борьбу с сектантами, и Духовному Ведомству пришлось назначить в станицу Уманскую уездного миссионера — молодого священника с академическим значком. Вот и начал этот миссионер вести борьбу с сектантством посредством проповедей, строго построенных на правилах богословских наук. Между прочим, этот высокоученый проповедник был неравнодушен к Л. Н. Толстому, Достоевскому и другим писателям, затрагивающим религиозные вопросы; и в каждой проповеди непременно пристегнет кого-либо из таковых, а уж Л. Н. Толстого — обязательно.

      Я в это время был участковым начальником. В страдную пору, чтобы не отрывать людей от работы, я старался, по мере возможностей, всякие дознания производить по воскресным и праздничным дням.

      Лето. Я в субботу прибыл в станицу Крыловскую. С вечера попросил хозяйку общественной квартиры (богомольную вдову-старушку) приготовить мне завтрак и чай пораньше, чтобы, по окончании литургии, быть уже в станичном правлении и работать без перерыва до 10-11 часов вечера.

      Сижу в столовой. Дверь в кухню приоткрыта. Входит какая-то старушка.

      — Здрастуйтэ, Юхымовна! Та з нэдилэю, будьтэ здорови!

      — Здрастуйтэ, Сыдоровна.

      Чмок, чмок, чмок. Целуются.

      — Це вы з церквы, Сыдоровна?

      — Атож. А вы, Юхымовна, чого це нэ булы?

      — Участковый прыихав: нияк низзя було. А хто служив: отэць Ликсандра чи отэць Мыколай?

      — Дэ там, Юхымовна! Из Уманьской мысынэр прыихав, так вин служив. Та було б тоби гарно! Голос такый тонэнькый, та прыятный; ну, прямо як той янгол! А як начав, Юхымовна, проповидь говорыты, так як по-пысаному; а сам и в кныжку нэ дывыться. Та всэ, Юхымовна, про товстых, та про товстых. А я дывлюсь на бабу Тырсыху, нэдалэко биля мэнэ стояла, тай думаю соби: будэ тоби, стэрво пузатэ, на тим свити: ач, якэ черэво найила!

      25 марта 1929 года

      журнал «ВК»

      № 32

      стр. 9-10




      Родина

      Люблю тебя, Кубань родная,
      Колыбель детства моего,
      Где моя юность золотая
      Прошла сном радужным давно;
      Где возмужалым я трудился,
      Народну ниву бороздя,
      Чтоб в души юные пролился
      Свет вечной правды, а не зла.
      Люблю тебя, страна родная,
      Как дети любят мать свою;
      Люблю, отчизна дорогая,
      Природу дивную твою:
      Равнины с пышными полями,
      И горы с вечными снегами,
      Их склоны с темными лесами,
      И моря шум, когда с гребнями
      О берег бьет оно волну.
      В горах истоки рек бурливы
      С разорванным, стремнинным дном,
      А в устьях их необозримы
      Приморски плавни с камышом;
      Твои высокие курганы,
      Поросшие степной травой, —
      Стражи давно забытой славы
      Героев старины седой;
      Степные балки с осокою
      С чуть-чуть струящейся водой,
      И крик перепелов зарею
      В траве, искрящейся росой;
      Спугнутой выстрелом далеким
      Крик белой чайки над водой,
      И жаворонка песнь, высоко
      Парящего в лазури голубой;
      Твои богатые станицы,
      Где в праздник колокольный звон
      Людей сзывает вереницы
      В святопрестольный Божий Дом.
      Увижу ль вновь я те картины
      Хотя б на склоне лет своих?
      Иль здесь погибну на чужбине
      Вдали от близких и родных?

      10 октября 1929 года
      журнал «ВК»
      № 45
      стр. 4




      По над Чорным морэм

      По над Чорным морэм
      Чорный ворон кряче.
      Кубань, повна жалю,
      За сынамы плаче.

      Сыны мои, диты мыли,
      Шо з вамы зробылы? —
      Як живэтэ, шо робытэ
      В далэкий чужини?

      Вы гадалы шо и справди
      Вам добра бажалы
      Лыхи оти зайды,
      Шо про рай крычалы.

      И шоб вас обдурыты,
      Волю обицялы,
      А як взялы зброю
      Ярма надивалы.

      Шоб казацька тая сыла
      Свий же стэп орала
      та злодиив — лыходиив
      Ласо годувала.

      * * *

      Орлы сызокрыли
      В хмарах дэсь клэкочуть —
      Козацькии рукы
      Роскуваты хочуть.

      Шоб иты та выручаты
      Братив из нэволи,
      Свий Край вызволяты
      Вид тяжкойи доли.

      25 октября 1928 года
      журнал «ВК»
      № 22
      стр. 5




      Дощечки

      (Быль)

      Жара. На небе ни облачка. Тишина полная. Покрытые пылью листья на деревьях и траве не шелохнутся. Пыль по дороге лежит толщиной вершка в три-четыре. По улицам станицы Павловской ни души: все в степи на молотьбе; а дряхлые старики и старухи, караулящие сады от налета десятников, дремлют под тенью какой-либо груши или яблони, увешанной сочными красивыми плодами, не раз привлекавшими внимание станичных хлопцев.

      В станичном правлении, в «присутствии», сидит всеми уважаемый атаман, урядник Лаврентий Степанович Быч. Высокого роста, с небольшой окладистой бородой, с умным и спокойным выражением лица, он внимательно просматривал лежащие перед ним бумаги, делая на некоторых пометки карандашом. Своим ровным и спокойным характером, распорядительностью, тактичностью и соблюдением общественных интересов он снискал себе доверие и уважение станицы, почему и был избран на второе трехлетие.

      В канцелярии сидел писарь по гражданской части Шутько, не имевший от рождения ни на руках, ни на ногах пальцев, но отлично писавший красивым почерком, и был, как говорится, делец по канцелярской части. Писарь по военной части, старик Тытаренко, с пробритым подбородком, знавший все приказы и распоряжения, относящиеся к снаряжению и обмундированию казаков с момента переселения черноморцев на Кубань, был как раз не в духе; щеголеватый и тщательно причесанный помощник писаря, два писарских ученика и дежурный урядник сидели тут же.

      Все они изнемогали от жары и очень часто поглядывали на часовую стрелку, которая, как на зло, очень медленно двигалась к цифре XII. Вдруг, дремавший на парадном крыльце правления дневальный внезапно нарушил тишину, царившую в станичном правлении, громким криком: «дежурный!»

      Все оторвались от бумаг, подняли головы, а дежурный, надевая на ходу папаху и оправляя портупею шашки, быстро выскочил в коридор.

      — Шо там такэ? — спрашивает он дневального.

      — Та он шось лэтыть на тройци.

      По улице, по дороге из станицы Уманской, действительно летела тройка. Две пристяжных, нагнув головы вниз и в стороны, неслись в карьер; коренной, с поднятой кверху головой, красиво загребал передними ногами; три колокольчика под дугой от быстрой езды не звонили, а как-то своеобразно жужжали. Все три лошади, темногнедой масти, были наши кубанские степняки, так называемой в простонародье «бурсаковской» породы, к сожалению, теперь исчезнувшей.

      За экипажем поднималось облако пыли, заслонявшее собою весь перспектив прямой улицы.

      — Це, мабуть, прыстав, — заметил дневальный.

      — Мабуть вин, — согласился дежурный и подошел ближе к ступенькам крыльца.

      Вот уже тройка поровнялась с Бабыкинской лавкой, но аллюра не уменьшала и, казалось, что она непременно проскочит крыльцо станичного прваления; однако, сильная и опытная рука ямщика сразу осадила всю тройку так, что коренник присел на задние ноги, а пристяжные, как бы прижались к оглоблям, и экипаж, сверх ожидания, остановился перед самым крыльцом правления. Пена, или, как у нас говорят, «мыло» падало с лошадей хлопьями. И не диво! Ведь от Уманской до Павловской 35 верст и пробежать такой перегон, да в такую жару, едва ли смогли бы так называемые «кровные», с метрическими записями своих предков.

      В тарантасе сидел становой пристав типа гоголевского городничего. Дежурный подошел с рапортом.

      — Атаман в правлении? — спросил пристав.

      — Так точно в правлении, ваше благородие!

      — Вызови его сюда.

      Через минуту на крыльце появился станичный атаман.

      — Ты циркуляр уездного начальника и мое предписание о пожарных дощечках получил?

      — Так точно получил.

      — А почему не выполнил?

      — Никак нет, ваше благородие, все дощечки нарисованы и розданы жителям, с приказанием прикрепить таковые на домах на случай пожара.

      — Недостаточно нарисовать и раздать, необходимо наблюсти, наблюсти нужно, батенька мой, чтобы распоряжения начальства выполнялись в точности. Ты вот в станице, в своей станице сидишь и ничего не видишь, а я раз проехал по одной улице и уже заметил, что на двух избах нет дощечек. Вот что значит, батенька мой, наблюдательность. Ямщик, у кого это, братец, нет пожарных дощечек? Перетякин или Передядкин, ты называл по фамилии, вот что соломенными ставнями окна позакрыты.

      — Перетятько, ваше благородие.

      — Да, да, у Перетяткина нет и рядом с ним у его соседа, сюда, поближе к правлению.

      — Це мабуть у Сороки, — заметил дневальный.

      — Вот видишь?! А ты говоришь мне, что все исполнено. Нет, батенька мой, учить вас, казаков, нужно, как служить то нужно. У меня, батенька мой, в Костромской губернии, где я служил раньше, на всякой избе были прибиты эти дощечки, как по шнурочку. Любо посмотреть было.

      — Ну, так вот что, атаман. Я поеду на общественную квартиру, закушу и немножко отдохну, а ты вызови этих самых лиц в станичное правление, а я на них протокол составлю за неисполнение распоряжений начальства, а мировой судья и упечет их по 29-й. А на тебя, батенька мой, атаману отдела донесу за бездеятельность. Поезжай-ка, братец (обращаясь к кучеру), к общественной квартире.

      Тройка тронулась. Все смотрели друг на друга с каким-то недоумением.

      — Ну, шо ж? Посылай, дижурный, вэрхового на стэп за Перетятьком та за Сорокою, — прервал молчание атаман.

      — Та воно, господын отаман, прыйдэться двох посылать, бо Перетятькова царына биля Бичевой балки, а Сорочина аж на Тихеньци.

      — Шо ж ты робытымэш? Колы двох, так и двох. Скачи враже, як пан каже.

      Минут через 15 со двора станичного правления выехали в разные стороны два казака.

      — За что это пристав кричал на вас? — спросил атамана местный приходской священник, живший по соседству со станичным правлением.

      — Да заметил, что на двух хатах не прибиты пожарные дощечки.

      — Какие дощечки!?

      — Пожарные.

      — Ничего не понимаю.

      — Да видите ли, отец Григорий, уездный начальник издал циркулярное распоряжение, чтобы на каждой хате были прибиты на видном месте дощечки с нарисованными на них на одной ведро, на другой грабли, на третьей вилы, топоры, лестницы и т. п. На случай пожара каждый домохозяин должен являться на пожар с тем предметом, который нарисован у него на дощечке.

      — Так, а если домохозяева у которых нарисованы, предположим, топоры, отсутствуют, тогда что? На пожар прибудут с ведрами, лестницами, а топора ни одного...

      — Дело не в этом, О. Григорий, топоры есть при пожарном обозе, а дело в том, что общество израсходовало около 100 рублей на эти дощечки, да вот посланы два казака на строевых лошадях в степь за нарушителями этого бесполезного распоряжения, теперь на полдня оторвутся от работы два домохозяина с рабочими лошадьми. Это начало. А дальше?

      Дальше вызов двух человек в станицу Уманскую к мировому судье, да переписки по этому делу — у нас в станичном правлении, у пристава, в уездном управлении, у мирового судьи и т. д. Если перевести все это на деньги, сколько все это будет стоить? А ведь, в сущности дело, как говорится, выеденного яйца не стоит, но об этом наше начальство, как видите, и не думает, ему лишь бы дощечки были прибиты на видном месте. Вот, мол, как мы заботимся о благе народа.

      Часам к 5-ти вечера в станичное правление явился становой пристав, где уже давно ожидали его Перетятько и Сорока.

      Усевшись за письменным столом в кабинете атамана, пристав приказал позвать обоих их к себе.

      — Вы получили пожарные дощечки? — обратился пристав с вопросом к вошедшим казакам.

      — Так точно получили, ваше благородие.

      — А почему не прибили на видном месте?

      — Никак нет, ваше благородие, воны булы прыбыти та бэсурськи диты познымалы, тай давай з ных хаткы робыть...

      Окончив протокол, пристав уехал. Через месяц Перетятько и Сорока были вызваны в станицу Уманскую к мировому судье, а станичный атаман получил от уездного начальника предписание «строго следить, чтобы пожарные дощечки были прибиты на видных местах каждой избы, а Бесура вызвать в станичное правление и предупредить, чтобы он внушил своим детям не трогать дощечек, иначе будет привлечен к законной ответственности».

      25 января 1931 года



      Весна

      Весна! Природа всюду оживает;
      От зимнего покоя проснуться все спешит;
      Земля наряд зеленый одевает;
      Приветливей и ярче солнышко блестит.
      Спешат на дальний север вереницы
      Пернатых странников из теплых стран;
      Туда ж летят и журавлей станицы,
      Где ширь степей — родной наш край.
      Везде и всюду все кругом ликует!
      В полях, в лесах весенний тихий шум гудит.
      Лишь эмигрант по родине тоскует,
      По ней страдает он, и плачет, и грустит.

      10 июня 1929 года


      «Казачки виноваты»

      В 1920 году, перед Кубанским десантом, мне пришлось быть в Керчи. Город переполнен, и мне с трудом отыскали квартиру у торговца-еврея, где уже было несколько человек, числившихся в Белой армии. Когда я вошел, то один из числа многочисленных постояльцев его, с отвислой губой и как бы рессорными ногами, грязный и крайне неряшливо одетый, но с погонами гвардейского ротмистра, бродил по коридору.

      Как новый «постоялец», я представился.

      — Ротмистр L-ского гусарского Ее величества полка князь N.

      — Очень приятно.

      — Так вы, значит, казак?

      — Да, кубанский казак, — ответил я.

      — Приятно, приятно, знаете ли, познакомиться с потомком славного Запорожья. Да-с, ваши казачки хорошо дерутся. Я, знаете ли, тоже имею немного малороссийской крови: бабка моя малоросска — княжна Кочубей. Говорю малороссийской, а не украинской, потому что слово «Украйна» придумано самостийниками. Никакой «Украины» не было. Были и есть: Велико-россия, Мало-россия и Бело-россия, а «Украйны» нет, а потому нет ни украинского борща, ни украинской колбасы, а есть малороссийский борщ и малороссийская колбаса. Хе-хе-хе-хе! Не правда ли?

      — Не знаю, ваше сиятельство, правда это или нет, но на Украине нет ни «малороссийского борща», ни «малороссийской колбасы», а есть только борщ и колбаса; слово «малороссийский» приложили к этим кушаньям москали. Слово «Украйна» придумано не самостийниками, как вы изволили сказать, а самим народом, так как во всех народных песнях воспевается не «Малороссия», а «Украйна»; и гетман Палий, решивший участь Полтавской битвы, назывался не малороссийским гетманом, а гетманом Левобережной Украйны. Скоропадский был гетманом Правобережной Украйны; а еще была так называемая Слободська Украйна. Словом, когда была только Московия, тогда была и Украйна, а когда Московия превратилась в Великороссию, то Украйну перекрестили в Малороссию. Как видите, ваше сиятельство, Украйна как будто бы и была.

      — Может быть, может быть. Я, знаете ли, не спорю, так как этим вопросом дальше малороссийского борща и колбасы не интересовался.

      — Что же вы, князь, не на фронте?

      — Да, знаете ли, я в Европейской войне принимал участие, а в гражданской все больше по административной части, последнее время был уездным начальником в Ставропольской губернии. Быть в каком-либо армейском полку и подчиняться, знаете ли, какому-либо армейскому полковнику, я считаю для себя неудобным; а гвардейских частей, как видите, пока еще очень мало и нет подходящего для меня места. Так вот я и состою в резерве.

      Вот, как ваши казачки не подгадят, да погонят красных, так я уж тогда никак не ниже вице-губернаторского места себе потребую. Да не где-нибудь там в Уфимской или Вятской губернии, а на юге, где-нибудь в Малороссии или Крыму. Ведь я, знаете ли, стаж по администрации имею порядочный, и на должность уездного начальника уже не пойду, нет, извините.

      Ведь я еще человек молодой, мне всего 42 года! Это я тут в тылу распустился, а дай мне в руки дело, так вы меня через день не узнаете. Да-с!

      — А, здравствуйте, Мария Осиповна! Извиняюсь.

      И заковылял мой князь навстречу вошедшей даме.

      «Боже мой!» — подумал я, — «да неужели же все эти дегенераты опять будут «управлять?»

      Прошло пять лет. Судьбе угодно было бросить нас не на север, в Уфимскую область, а на юг — в Болгарию.

      В 1925 году мне пришлось побывать в Новой Загоре в общежитии инвалидов. Смотрю: с жестяной чашечкой, в грязной американской пижаме идет за похлебкой знакомый мне по Керчи князь. Губа еще больше отвисла, а лысина, которую он в Керчи тщательно скрывал «внутренним займом», засветилась во всю.

      — Здравствуйте, князь!

      — Здравствуйте, здравствуйте.

      — Что, узнаете меня?

      — Как же! Кажется, в Керчи познакомились.

      — Да, да. Как поживаете?

      — Как видите — незавидно.

      — А как насчет вице-губернаторства?

      — Во всем ваши казачки виноваты, — с укоризной сказал мне князь и поковылял дальше…

      10 января 1929 года



      Пауки

      (Недавнее прошлое)

      Еще в юности меня интересовал вопрос: почему на Кубани вся торговля была в руках армян и великороссов? Редко, редко в какой станице откроет, бывало лавчонку казак; да и то 90 % таких торговцев-казаков через пять-шесть лет превращало свое торговое заведение или в амбар, или под жилое помещение, или просто заколачивало и бралось за плуг. И только в девяностых годах, когда я состоял членом совета Камышеватского ссудосберегательного товариществава и по делам его бывал в Екатеринодарском отделении государственного банка, мне удалось узнать в этом учреждении кое-что по интересовавшему меня вопросу. Кроме того, приходилось слышать и рассказы стариков — как богатели на Кубани торговцы-москали.

      И вот из этих двух источников и личных моих наблюдений я, как мне кажется, и узнал причину этого явления.

      Прежде всего я должен сказать, что у казаков-черноморцев, за редким исключением, есть какое-то органическое отвращение к торговле. Явление это, по всей вероятности, наследственное; так как предки черноморцев — запорожцы — считали торговлю самым позорным занятием. Доказательством этого служит картинка, которую не раз приходилось мне видеть в домах старых панив. На этой картине нарисован сидящий по-турецки запорожец, и под ним надпись: «Хоч дывысь нэ дывысь, та ба, нэ вгадаешь. Видкиль родом и як звуть нэ чичирк нэ скажешь... чим хочеш, тым и называй, абы нэ крамарэм, бо за це полаю».

      Так вот как хочешь называй запорожца, за это он не обидится, но если назовешь крамарем, сиречь торговцем, то за это он обругает. Как видно, уж больно обидное было слово — торговец.

      Так вот с одной стороны из казаков выходили плохие торговцы, а с другой — сильные конкуренты в лице армян и великороссов; первые умело пользовались дешевым кредитом из государственного банка, а вторые доверчивостью зажиточных казаков-труженников.

      Главной задачей государственного банка было развитие торговли и промышленности, а поэтому ссуды выдавались купцам, фабрикантам и землевладельцам-собственникам; следовательно, казаку, неимеющему собственного участка земли, никоим образом нельзя было пользоваться кредитом из государственного банка. Купцам, фабрикантам и землевладельцам выдавались ссуды по постановлениям особого совещания каждого отделения государственного банка. В это совещание, кроме управляющего отделением банка и чиновников, входило несколько человек из крупных торговцев-купцов, фабрикантов и землевладельцев.

      В Екатеринодаре крупные торговцы-купцы были преимущественно армяне: Тарасовы, Богарсуковы, Хачадуровы, Демержиевы и т. д. Вот они-то главным образом из года в год и входили в состав совещания.

      По станицам Черномории были торговцы армяне мелкого калибра, забиравшие товары у тех же Тарасовых и Богарсуковых.

      Вот эта мелкота, чтобы пользоваться дешевым кредитом государственного банка, выбирала из своей среды (нередко от трех-четырех станиц) более зажиточного торговца и сообща платила за него гильдейский взнос. Таким образом, какой-нибудь Хачетуров делался купцом.

      Приблизительно в апреле месяце вновь испеченный купец являлся в Екатеринодар и подавал в отделение Государственного банка векселя для учета и другие документы с просьбой выдать ему на год 20—30 тысяч рублей ссуды, на торговлю; само собой разумеется, переговоривши предварительно с членами совета — своими соотечественниками — Тарасовыми или Богарсуковыми. Благодаря последним он в мае месяце получает просимую ссуду не дороже 9—10°/о годовых. Привозит деньги в станицу и делит между своими коллегами пропорционально взносу каждого за гильдейское свидетельство.

      Получив от «купцам» 3—4 тысячи рублей, какой либо Тухманов привозит их в станицу, где имеет лавчонку, и поджидает клиентов.

      В те времена ни сенокосок, ни жаток не было; трава и хлеб убирались пришлыми «рассейскими» мужичками, которым, хоть умирай, а деньги плати сейчас же по окончании работы. Поэтому каждый домохозяин старался запастись деньгами на «косовицю».

      Думал казак продать на Троицкой ярмарке корову, а она заболела. Что делать. Откуда денег взять на косовицу? А время не ждет. Вот и идет казак к Тухманову.

      — Здрастуйтэ, Тарас Григорович!

      — Здрастуй Стэпанэ. Шо скажеш хорошого?

      — Та шо ж його доброго сказаты? Я до Вас, Тарас Грыгоровыч, с просьбою.

      — Шо такэ?

      — Дайтэ грошей на косовыцю.

      — Скилько?

      — Та рублив 50.

      — Добрэ, можна. Колы отдасы?

      — Та зараз писля молотьбы.

      — Добрэ. Тилькы заплатыш мэни за 50 рублив проценту 2 рубли за тры мисяци та прывэзэш мишок пшеныци та хоть нэвэлыкый виз сина. Поняв?

      — Та то ничого, Тарас Грыгоровыч, куда ж динэсся, добрэ...

      — Ну, так иды в правлэние и пыши вэксиль на 100 рублив.

      — Та на шо ж на 100? Я ж просю тилькы 50?

      — А ты дурный, — ничого нэ понимаеш. Я дам тоби 48 рублив, а ты мэни отдасы 50, мишок пшеныци и виз сина; це як отдасы гроши и всэ другэ до Сэмэна (1-го сентября). А як нэ отдасы, то я тоди твий вэксиль пэрэдам мыровому, шоб вин прысудыв с тэбэ 100 рублив. Це так, за для страху. Шоб у срок гроши прынис. Поняв? Це комэрция.

      — Та поняв то я поняв, та якось воно того...

      — Ничого Стэпанэ, нэ бийся! Всэ будэ добрэ. По Божому.

      Почухав Степан потылыцю и пишов у правлэние пысать вэксиля. Пришлось и в правлении заплатить двугривенный за бланк и «труды».

      Вручив вексель Тухманову и получив от него 48 рублей, пошел Степан домой. По дороге встретил кума.

      — Здоров, Стэпанэ!

      — Здоров.

      — Дэ це ты ходыв, шо в черкесци?

      — Та ходыв у правлэние вэксиля пысать: позычив у Тухманова 50 карбованцив.

      — Ну, шо ж? Дав?

      — Та дав спасыби йому.

      — От ба! Як там нэ кажи, а Тарас Грыгоровыч чоловик гарный: выруча нашого брата. Тухманов же в это время ведет точно такую же беседу уже с Петром. И к Тройце все 4 тысячи розданы.

      К 1-му сентября Тухманов почти все розданные деньги собрал (два-три неоплаченные векселя предъявлены подлежащему мировому судье); во дворе его красуется два стога сена, а в амбаре полон закром пшеницы. Таким образом, за три месяца Тухманов взял за 50 рублей — 2 рубля деньгами, мешок пшеницы 2 пуда — 1 р. 60. к. и воз сена — 3 руб., а всего 6 руб. 60 копеек, т. е. больше чем 52% годовых.

      На собранные с должников деньги Тухманов к осеннему сезону у того же Тарасова или Богарсукова покупает товару и делает первый торговый оборот; к рождественским праздникам второй и к пасхе третий. Следовательно, и на этом деле он зарабатывает чистых не меньше 30%.

      К концу апреля Хачетуров, получив от своих коллег деньги, своевременно, и иногда и до срока, вносит их в отделение Государственного банка, а недели через две опять берет, и «обороты» начинаются вновь.

      В общем итоге русское государство, помогало армянам сдирать с казаков 80%, из которых 10% шло в казну, а 70% в карманы армянам. Это на законном основании.

      И только в 90 годах, когда по станицам появились первые ссудо-сберегательные товарищества, «обороты» армян стали падать, так как Государственный банк, правда, с большой натяжкой, но все же начал выдавать ссуды Товариществам, а последние казакам-хлеборобам.

      * * *

      До восмидесятых годов на Кубань в конце лета приходило из центральной России много коробейников, или — как их называли на Кубани — крамарей. Некоторые из них приходили в известный район станиц несколько лет подряд, заводили знакомства, пока, наконец, не оставались в какой-либо станице на постоянное жительство и открывали мелкую торговлю; но коробки своей пока не бросали и в конце лета и осенью ходили по станице.

      Лица эти очень быстро узнавали население станицы, в особенности материальное благосостояние обывателя, так как на деньги зажиточных казаков они впоследствии и богатели.

      Наметив себе жертву, какой-либо Авил Акакиевич Хренов заходит с коробкой во двор зажиточного казака, где идет работа на току среди двора.

      — Здравствуйте, Петр Емельянович! Здравствуйте, милые труженики! Бог помочь! Слащавым голоском начинает наш Хренов, скинув шапку и низко кланяясь.

      — Здоров, здоров! Чого це ты прыйшов? Все одно ничого купуваты нэ будэмо. Бачиш, — николы.

      — Да разве, Петр Емельяныч, только ради торговли и заходят. К хорошим людям и так зайти приятно. Отдохнуть маленечко, да умных речей послушать, садясь на какой-либо пенек или «прызьбу» поет Хренов, сваливая с плеч коробку.

      Девчонки и мальчики обступили коробейника и с любопытством посматривают и на коробку, и на длиннобородого коробейника.

      — Это твои, штоль, будут? — Спрашивает Хренов указывая на детвору.

      — А то ж чии? Хлопчик бильшенькый — мий сын, самый наймэнший, а ти дрибьязок — онукы.

      Хренов начинает развязывать свою лубочную коробку.

      — Та я ж тоби кажу, шо ничого купуваты нэ будэмо. За для чого ж ты розьязуеш?

      — Да что ты такой сердитый, Петр Емельяныч? Аль не с той ноги обулся? Пусть детвора то на товар поглазеет. Для них ведь это поди как антиресно!

      Порылся Хренов в коробке, достал два медных крестика и два таких же образочка и одарил ими детвору: крестики дал мальчикам, а образки — девочкам.

      — Носите, деточки, на здоровье. Богу молитесь да родителей почитайте.

      Поговорив еще немного с хозяином об урожае, Хренов собрал коробку и, пожелав всех благ хозяину и всей его семье, ушел.

      Через недельку опять зашел. На этот раз он был принят более миролюбиво и ему удалось кое-что продать; при чем продал он очень дешево и под конец подарил хозяйской дочери-подростку дешевенькие сережки.

      По уходе Хренова начался разговор о купленных дешево вещах и о подарке.

      — От дывысь! Хоч и москаль Вавилка, а чоловик гарный, — сказал в заключение хозяин.

      В ближайший праздник Хренов, сидя в своей лавчонке, зорко следит за идущим по улице из церкви народом. Увидя Петра Емельяновича Верныгору, он зазывает его в свою лавчонку, а потом и в комнату, непосредственно примыкающую к лавочке. В комнате приготовлены водочка, закусочка и шипящий самовар.

      После трех-четырех рюмок и приличествующего к праздничному дню разговора, Хренов со вздохом начинает подходить к цели.

      — Да, Петр Емельяныч! В этом году Господь, по своей милости к нам грешным, хлебушко зародил в изобилии.

      — Та, слава Богу, цей рик люды хлиба намолотять нимало.

      — Вот и я, Петр Емельяныч, думал свою торговлю к осени расширить, мануфактуры прикупить, да деньжонок нет.

      — И нэ кажить, Вавила Акакович! И дэ воны гроши подивалысь? От и у мэнэ? Нэма, хоч плач.

      На этот раз «деловой» разговор на этом и окончился.

      В следующий праздник та же история; но только после 5—6 рюмок выпитой водочки наш Вавил Акакиевич самым сладчайшим голоском вдруг обращается к Вернигоре:

      — Эх, Петр Емельяныч, стар уж я становлюсь: тяжело коробку то с товаром носить. Задумал я, Петр Емельяныч, лошадку купить да в развоз торговлю повести. Дело весьма хорошее, да деньжонок у меня маловато. Не дадите ли Вы мне, Петр Емельяныч, рубликов 300 в займы? Век буду за Вас Бога молить!

      — Та шо це Вы, Вавил Акакович? Господь з Вамы. Дэ в мэнэ таки гроши?

      — Ну, Петр Емельяныч, Вам то уж грех на Бога роптать на безденежье: ведь Вы недавно 80 валахов продали, кажись, по шесть с полтиной.

      — Э... э... та воно... того... хоч и продав, та и дирок багато на ти гроши. От сынови трэба послать...

      — Ну, что же? Хватит и сыну послать и мне дать, а уж я Вас во как отблагодарю!

      — Та воно того... та якось...

      — Ведь у Вас, Петр Емельяныч, деньги без движения лежат, а я их в оборот пущу, копеечку на них заработаю. Ведь вот и в святом евангелии, в притче о талантах, сказано, что грех капиталы без движения держать, — продолжает напевать хитрый Хренов, а сам в это время подливает в рюмку Вернигоре.

      — Так, так, Вавил Акакович, грих, грих, — начинает поддакивать раскрасневшийся Вернигора.

      — Вот то-то и есть! А уж я Вам, дорогой мой, во всякое время в прыгодэ стану!

      Наконец, выпив еще две — три рюмки «очищеной» и выслушав еще несколько доказательств о греховности держать деньги спрятанными, Вернигора достал из-за голенища грязную тряпку, достал из нее три радужных и вручил таковые Хренову.

      — Нати. Та глядить никому нэ кажить про це дило.

      — Не беспокойтесь, Петр Емельяныч, никому не скажу; вот те крест!

      Радостно проговорил Хренов, пряча деньги в свой бумажник.

      — Так, ото ж, дывыться!

      — Хорошо, хорошо, Петр Емельяныч. А уж ежели Вам понадобится какого товару, то пожалуйте; берите как у себя дома; лишнего не положим, по своей цене для Вас отпускать будем.

      Через месяц заходит Вернигора с женой в лавочку к Хренову; набрал разного товару рублей на 10.

      — Вы ж, Вавило Акакович, запышить там. Бо зараз у мэнэ грошей нэма.

      — Хорошо, хорошо, Петр Емельяныч, не беспокойтесь, запишем.

      Месяца через два заходит Вернигора к Хренову и просит у него рублей 15 деньгами.

      — С удовольствием, Петр Емельяныч. Берите как у себя в кармане.

      Таким образом, то деньгами, то товаром, Вернигора года за полтора отобрал рублей двести.

      В один из праздничных дней заходит Вернигора к Хренову.

      — А давайтэ пощитаемось, Вавило Акакович, скилькы там забрано та скилькы осталось, бо мэни грошенят трэба.

      — С удовольствием, Петр Емельяныч. Заходите в комнату.

      После закуски с выпивкой Хренов начинает щелкать счетами.

      — Так вот, в общем итоге, и товаром, и деньгами, забрано 247 р. 48 копеек. Следовательно остается доплатить Вам 52 руб. 52 коп.

      — Так як же це так? А я щитав так рублив на двисти нэ бильше.

      — Нет, Петр Емельяныч, по книге так значится.

      Вы должно быть запамятовали. Вот слушайте. И начинается чтение перечня забранного товару и денег. На одном из пунктов забора товару Вернигора вдруг задает вопрос:

      — Так це Вы кажетэ стара моя бэз мэнэ брала?

      — Да, да, Петр Емельяныч.

      — Ач, падлюка стара, скилькы набрала! Ну, прыйду додому, так я ж ий дам платкив кышимировых.

      Получив 52 рубля 52 копеек, Вернигора зашел в духан, выпил еще немного и пошел домой «рассчитываться» с ни в чем неповинной «старой», которая никаких «кышимировых» платков у Хренова не брала.

      А Хренов? Хренов перечеркнул забор Вернигоры, пересмотрел заборы других клиентов, подобных Вернигоре, потер от удовольствия руки и пошел во двор посмотреть на свою сытую лошадку; так как благодаря «вернигорам», он давно уже забросил коробку и развозит товар по станице на повозке, меняя таковой преимущественно на зерновой хлеб. Последний способ торговли был самый выгодный.

      Лет через 10—15 у Хренова уже не лавчонка, а лавка на целый тес и большой дом под железной крышей. В дни именин у него в гостях и священник, и учитель, и атаман; он уже давно состоит почетным блюстителем местного училища, за что и награжден серебряной медалью с надписью «за усердие». У Вернигоры же старенькая хата как будто стала еще ниже. Старшего сына выделил на свое хозяйство, взял план на второго сына, а третьего готовит к выходу на службу. Благодаря «справке» сыновей и уменьшению паевых наделов, овцеводство пришлось ликвидировать.

      Как же реагировало на все это наше начальство? Да никак! Мне кажется, что оно за редким исключением над материальным благосостоянием казака и не задумывалось.

      Уездные начальники (тогда еще были таковые) «предписывали», становые пристава по станицам разъезжали да на атаманов кричали; а наказные атаманы, атаманы отделов и начальство второочередных полков строго заботилось об исправном выходе казаков на службу: браковали лошадей и снаряжение. Полковое начальство подвергало неисправных казаков аресту, посылая их для отбытия наказания в другие станицы, а атаманы отделов подвергали аресту станичных атаманов. И каждый из начальствующих лиц старался выслужиться за счет казака. А как отражалось это выслуживание на казачьем благосостоянии, до этого никому никакого дела не было.

      10 марта 1930 года



      Я.И. Лопух

      3 апреля (21 марта по старому стилю) исполняется 60 лет нашему сотруднику Якову Ивановичу Лопуху. Поздравляя Лопуха Я. И. с таким почтенным юбилеем и желая ему много сил и здоровья на трудном эмигрантском пути, мы позволим себе хотя бы в самых общих чертах познакомить читателей «Вольного Казачества» с прошлым нашего юбиляра.

      Родился Я. И. Лопух 21 марта (по ст. ст.) 1871 года в станице Старо-Мышастовской, на Кубани, в простой и бедной казачьей семье. В детстве, пася телят или лошадей на станичной толоке, молодой казаченок любил сидеть на «Козачий» або «Высокий» могыли и любоваться степным простором, далекой синевой закубанских гор и слушать казачьи песни.

      По окончании начального училища, начал ходить в станичное правление учиться «писареватьм». В 13 лет Я. И. Лопух получал уже за писарство по 5 руб. в месяц. Будучи «писарчуком», несколько раз пытался поступить куда-либо на службу: или в почтовое ведомство, или в окружной суд канцелярским служителем (писарем), или на железную дорогу...

      Но, тщетны были такие попытки, никак они ему не удавались: казаков в «учреждения» принимали неохотно. Когда, например, молодой Лопух лично подал докладную записку начальнику Екатеринодарской почтово-телеграфной конторы Медведеву, последний ответил ему: «У казаков есть земля, обрабатывайте землю, а в почтовое ведомство надо пристраивать безземельных крестьян да мещан».

      В 1891 году Я. И. Лопух поступил в фельдшерскую школу при Екатеринодарской Войсковой больнице, но за «громкое» поведение (несмотря на даже «громкие» успехи) был из школы исключен и командирован на службу простым казаком в 1-й Черноморский полк. Службу окончил в 1898 году вахмистром.

      В октябре 1898 года Я. И. Лопух выдержал экзамен на звание учителя начального училища с правом преподавания в двухклассных училищах, а в январе 1899 г. был назначен учителем в Гурийское одноклассное училище. В феврале того же года Я. И. написал первый свой рассказ «Похороны учителя», который и был напечатан в Кубанских областных ведомостях.

      В сентябре 1899 г. Я. И. Лопух был переведен 2-м учителем в Камышеватское двухклассное училище, где позже был и заведующим тем училищем. В ст. Камышеватской Я. И. прослужил 10 лет. Все это время он принимал деятельное участие в организации и в управлении местного ссудо-сберегательного товарищества. В 1909 г. Камышеватское двухклассное училище было преобразовано в городское, а Я. И. Лопух был переведен заведующим Копанским 2-х классным училищем.

      В 1911 году Я. И. переходит на службу в Управление Ейского отдела, где исполняет должности: младшего делопроизводителя, участкового начальника, помощника адъютанта и старшего делопроизводителя.

      1917 год застал Я. И. в должности участкового начальника. 6 августа 1917 г. собранием уполномоченных станиц Ейского отдела он был избран членом Кубанского Областного Продовольственного Комитета.

      Осенью 1917 г. Атаманом Ейского Отдела в станице Уманской был созван казачий съезд. Съехались представители всех станиц Ейского отдела. В целях объединения казачества для борьбы с надвигающимся большевизмом, было решено организовать «казачий союз». Председателем правления союза был избран генерал П. И. Кокунько, а Я. И. Лопух — его товарищем. Правление союза начало было издавать и свою газету «Голос Уманского Коша», в которой Я. И. Лопух принимал самое деятельное участие...

      Дальше — война, эвакуации, эмиграция... 10 лет эмиграции — десять лет упорного труда и борьбы за существование. Но, не единым хлебом жил тяжкие годы изгнания Яков Иванович... А когда повстало Вольное Казачество, Я. И. Лопух примкнул к вольно-казачьему движению, став постоянным сотрудником нашего журнала. До 1937 года был почетным председателем Союза казаков националистов в Болгарии.

      Дай же Бог, чтобы Я. И. Лопух в полном здравии своих сил вернулся еще на свою освобожденную, любимую им Кубань и там послужил казачьему делу.

      25 марта 1931 года



      Я.И. Лопух на сайте slavakubani.ru

      Лопух Яков Иванович (3.04.1871 – не ранее 1945) – литератор казачьего зарубежья. Родился в ст. Старомышастовской в бедной семье. Окончил начальное станичное училище. Из Екатеринодарской фельдшерской школы при войсковой больнице, куда поступил в 1891 г., отчислен за «громкое» поведение и командирован в 1-й Черноморский полк, службу в котором закончил вахмистром в 1898 г. В этом же году сдал экзамен на звание учителя начального училища. Педагогическую деятельность начал в Гурийском одноклассном училище. В 1899 г. в «Кубанских областных ведомостях был опубликован его первый рассказ «Похороны учителя». Позднее работал в Камышеватском и Копанском двухклассных училищах. С 1911 г. служил делопроизводителем в управлении Ейского отдела. В 1917-м он уже участковый начальник, 6 августа 1917 г. избран членом Кубанского областного Продовольственного комитета.

      Осенью в разгар революционных событий в станице Уманской состоялся казачий съезд, на котором был создан «Казачий союз», призванный организовать борьбу против надвигавшейся большевистской опасности. Его возглавил атаман отдела генерал П.И. Кокунько, а его товарищем (заместителем) избран Я.И. Лопух. Оказавшись в эмиграции, писатель примкнул к вольноказачьему движению, издававшему в Праге журнал «Вольное казачество», на страницах которого опубликованы многие его рассказы, очерки и публицистические статьи: «Козача могила», «Кубанская старина и новина», «Пауки» и др.

      Источник

    главнаябал.-рус.рус.-бал.бал.-адыг.бал.-арм.уникальные словасленгстаровыначастушкиюморюмор-2юмор-3юмор-4юмор-5юмор-6поговорки (А-Ж)поговорки (З-Н)поговорки (Н-С)поговорки (С-Щ)поговорки (Э-Я)тостыкинотравникссылки на сайтыссылки на сайты-2тексты песенкухняпобрехенькискороговоркиприметыколядкитекстытексты-2стихистихи-2мульты и игрыспискизакачкисказкиГейман А.А.Горб-Кубанский Ф.И.Доброскок Г.В.Курганский В.П.Лях А.П.Яков МышковскийВаравва И.Ф.Кокунько П.И.Кирилов ПетрКонцевич Г.М.Куртин В.А.Шевель И.С.Мащенко С.М.Мигрин И.И.Воронов Н.Золотаренко В.Ф.Бигдай А.Д.Попко И.Д.Мова В.С.Первенцев А.А.Скубани И.К.Кухаренко Я.Г.Серафимович А.С.Канивецкий Н.Н.Пивень А.Е.Радченко В.Г.Трушнович А.Р.Филимонов А.П.Щербина Ф.А.Воронович Н.В.Жарко Я.В.Дикарев М.А.Лопух Я.И.Якименко Е.М.Рудик Я.К.Чепурной С.И.Руденко А.В.